home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 38

Хлебный рынок жил своей обычной жизнью. Шумел под самыми ограждениями Прохода Шайтана и, казалось, не замечал опасного соседства.

Ничего удивительного. При любом хозяине, при любом строе, при любой власти и в любом столетии шумный восточный базар – это шумный восточный базар. Несмолкаемый гвалт, крики зазывал, верблюжий и ослиный рев, мычание рогатой скотины, ржание лошадей. И азартная – до хрипоты, веселая и злая одновременно, торговля. Та, что позволяет хотя бы на время забыть и о патрулях на улицах, и о комендантском часе, и о виселицах перед городскими воротами, и о смертельной магии Хранителей Гроба, и о трубе крематория у Храмовой горы.

Парадокс: бывает, оказывается, так, что погоня за барышом не губит человека. Бывает, что страсть к наживе поднимает или хотя бы приподнимает его с колен. Бизнес, дух предпринимательства – дело такое, труднообъяснимое…

На рынке лица запуганных горожан становились открытее, глаза – смелее. Редкие же эсэсовские мундиры и тевтонские кресты будто растворялись в пестрой толпе. Иерусалим, даже находясь под германской пятой, не утратил статуса Святого Города, а значит, и крупного торгового центра, который всегда будет там, куда устремляются толпы паломников.

От несметного количества товаров на прилавках, телегах и повозках разбегались глаза. Единственное, чего здесь не хватало, так это запретной отточенной стали и доброго доспеха. Коегде, правда, сиротливо лежали дозволенные немцами куцые ножички с клинком в полладони. Но такие годились лишь для хозяйственнобытовых нужд. Коекак, с грехом пополам, наверное, можно было ими и забить скотину. А вот чтобы этой перочинной ковырялкой прирезать человека, нужно очень и очень постараться.

Настоящее же, боевое оружие отсутствовало напрочь. Днем с огнем не сыскать в торговых рядах ни мечей, ни сабель. Не было на рынке луков и стрел, копий и боевых кинжалов. Не продавались кольчуги, щиты, панцири и шлемы. Для оружейников и бронников Святой земли наступили тяжелые времена. А в остальном… В остальном восточный базар гудел как ни в чем не бывало.

Лавчонка целителя, алхимика и астролога Мункыза располагалась в малюсеньком домишке. За глухим высоким дувалом с крепкими воротцами – небольшой дворик и едва видимая с улицы хозяйственная пристройка. В общем, жилье и торговая точка под одной крышей. И явочная хата иерусалимских подпольщиков – до кучи… Вероятно, там же, за забором, имелось и чтото вроде фармакологической минимануфактуры. И дом, и двор настолько провонялись сомнительными снадобьями и алхимическими опытами, что лавку целителя, наверное, мог бы отыскать даже слепой. По запаху.

И еще один любопытный нюанс. Логово Мункыза находилось на отшибе – вдали от базарной толчеи, за восточной границей Хлебного рынка, и лепилось к развалинам бывшей госпитальерской резиденции. Дальше – только руины, с которых смелые и предприимчивые горожане потихоньку таскали камень. Еще дальше – колючая проволока и минные заграждения.

Вряд ли в этом невеселом местечке на окраине рынка и под боком у Хранителей Гроба бизнес Мункыза так уж сильно процветал. Зато расположение лавки позволяло ее владельцу спокойно, не вызывая никаких подозрений, наблюдать за Проходом Шайтана и посматривать на подворья Церкви Гроба и СенМаридеЛатен, занятые тевтонским гарнизоном. Сторожевая колокольня с пулеметом и прожектором отсюда тоже просматривалась великолепно. Хабибулла давал последние наставления:

– Надеюсь, Мункыз узнает меня сразу и примет всех нас так, как должно принимать гостей радушному хозяину. Он понимает понемецки и пофранцузски. Но никто из вас не должен говорить, пока с ним не побеседую я. Сначала старику нужно дать понять, что меня сопровождают друзья, а не враги.

– Как? – спросил Бурцев.

– Есть одна хитрость. Я попрошу у Мункыза воду. Мункыз вынесет. Если рядом враг – я выпью воду. Это значит, хозяину нужно быть крайне осторожным. Если же пришли друзья, я откажусь от принесенной воды.

Бурцев хмыкнул. Вот блин! У этих сарацинских подпольщиков все как положено – явки, пароли…

А Мункыз не дремал. Их заметили прежде, чем Хабибулла стукнул в низенькую прочную дверь.

– Вай, Хабибулла! – Дверь открылась. Бурцев вытянул шею, пытаясь разглядеть, что там, в домикелавке.

– Хабибла! Хабул! Хабук! Хабки! Абки![218] – насмешливой скороговоркой неслось из полумрака, пропитанного убойным букетом. От острых запахов кружилась голова.

– Салям алейкум!

На пороге наконец возник маленький человек в большом просторном халате. Седющаяпреседющая голова. Сухая, темная, почти черная кожа в глубоких бороздах морщин. Однако старикан показался Бурцеву крепким и жилистым. Этакий Сыма Цзян на арабский лад.

Халат незнакомца был прожжен в нескольких местах. Опаленные брови и волдыри на руках тоже указывали, что пожилой аксакал имеет дело с огнем. Причем довольно близко имеет. Алхимик – одно слово… Человек улыбался улыбкой доброго сказочного волшебника, но умные глаза на морщинистом лице смотрели настороженно и недоверчиво.

– Алейкум ассалям, Мункыз, – отозвался на приветствие Хабибулла.

И – неловкое молчание. Мункыз косился на спутников старого знакомца. Гадал – врагов привели ему или друзей. Пришло время пароля.

– Андак майя?[219] – спросил Хабибулла.

– Ана анди майя[220], – прозвучал ответ.

Мункыз вернулся в дом, вышел с наполненным кувшином, протянул Хабибулле. Тот поклонился, но кувшина не принял.

– Шукран, миш айз[221].

Напряжение мигом спало. Колючий ледок подозрительности растаял. Теперь мудрецы здоровались понастоящему – сердечно, искренне. Крепко обнялись, долго не отпускали друг друга. Видать, дружбаны – не разлей вода.

Хабибулла представил спутников. Мункыз радушно улыбался, извергая непрерывные «салямы». Лишь взглянув на повозку со свиными тушами, недовольно поморщился.

– Скажи ему, мы прячем там оружие, – посоветовал Бурцев.

Хабибулла сказал. Мункыз сдержанно кивнул. Открыл ворота.

– Приглашает войти, – проговорил Хабибулла.

– Повозку поставите у забора, – добавил хозяин понемецки. – Наблюдатели Хранителей ее не увидят. Там же, у коновязи, привяжите лошадей.

Хабибулла говорил правду: старик действительно неплохо владел «дойчем».

– Немецкий? Это сейчас необходимо, – с невеселой улыбкой объяснил Мункыз. – Тому, кто не понимает языка германцев, трудно выжить в Эль Кудсе. И уже не только в Эль Кудсе, я думаю.

Да, пожалуй… Бурцев вспомнил Венецианскую республику. Там ведь тоже «дойч» становился чемто вроде неофициального второго государственного языка. С перспективой превратиться в первый. Джузеппе, Дездемона, Бенвенутто – все ведь они говорили понемецки.

Потом его размышления прервали.

Одинокий крик – звонкий, тревожный, полный ужаса – донесся вдруг со стороны рынка. И мирный базарный гомон вмиг сменился всполошными воплями.

Что за хрень?! Бурцев оглянулся.

В толпу на рыночной площади вклинивались эсэсовские мундиры, белые и серые плащи с тевтонскими крестами, черные одежды кнехтов. Елыпалы! Откуда столько патрулей понабежалото?! И главное, когда?!

А немцы наступали. Пешие, конные… И становилось ясно, насколько призрачной была иллюзия спокойствия, мира и уверенности, что до сих пор царила на торжище. О, теперь Хлебный рынок выглядел иначе, совсем иначе. Шумливый, азартный, веселый восточный базар накрыла незримая пелена страха и отчаяния. И базар взорвался, разлетелся живыми осколками.

Бежали прочь продавцы и покупатели. Переворачивались под напором обезумевшей толпы прибавки и телеги. Летел наземь дешевый и дорогой товар. Вдавливалась, втаптывалась в грязь изысканнейшая снедь, сласти и приправы; путались в ногах яркие заморские ткани; трещали черепки разбитых горшков; выделанные кожи валились в винные лужи; звонкими ручейками рассыпались монеты; металась по рынку брошенная скотина.

Никто не пытался схватить, спасти свое или чужое добро. Иерусалимцы спасали сейчас лишь самое ценное, что у них было, – собственную жизнь. Старались спасти.

А эсэсовцы не церемонились – орудовали «шмайсерами». Сшибали перепуганных людей с ног, лупили. По рукам, по плечам, по хребтам, по зубам… Тевтоны били рукоятями мечей и древками копий. А если кто сдуру да со страху пытался сопротивляться – пускали в ход клинки и наконечники.

Грянули первые выстрелы. Рынок отозвался новыми воплями ужаса и боли. Стреляли фашики явно не в воздух.

Сквозь вой и треск «шмайсеров» звучали лающие команды на немецком. Германцы перестраивались. Безоружную, беспомощную толпу уже рассекал и взламывал классический тевтонский клин. Позади следовала цепь автоматчиков. Цепь охватывала, теснила, гнала обезумевших людей к западной городской стене и в «колючку» Прохода Шайтана.

В окружении угрюмых мотоциклистов на рыночную площадь въехал грузовик. «Опельблитц»: наклонная облицовка радиатора, кабина с обтекаемыми округленными краями и крытый кузов. Ну, то есть совсем крытый, полностью. Плотный, сплошной брезент – ни оконца, ни щелочки. И выхлопная труба – внутрь. Мля! Душегубка?!

К фургону смерти уже тащили первых несчастных, выцепленных из толпы. Бурцев увидел, как бьется в руках эсэсовцев беременная женщина. За длинными распахнутыми одеждами тянулся размотанный пояс. Вот немец случайно наступил на конец пояса. Вот упал. Вот вскочил снова. И в слепой ярости – ногой по округлому животу. Раз, другой…

Еще был плачущий мальчишка лет десяти – его тоже гнали к машине пинками.

И пожилой араб без сознания, с разбитой головой – этого волочили за ноги, лицом по земле. Лицо оставляло в пыли красный след.

И христианин с крестом паломника, нашитым на грязное рубище. Крест перекошен, а сам пилигрим, изогнувшись, держится за окровавленный бок.

Один за другим люди исчезали в чреве зловещего фургона.

Бурцев тряхнул головой. Невероятно! На Иерусалимском рынке шла облава! Настоящая, форменная облава. Хорошо организованная и спланированная. Внезапная. Стремительная. Причем хватали всех подряд. Без разбора.


Глава 37 | Тевтонский крест. Гексалогия | Глава 39