home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 29

Полячка рычала диким зверем и рвалась из пут. Выворачивая шею, силясь поймать мужа в поле зрения. Смотрела затравленно, дышала тяжело. Когда же Бурцев поднял с земли меч, в гневливых очах малопольской княжны Агделайды Краковской промелькнуло… Нет, это не страх, но крайнее изумление.

– Ты что же, голову мне рубить надумал, да?

– Неа.

Изумление переросло в негодование, когда Бурцев срезал мечом прочный гибкий прут.

– Что?! Что ты собираешься делать? Мужлан?! Вацлав!

– Голова мне твоя сейчас ни к чему, Аделаида, – спокойно объяснил Бурцев. – А вот…

Он откинул, задрал на голову княжны подол черного балахона, обнажив ягодицы. Седалище было белым, мягким и нежным. Небитым, нестеганым еще. Что ж, надо когданибудь начинать.

– Да я тебя! Да ты меня! Да княжна! Краковская! А ты! Смерд! Кмет!

Ну, ты и напросилась, колбаса краковская! Бурцев поднял хворостину.

Аделаида задергалась пуще прежнего. Розги гордую княжну, похоже, страшили больше, чем обезглавливание. Но не обессудь, Ваше Высочество. Есть слова и поступки, за которые приходится отвечать. И есть простые науки, которые вколачиваются только так – через пятую точку, раз уж иными путями понимание не приходит.

Княжна была слишком разъярена и растеряна, чтобы сразу прибегнуть к испытанному средству – слезам в три ручья. И это – к лучшему. Бурцев терпеть не мог, когда жена плакала. Слезы беззащитной девчушки, в которую неизменно, словно по мановению волшебной палочки, превращалась ревущая дочь Лешко Белого, подтачивали его решимость. Что, наверное, тоже не есть хорошо. Пора вырабатывать иммунитет и на слезы любимой.

– Ты чего?! – Она не могла поверить в происходящее, в то, что занесенный гибкий прут опустится, стеганет. – Чего ты творишьто?!

– Умуразуму учу тебя, милая.

– Подонок!

Ну что ж, приступим, помолясь…

– Мерза…

Ать!

– Ааа!

На белоснежной коже проступил первый багровый рубец.

Ать!

– Ааа! – вначале она кричала грозно, басовито даже, будто какойнибудь обезумевший берсерк в битве, обещающий врагу неминуемую смерть.

– Ничего, родная. Потерпи малость. Бьеть – значит, любить.

Ать!

– Айайай! – а теперь, порастеряв былую спесь, княжна просто ревела. Взахлеб. Побабски. Полились, покатились по щекам первые слезы. Крокодильи.

Бурцев старался не раскисать, не поддаваться. Начатое дело нужно было закончить. Чтоб впредь ничего подобного не начинать сызнова. Он смотрел сейчас только на дергающийся под крепким прутом зад. И настегивал, настегивал. Уж прости, любимая, но надо, надо… А то ведь и в самом деле вынудят, блин, выбирать меж дружиной и супругой.

Ать! – за все хорошее.

– Ай!

Ать! – за все плохое.

– Айай!

И за остальное тоже – ать! ать! ать!

– Ойойой! Пес вонючий! Скот козлорогий! – вовсе уже и не страшно, а жалобно верещала княжна.

Ладно, чего уж. Слова – они слова и есть. Пусть выкричится – легче станет. А то ведь ярость копить вредно. Это Бурцев знал по себе.

И еще разок – ать!

– Ааа! Фааашист! – заливаясь слезами, прорыдала княжна.

Ух ты, новенькое бранное словечко появилось в лексиконе Ее Высочества? Словечко, в сердцах брошенное Бурцевым штурмбанфюреру СС.

– Фа…

Ать! Ать! Ать!

– Фаааайайай!

Фашист, говоришь? Ну, это ты, вообщето, напрасно подруга. Вот в эсэсовском хронобункере над тобой измывались фашисты. Настоящие. А здесь – так… Любящий муж поучает любимую жену. Любя поучает. И толькото. Так что…

Ать!

– Ааа!

Визгукрику было много, хоть флагеляция продолжалась совсем недолго. И притом, сказать по правде, Бурцев не особенното и усердствовал – крови, вон, почти нет. Только красные рубцы на красной попе. Всетаки намерения сечь понастоящему и спускать шкуру с негодницы у него не было. Требовалась просто показательная порка.

Ну, все, экзекуция закончена.

Он прикрыл подолом горящий зад жены, развязал руки. Помог всхлипывающей страдалице сползти с дерева. Сейчас надо держать ухо востро и глаза беречь. Чего доброго вцепится Ее Высочество ногтями в лицо.

Аделаида в драку, однако, не лезла. Одной рукой через ткань оглаживала посеченные ягодицы, другой – утирала слезы. И смотрела омытыми глазами както поновому. С удивлением и опаской. Не отводила боязливого взгляда от прутика, которым Бурцев задумчиво похлопывал себя по сапогу. И за язычком следила – не ругалась больше. Таких разборок в их бурной семейной жизни еще не было. Вот и не знала Аделаида, как реагировать на подобное. Не знала и страшилась повторения.

– Ты… ты плохо со мной поступил, Вацлав, – осторожно сказала она. – Оченьочень плохо.

– Угу, – Бурцев сорвал травинку, сунул в рот.

Спорить он не собирался. Да, хорошего мало. Но почемуто не жалелось о содеянном. Ничуть. Душу отвел, в общем. За столькото лет разок – можно. Нужно даже.

– Я… Я ведь плачу, Вацлав! Ты что не видишь?

Видел. По лицу Аделаидки, действительно, текли не слезы – слезищи целые.

– Я же плааачу… – Она ревела и дивилась непривычному спокойствию мужа.

– Угу…

Нет, слезками своими она его теперь точно не проймет. Нет больше твоей власти надо мной, Аделаидка, – думал Бурцев. Была, да вся вышла. Он все еще любил ее, но в любви этой и о себе не забывал. И о верных товарищах. Наверное, пришло время строить другие отношения. Как в домострое прописано, а не в слюнявых рыцарских романах.

– Я ведь убегу сейчас! – вскинулась княжна. – Возьму вот и убегу. Навсегда.

– Угу. – Бурцев жевал травинку и делал вид, что не смотрит на жену.

Бегатьто Агделайда Краковская всегда была горазда. Да только куда ей тут бежатьто? А если и дернет сдуру, так поймаем. И – Бурцев щелкнул прутиком по сапогу – продолжим науку. Догнать будет нетрудно – с постеганной попой, да в неудобном длинном балахоне шибко не побегаешь.

– «Угу»?! Да я! Ах, так… Так, да?


Глава 28 | Тевтонский крест. Гексалогия | Глава 30