home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 5

Очнулся Бурцев в ту же секунду. Так ему показалось. Гдето на периферии сознания промелькнуло сожаление о разбитой башенке. Всетаки музейный экспонат, как ни крути. Наверное, уникальный, наверное, представляет какуюникакую ценность, а он ее так вот лихо – дубинкой, да вдребезги. Потом Бурцев открыл глаза. Смутное чувство вины пропало. Возвращались другие чувства.

Да, пожалуй, не секунду он был в беспамятстве. Отключился в полночь, а сейчас над ним дневное небо.

Бурцев лежал на спине. В антрацитовочерной, щедро разбавленной лужами жирной грязи. Редкие облака плыли по изумительно чистому небосклону. И что же не так? Что?! Облака необычайно красивы. Взбитый зефир, залитый в причудливые формы. Жаль, нельзя так вот лежать и восторгаться ими всю оставшуюся жизнь. Пора спускаться на грешную землю.

Проклиная неудобный броник и рискуя глотнуть ненароком отвратительной жижи, Бурцев тяжело перекатился на бок. Внизу хлюпнуло, чавкнуло. Ну и мерзость… В Нижнем парке ничего подобного не было.

Он встряхнул головой. Вроде все на месте – и голова, и шлем с треснувшим забралом. Рукиноги тоже в порядке. Правая кисть все еще судорожно сжимает дубинку. Потребовалось некоторое усилие, чтобы расцепить собственные пальцы. На левой руке, как и прежде, болтается щит. Только вот в ушах шумит. И ощущение – странное, неприятное. Незнакомое.

Всетаки случилось чтото… Чтото особенное, чего быть не должно. И не с кемнибудь, а именно с ним случилось – с Василием Бурцевым.

Контузия?

Блуждающий взгляд вырвал деревянное колесо, чуть ли не по самую ось увязшее в чавкающем киселе. И еще одно колесо… Такое же перепачканное. Всего колес было четыре, а над ними возвышалась заляпанная… повозка, что ли? Ну и бред! Не на телегах же их атаковали скины! И куда подевался асфальт, о который его чуть не размазало взрывом. И почему в голе зрения до сих пор не попали парковые деревья. Где ребята из его отделения? А непроглядный дым, от которого было не продохнуть?

Он вновь – обессиленно и со смачным плюхом откинулся на спину. Таких «куда», «почему» и «где» казалось много, слишком много. Достаточно, чтобы сделать определенные выводы. И Бурцев их сделал.

– Нет, Васек, не надейся, никакая это не контузия. Тут дело посерьезнее будет. Психическое расстройство чистой воды – вот в чем фишка. Галлюцинации. Реактивный психоз или что там еще… Хорошенько же тебя шандарахнуло. В город, наверное, уже войска вводят, а ты лежишь посреди Нижнего парка да блаженствуешь – облачка считаешь. Дослужился, блин… Уж лучше бы на парадных лошадках катался в конвой милиции.

Откудато доносился отдаленный гул, похожий на шум голосов. Слабое эхо реальных событий, которое кце улавливает его травмированный мозг, или очередная галлюцинация – слуховая? Выяснить можно только одним способом. Ухватившись за ближайшее колесо, Бурцев начал подниматься.

Получилось не сразу: руки срывались с осклизлого дерева, жирное чавкающее месиво облепляло ноги. Отвратительная правдоподобность – совсем уж не погаллюциногенному. Но придать себе вертикальное положение сейчас наипервейшая задача. Валяться в луже, как ни крути, – занятие, более подходящее для свиней.

Ноги наконец обрели былую крепость – он встал. И едва удержался от соблазна немедленно плюхнуться обратно. Бррр! Ударивший изза телеги свежий ветерок тоже не казался плодом больного воображения.

После влажной грязевой ванны он студил вполне ощутимо. До слез из глаз.

Бурцев поежился. Прямо скажем – не Африка. Но когда успело похолодать? Или пока он был в отключке, его зачемто переправили в другую климатическую зону? Что тут за странный сезон? Слякотная зима? Поздняя осень? Или… Бурцев проморгался, смахнул вышибленные бодрящим ветерком слезы и смог наконец как следует оглядеться вокруг. Весна! Причем в полном разгаре.

Ничего хотя бы отдаленно напоминающего Нижний парк. Все иначе. Больше, чем просто иначе. Справа – речушка. Слева – набухшая почками рощица, переходящая в густой лес. Сзади – холм, там сквозь стаявший снежок уже пробивается молодая травка. Впереди – еще холмик, поменьше. Идиллическую картину портила только расквашенная множеством колес дорога. Жирной черной змеюкой она сползала с одной возвышенности и, мудрено извиваясь, поднималась на другую.

На обочине валялись камни, скатившиеся в незапамятные времена с какогото из холмов. Нет, не камни даже – огромные выщербленные глыбы, этакие неподъемные кубики для неведомого циклопического сооружения. Или всетаки ведомого? Опять пресловутые башни перехода?

Бурцев стоял аккурат меж двух холмов, на краю пестрого притихшего табора. Повозки, брошенные на дороге, сгрудились в беспорядочную кучу. Неказистые груженные какимто барахлом крестьянские телеги. Впрочем, выделялась среди них одна – в авангарде изломанной колонны. Крытая, яркая с высокими деревянными бортами, расшитая и размалеванная невесть чем. Орлы, что ли? Или грифы? Нет, всетаки орлы – с короной и распростертыми крыльями. Белые коронованные орелики на красном фоне.

Сзади – опущенный полог медвежьей шкуры, спереди – место для возницы. Нет, не карета, конечно, но явно побогаче остальных повозок. И лошадки впряжены – загляденье – не то что полудохлые клячи вокруг. Целых четыре здоровых ухоженных и сытых коняги. Двух из них – пегую и гнедую – можно хоть сейчас под седло ставить.

Кстати, это средство передвижения, в отличие от других телег, охранялось: Бурцев приметил пару вооруженных стражей. Но чем вооруженных! Диковинные топоры на длинных рукоятях и с широкими лезвиями. Дрова такими рубить – замаешься, а вот голову снять с плеч – запросто. Прямотаки музейные боевые секиры. Но если б только они…

Оба охранника в кольчугах. На головах – стальные шлемышишаки, вроде «Ската», только без матерчатой обшивки. У каждого – по большому четырех угольному щиту в левой руке: добротная деревянная основа, обитая толстой кожей и усиленная металлическими полосами. Такой щит мало в чем уступит омоновскому.

Стоп… Топоры? Кольчуги? Шлемы? Щиты? Это что же такое получается, господа хорошие?! Кино тут снимают, что ли? Или в самом деле… тихо шифером шурша, едет крыша не спеша? В киношную версию происходящего хотелось верить больше. В собственное сумасшествие не хотелось верить совсем. Но все шло к тому. Или к башням перехода? Мысли о них настойчиво лезли в голову. Бурцев так же настойчиво гнал из памяти дикую сцену в парке. Подумаешь, полная луна! Подумаешь, бормочущие медиумы! Подумаешь, светящийся круг на асфальте…

Глубокий вдох. Помогает от паники – проверено, а сейчас главное – не запаниковать. Второй вдох, третий… Дышал он до полного кислородного одурения.

Потом как следует ущипнул себя. Больно! Страх перед осознанием своего безумия ушел. Вопросы остались.

Самый важный из них: если все это действительно затеяли киношники, то на кой им понадобилось вывозить из Нижнего парка потерявшего сознание милиционера? Чтобы в качестве декорации бросить в грязь под колеса допотопной телеги? Хороша, блин, декорация: боец ОМОНа в историческом фильме. Или тут «Янки при дворе короля Артура» на новый лад снимают? Сейчас и не такие извраты в моде. Но все равно… Киношники, даже самые что ни на есть авангардные, не рискнули бы топить сотрудника милиции в грязи. Дождались хотя бы, когда он придет в себя, объяснили, что к чему…

Бурцев с трудом оторвался от ряженых стражников. Нет ли тут граждан в более приличной и привычной глазу одежде? Должны же гдето поблизости ошиваться режиссеры, ассистенты, операторы, осветители, девочкимальчики на побегушках и прочая суматошная братия, без которой не обходится ни одна съемка.

Братии не было. Нигде. Не было и камер. И машин с горделивыми кинокомпанийскими надписями вдоль бортов. Зато массовочку сюда нагнали – не хухрымухры.

Кроме двух воинов со старинными боевыми секирами, в поле зрения то и дело попадался убогий народец. В телегах среди замызганных тюков тихонько копошились женщины с детишками, которых Василий по ошибке тоже принял поначалу за невзрачные баулы. От поклажи веяло нищетой, от детей – болезнями и голодом, а худые изможденные женщины в перепачканных драных одежках глядели заплаканными невидящими глазами. Притихшие, настороженные, испуганные, выжидательно молчаливые статисты в телегах – все, от мала до велика – играли свою роль великолепно, правдоподобно. Даже холодок по коже. И не в гриме, не в актерском мастерстве дело. Никакой гример и никакое сценическое искусство не способны заставить актеров преобразиться в такое. Особенно детей.

Бурцеву стало тревожно. Есть подозрение, что вовсе не киношное лицедейство его окружает, а коечто пореальней. Удручающедавящая атмосфера странного табора слишком осязаема. Жутковатое здесь снималось кино. Кино без камер и режиссеров. Кино, где даже за кадром актеры играют ТАК… живут ТАК… Кино ли?!

Но какого тогда, спрашивается, здесь происходит? Не толкиенисты же и не члены клуба исторической реконструкции довели своих жен и детей до такого состояния, чтобы создать соответствующий антураж для очередных игрищ. И еще вопросик: куда подевались мужики? Кроме тех двух грозных типов с топорами, Василий пока их не видел. Но слышал отдаленный гомон мужских голосов.

Он обошел несколько телег. Ага, вот они, голубчики! Столпились у реки, обступили какогото всадника и орут, орут почем зря. Приветствуют, что ли?

Простолюдины – вероятно, крестьянеземлепашцы, составляли подавляющее большинство шумного собрания. Но изредка среди грязных овчинок и волчьих полушубков мелькало железо: кольчуги, кожаные рубахи с нашитыми бляхами, стальные шлемы, копья, щиты, топоры, боевые цепы…

«Башня перехода», «Башня перехода», «Башня перехода», – упрямым дятлом стучало в голове. Бурцев начал догадываться о сути произошедшей перемены.

И догадки эти ему не нравились.


Глава 4 | Тевтонский крест. Гексалогия | Глава 6