home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1

О кондратьевских циклах и о любви

Луна, встающая над лесом, огромна и красна, как кровь. Но, карабкаясь выше, ночное светило бледнеет, выпускает длинные мертвецкие пальцы, и те шарят по глади бесчисленных озер, зажигая серебряные дорожки. Поднявшись еще выше, луна заглядывает в окно бревенчатой хижины на одном из островков. Пробегает взглядом по убогой обстановке, раскладывает по полу тени, а затем щекочет веки спящей женщины. Женщина, бормоча, прикрывает лицо ладонью и отворачивается от окна. Ее длинные, пышные волосы, разметавшиеся по лежанке, кажутся в лунном свете серыми – хотя на самом деле они цвета яркой, насыщенной меди. Как ни старается злодейка-луна, женщина не просыпается, лишь натягивает на голову одеяло и сворачивается под ним клубком. Женщине снится прошлое.


Сверкали люстры. Пел хрусталь. Между столиками бесшумно скользили официанты. Пианист старательно стучал по клавишам своего инструмента, но к музыке никто не прислушивался. Нарядные господа, собравшиеся группками, обсуждали свои дела. Некоторые окружили особенно выдающихся ученых, но контракты будут подписаны не сегодня. Сегодня, в заключительный день конференции, в банкетном зале шикарного парижского отеля, предлагалось веселиться. И все веселились.

Алекс был в ударе. Собрав вокруг себя целую стайку обвешанных драгоценностями дамочек – Бессмертных и претенденток, – он разливался соловьем.

– Кондратьевские циклы! – вещал Алекс. – Вы знаете, что Кондратьев жил в СССР? Он сгинул в лагере, так и не успев закончить свою последнюю книгу. Там он несомненно предсказал бы то, что у нас творится сейчас.

Дамочки слушали развесив уши. Саманта злобно фыркнула, забрызгав шампанским свое единственное вечернее платье.

– Так вот, кондратьевские циклы предсказывают периоды экономического роста и спада. И сейчас мы живем в эпоху подъема. Мы живем за счет технологий, открытых во время кризиса десятых годов. Так происходит всегда. В кризис люди голодны и полны творческой энергии, но у них нет денег, чтобы наладить массовое производство своих изобретений. Паровые двигатели, автомобили, радио – все это было изобретено в эпоху кризисов. Последний одарил нас двумя основными технологиями – продвинутой генной инженерией и термоядом. Итак, у нас есть термоядерный синтез, есть горы дешевой энергии. Мы, господа, можем позволить себе прокормить миллиарды голодных – но делаем ли мы это? Нет. Заправляющие нашим обществом корпоративные монстры желают одного – наживы. Живя в середине двадцать первого века, по уровню общественного сознания мы все еще пребываем в веке девятнадцатом, в эпохе дикого капитализма…

«Ох нет, – простонала про себя Саманта Морган, – только не это! Что же ты, дурак, делаешь? Пожалуйста, – взмолилась она, – только не вздумай проповедовать учение Маркса на вечеринке, где собрались пятьсот злых корпоративных монстров. Монстров, от которых напрямую зависит наше финансирование».

Отставив бокал, Саманта начала пробиваться сквозь окружившую Вечерского толпу. А тот все не затыкался:

– Капитализм и связанные с ним структуры ведут нас в пропасть. Кризисы будут все глубже, откат – все болезненней. Советскую Россию называли в свое время гигантом на глиняных ногах, но современное общество – это гигант на ногах бумажных. Ценные бумаги, и даже не бумаги – воздух, базы данных биржевых компьютеров…

Перед Самантой вырос объемистый зад какой-то матроны, и пришлось двинуться в обход.

– Возможно ли изменение? Советский эксперимент доказал, что вроде бы не возможно. Капитализм – единственный экономический строй, полностью соответствующий человеческой природе. Конкуренция, естественный отбор и борьба за существование – то, что заложено в нас миллиардами лет эволюции, и капиталистическое общество – единственная известная нам общественная формация, живущая в точности по эволюционным законам. Но, господа, мы забываем о второй из развивающихся сейчас технологий. Спросите меня – можем ли мы изменить саму природу человека? И я отвечу – да, уже можем. Мы можем изменить человеческую природу и связанное с ней сознание. Все великие философы и мечтатели, начиная с середины девятнадцатого века, размышляли об этом. Они раньше нас поняли, что в теперешнем виде человек – лишь жадное и злое животное. Не изменив его природу, мы не сможем сделать шаг вперед. Гитлеровских идеологов можно упрекнуть в чем угодно, но одно они понимали верно – нам нужна новая порода человека. И не об этом ли мечтали фантасты, задача которых, как известно, предсказывать будущее? Два века напряженной работы мысли, фантазии, совести, наконец. И вот сейчас, полностью овладев генетическими технологиями…

Дамочки хлопали искусственно наращенными ресницами, округляли совершенные – не без помощи пластической хирургии – ротики и слушали оратора затаив дыхание. Они ни черта не понимали. Но уже от соседних столов двинулись к группе двое или трое мужчин в идеально сшитых костюмах и смокингах. Некоторые из гостей скрыли лица под полумасками – новая мода Бессмертных. Этим господам было интересно, чему же так увлеченно внимают их жены и любовницы – и ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы они это узнали.

Совсем некстати Саманте вспомнились студенческие демонстрации двадцатых. «Смерть Бессмертным!» Она сама, собрав волосы в хвост на затылке и накинув на плечи древнюю джинсовку, расхаживала с подобными плакатами перед зданием бостонской мэрии. «Смерть» – «La Mort». Демонстранты выбрали французский, потому что так красивее звучало: «La Mort aux Immortels!» А совсем рядом, у тощих деревьев сквера, пристроилась группка почитателей Роулинг, с огромным портретом тогдашнего президента в черной мантии и клобуке и с подписью «Deatheater». Да, веселое было времечко…

Саманта сделала последний рывок, чуть не опрокинув какую-то субтильную девицу в кимоно, и вцепилась в Алекса. Выдрав из его рук бокал, она обернулась к аудитории и, сладко улыбнувшись, прощебетала:

– Позвольте мне на минуту похитить моего коллегу. Нам надо обсудить важные новости генетики.

Дамы уважительно попятились, однако на многих лицах проступило разочарование. Саманта знала, что выигрывает на фоне этих размалеванных кукол, хотя ее платье стоило в десять раз дешевле, чем самый простенький из их нарядов, а из драгметаллов у нее имелись разве что платиновые провода в лабораторных аналитических весах.

Твердо придерживая Вечерского под руку и стараясь делать вид, что это не она тащит коллегу прочь, а он ведет ее под локоток, Саманта выскользнула из толпы и впихнула Алекса в угол за огромной цветочной вазой. От вазы одуряюще пахло лилиями.

– Ты что творишь? – зашипела Морган, сузив глаза и приблизив лицо вплотную к ухмыляющейся физиономии Вечерского. – Ты соображаешь, что там нес? Во-первых, тебя могли услышать их мужья – главы тех самых корпораций, которые ты мечтаешь повергнуть в прах. Во-вторых, ты открыто проповедуешь евгенику и нацистские теории на банкете по поводу закрытия крупнейшей генетической конференции…

– Ты знаешь, что, когда злишься, у тебя глаза зеленеют?

– Ты что, окончательно спятил?! Напился как свинья…

Мутные голубые глаза приблизились. Саманта ощутила коньячный запах, а затем к ее губам прижались чужие губы. Она дернулась – безуспешно, потому что Алекс, оказывается, успел крепко обнять ее за плечи. Поцелуй длился и длился, и голова Саманты закружилась – то ли от недостатка воздуха, то ли от приторного аромата лилий…


– Знаешь, я был не совсем прав.

В окно лился серый свет парижского утра, но тяжелые бордовые занавеси придавали этому бледному свету красноватый оттенок. Гостиничный номер был отделан в стиле кого-то из Людовиков – может, Пятнадцатого или Четырнадцатого. Саманта плохо разбиралась в истории. Громоздкая мебель с красной обивкой, зеркала в вычурных золотых рамах. Много темного дерева. На полу пышный ворсистый ковер.

Саманта сидела в постели, в ворохе смятых простыней. Ей смертельно хотелось курить. Она бросила сигареты, узнав свой диагноз (хотя какое отношение курение имеет к прионовым бляшкам в мозгу?), а потом, вылечившись, так и не вернулась к дурной привычке.

Алекс устроился на подоконнике и курил. Саманта не видела за стеклом ничего, кроме дождевых струй, но и так знала, что они поливают набережную и вздувают пузыри на желтой воде Сены. По тротуару спешат прохожие – в основном туристы под красными зонтиками. А чуть дальше справа, на островке, вздымает мертвый факел Статуя Свободы. За ее спиной, над желтой лентой реки, обрушиваются с неба другие реки – башни небоскребов парижского делового центра.

Впоследствии, обдумывая это утро, Саманта часто гадала, как бы все обернулось, если бы их поселили в другой гостинице. Не здесь, не в этом кусочке Нью-Йорка, перенесенном на французскую почву, а где-нибудь на Монмартре: с его кривыми улочками, и старыми мельницами, и студиями никому не известных художников, и призраком старины Хэма, до сих пор заседающего за столиком одной из кафешек, хлещущего абсент и рассуждающего о женщинах и о войне… Да, там, возможно, все пошло бы по-другому.

Но сейчас она просто сидела в постели и очень хотела курить, а еще больше хотела определенности.

Когда Саманта проснулась, Алекс был уже полностью одет. На лице его, жестком и костистом, подходящем больше профессиональному солдату, чем ученому, не было и следа вчерашнего разгула. Может, чуть бледнее, чем обычно, но Вечерский всегда отличался бледностью, кроме летних месяцев, когда лоб его и щеки скрывались под россыпью веснушек.

А вот у Саманты трещала голова. Украдкой женщина глянула в зеркало и ужаснулась. Рыжие патлы стоят дыбом, на плечах и шее засосы, под глазами синяки. Хорошенький вид для заведующей лабораторией. Видели бы ее сейчас сотрудники… Она попыталась пригладить волосы, лихорадочно вспоминая, куда сунула сумочку с помадой и тушью.

Алекс, не замечая, казалось, ее смятения, невозмутимо разглагольствовал:

– Я кое в чем ошибался. Если мы переделаем человека, сломаем его природу, снесем под корень… Да. Возможно, уйдут алчность, и стремление возвыситься над ближним, и зависть, и много еще дурного. Но я не учел одного. Кроме миллиардов лет биологической эволюции, человек прошел через миллионолетие социальной. А с нею выработались такие качества, как взаимопомощь, жертвенность, преданность… Мой гипотетический индивид будет силен, умен, независим, не подвержен мелким страстям и порокам – и совершенно асоциален. Человечество рассыплется, как муравейник, где насекомые утратили скрепляющий их общий запах…

И вновь Саманта не могла понять: он опять взялся за свои отвлеченные теории или имеет в виду нечто другое, то, что произошло – происходит – между ними? «Черт бы меня побрал, – подумала она. – Любая баба смогла бы разобраться. Ну почему у меня не бабские мозги? Я не умею разгадывать эти загадки, мне подавай прямой ответ».

…Ее саму изумила захлестнувшая обоих волна страсти и пришедшая страсти на смену щемящая нежность. На накрахмаленных гостиничных простынях, потом на жестком ворсе ковра и снова на простынях, но уже смятых и влажных от пота, они целовали друг друга до одури, до синяков, и любили, и задыхающимися голосами повторяли, что любят… Саманта Морган, глава SmartGene Biolabs, Сэмми из Шанти-Тауна, не ожидала от себя такого.

И теперь ей необходимо было знать…

– Это все, что ты можешь мне сказать?

– А?

– После сегодняшнего… после этой ночи все, на что ты способен, – это продолжить свои бесплодные умствования?

Вечерский потушил сигарету и взглянул на женщину, как ей показалось, с растерянностью:

– Ах да. Извини. Я был очень пьян. Я не хотел…

Сердце Саманты рухнуло куда-то в самый низ, ниже первого этажа с его банкетным залом, ниже мокрого тротуара и протекающих под ним грязных речных вод. Ниже – наверное, прямиком в ад, хотя Саманта не верила ни в бога, ни в черта.

«Извини». Чтоб ты сдох! Он не хотел, у него просто встал от пары бокалов, и он взял ее – как мог бы взять любую из тех дур, что раскрыв рот слушали его разглагольствования, или даже отельную шлюшку… Взял то, что под руку подвернулось.

Наверное, глаза Саманты снова позеленели, потому что она открыла рот и вывалила Вечерскому все, что думала о нем, и даже то, чего вовсе не думала. Исчезла невозмутимая доктор Морган, и осталась лишь бешеная Сэмми, дочка папаши Моргана, та Сэмми, которая могла запросто утихомирить торчков из отцовской компании и легко перекрикивала даже черных парней с заправки…

Алекс Вечерский выслушал молча. Пожал плечами. Встал с подоконника и, так и не сказав ни слова, вышел из ее номера.


Саманта Морган обменяла билеты на более ранний рейс, чтобы не оказаться в одном самолете с Вечерским. Вернувшись домой, она бросила на пол сумку и первым делом позвонила Диане, леди Ди, старой и единственной подруге, наперснице во всех сердечных – и не только – неприятностях.

Ди поняла все по голосу и примчалась уже через полчаса.

– Ты выглядишь ужасно, детка, – сказала она, деловито включая чайник. – Неужели это меценаты так тебя доконали? Или вас на банкете угостили тухлой икрой?

Ее широкое черное лицо выглядело по-настоящему озабоченным. Саманта хлюпнула носом, прижалась к привычному надежному плечу и наконец-то разревелась.


Детство Саманты было не из тех вещей, которые можно упомянуть в дружеской гостиной за бокалом вина. Мамаша Морган оставила папашу Моргана через полгода после того, как закрылась фабрика. Производство перевели в Китай. Сэмюэль Морган, химик-технолог и отец шестилетней дочери, держался долго, но когда уж покатился, то катился до самого дна. Сэмми была в четвертом классе, когда отец перешел с крэка на героин, а семейные накопления окончательно иссякли. Из дома в пригороде пришлось переехать сначала в барак, где ютились те, кто жил на соцпособие, а затем, когда папашу Моргана за многочисленные правонарушения сняли с пособия, в Шанти-Таун. Это было мерзкое скопление заброшенных, полуразвалившихся зданий и наспех сколоченных лачуг. Здесь вечно воняло помоями, луком и витал сладковатый душок конопли, а люди существовали преимущественно по ночам. Саманта продолжала ходить в школу. Как могла, она штопала собственные джинсы и майки и каждый день отстирывала их в большом тазу. Девочке не хотелось, чтобы одноклассники узнали правду. Учителя к Саманте относились с опаской. Она была примерной ученицей, но не подлизой и не выскочкой, а такое поведение всегда подозрительно. Еще у Саманты была тайна. По средам и пятницам она приходила на оцепленное ржавой проволочной изгородью футбольное поле. Там, у изгороди, ее ждали. Она передавала ждущим пакет с мутноватыми кристаллами и получала деньги.

Долго так продолжаться не могло. Некоторое время Сэмми спасало ее звание отличницы. Отличницы, как правило, не торгуют айсом. Впрочем, у всякого правила есть исключения, как заметил молодой, но перспективный сотрудник отдела по борьбе с наркотиками. Тот самый, что, прикинувшись покупателем, вывел Сэмми и папашу Моргана на чистую воду.

Папаша Морган загремел в тюрьму, а Сэмми – в спецшколу для трудных подростков. Еще не колония, но явно и не летний лагерь отдыха. В этой школе имени генерала Паттона Сэмми и повстречалась с Ди. Ее определили в тот же класс, где училась Диана, но познакомились они не на уроке, а в школьном туалете, выложенном грязноватой кафельной плиткой.

Сэмми переплетала перед зеркалом косу, когда в туалет вошли еще три девочки. Одноклассницы. Черная, по имени Диана Виндсайд, и две латиноамериканки. Все на голову выше Сэмми. Глядя на новенькую, Ди вывернула толстые губы, прищелкнула языком, процедила:

– Какие длинные патлы. У нас, детка, так не положено. – И потянула из кармана куртки ножницы.

Глядя на ее отражение в заплеванном зеркале, Сэмми сказала тихо, но отчетливо:

– Притронешься к моим волосам – убью.

– Ни фига себе! – гыгыкнула одна из латиноамериканок. – Ди, покажи ей.

Ди, ухмыляясь, приблизилась, и тогда Сэмми с разворота заехала ей кулаком в нос. С волосами она уже попрощалась, ей только хотелось ударить посильнее, мстя разом за все: за желтые от наркотиков глаза и пальцы папаши Моргана, за луковую вонь Шанти-Тауна, за грязь, за то, что мама ушла. Ди странно всхрапнула и мешком рухнула на пол. Остальных девиц словно ветром сдуло. Из разбитого носа негритянки текла кровь, заливая и без того нечистый кафель. Лоснящееся черное лицо с закаченными глазами в белом искусственном свете казалось серым. Сэмми вздохнула. Она плеснула в лицо сраженной противницы водой, а затем, отмотав бумаги, присела на корточки и принялась смывать кровь.

Ди очнулась довольно быстро. Уважения в ее взгляде заметно прибавилось. Потрогав разбитый нос и шишку на затылке, она сказала:

– Ну ты даешь, подруга. Давай ко мне в банду.

– Я с бандами не тусуюсь, – ответила Сэмми, смывая испачканный бумажный комок в унитаз. – И ты, если не дура, это бросишь.

Бросила Диана, леди Ди, не сразу – и все же дружба помогла Саманте заниматься тем единственным, что ей нравилось, без лишних проблем. Саманте нравилось учиться. Ди учиться совсем не нравилось, однако, когда Сэмми через полгода перевели в обычный приют, Диана последовала за ней. И еще через полгода, когда Сэмми оказалась в очередной спецшколе – уже не имени генерала Паттона, а имени своего однофамильца, генетика Моргана, – Ди тоже перевели туда. Саманта тянула подругу за собой вплоть до колледжа, где их пути разошлись. Морган поступила на естественно-научный факультет Гарварда, а Ди выбрала полицейскую академию. Сейчас офицер Виндсайд возглавляла отдел по расследованию убийств Центрального бостонского управления полиции. И они с Самантой по-прежнему оставались подругами.


Выслушав исповедь Саманты, Ди сказала:

– Пожалуй, чаем здесь дело не обойдется. Тебе надо расслабиться. У тебя есть что-нибудь покрепче?..

– Не надо мне ничего покрепче, – злобно перебила Саманта. – Уже допилась, хватит. Мне надо язык отрезать…

– Да не переживай ты так. Или ты его и в самом деле любишь?

Саманта нахмурилась:

– Не знаю.

– Не знаешь? – хмыкнула Ди, прихлебывая из своей любимой кружки.

На кружке изображена была сцена из сериала «Бостон Пи-Ди». Штука состояла в том, что офицер Виндсайд участвовала в съемках в качестве консультанта и гордилась этим, кажется, больше, чем медалью за храбрость и двумя дипломами «Полицейский года».

– Если не знаешь, давай, подруга, разберемся: тебе просто стыдно от того, что ты наговорила гадостей сотруднику, или больно, потому что ты в очередной раз разрушила собственное счастье? Глядя, как ты убиваешься, я бы поставила на второе…

– Да ничего я не разрушала!

– Ага. Совсем как в тот раз, когда ты попыталась изнасиловать его прямо на рабочем месте.

Саманта застонала:

– Не напоминай!

– Ага, и я еще тогда тебе сказала, что мужикам не по вкусу, когда их используют как живое дильдо. То есть нормальным мужикам.

Собственные любовные интрижки Дианы отличались как тропической пылкостью отношений, так и их мимолетностью. Саманта горестно оскалилась:

– Ну и что мне теперь делать?

– Думаешь, он тебя не простит?

– Нет.

– Что же ты такого ему наговорила?

Сэмми вздохнула и оттарабанила:

– Я сказала, что он сукин сын и член у него такой крохотный, что презервативы подходящего размера просто не выпускают. Единственное, что еще меньше, – это его способности как ученого, зато самомнение выше Эмпайр-билдинг. Что он сбежал в Америку потому, что здесь его невежество сойдет за русскую неотесанность, но на родине его давно бы уже раскусили. Что все его поганые теории – просто бормотание импотента, не способного ни на одну оригинальную мысль. Сказала, что я скорее сделаю десять абортов подряд, чем заведу от него ребенка…

Ди, которая в продолжение этой речи давилась смехом, резко насторожилась:

– Постой… Что еще за разговор насчет детей? Вы что, занимались этим без защиты?

Саманта отвела взгляд. Уставившись в пол, она пробормотала:

– Не помню.

– О Святая Мария!

– Я же говорю, мы были пьяны…

– Могла бы и под кроватью порыться, поискать то самое, чего на его размер не выпускают, – проворчала Диана. – Хоть знала бы наверняка… Ладно, чего уж теперь. Это все, что ты ему сказала?

Морган перевела тоскливый взгляд на окно, за которым в аккуратном – заботами робота-садовника – садике сгущались сумерки. По замыслу, следовало не робота покупать, а дать еще одному мексиканскому иммигранту возможность поддержать семью, но Сэмми стеснялась выступать в роли нанимательницы. Эксплуататорша дешевого труда… совсем в духе речей Алекса. Глупость. Снобизм и глупость.

В гостиной тоже становилось темно. Надо бы зажечь свет, но у хозяйки просто не было сил подняться с кресла, а голосовой интерфейс она подключить так и не удосужилась.

Саманта поставила чашку на журнальный столик и, по-прежнему избегая взгляда подруги, глухо ответила:

– К сожалению, нет. Я сказала ему насчет жаб…

– Каких еще жаб?

– О боже. Помнишь, как в прошлый раз ты посоветовала сделать ему подарок? Ну, когда я облажалась…

– Ухватила его за яйца. Помню. Я вообще-то имела в виду золотое перо «Паркер» или билеты на бейсбольный матч.

Саманта искренне удивилась:

– Зачем ему золотое перо? И «Ред сокс» его тоже не интересуют. Я подарила то, что ему действительно было нужно. Только не сказала, что это я. А теперь сказала. И вот за это он меня точно не простит…

Широкое лицо Ди расплылось в изумленной гримасе. Она явно не понимала, о чем идет речь. Саманта дорого заплатила бы за то, чтобы Алекс тоже не понял. Но он-то как раз все понял отлично…


Интерлюдия Секретный ингредиент | Геном Пандоры | Глава 2 Эль Сапо Перезосо