home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 2

Эль Сапо Перезосо

Это произошло шесть лет назад, когда Саманта заканчивала постдокторат. Основная, заявленная в гранте тема шла на ура – в жидкой клеточной культуре вырабатывались нужные белки, и эмбриональная ткань дифференцировалась по заданной программе. Но на самом деле Морган уже третий год работала над совершенно новой идеей, о которой лабораторное начальство имело весьма смутное представление. Она была уже признана молодым гением, а гениям многое сходит с рук. Однако то, что позволяют люди, подчас запрещает природа. Во второй серии опытов, финансируемой из кармана исследовательницы, дела шли плохо. Сначала Саманта пробовала экспериментировать на бактериях и дрожжах, но быстро обнаружила, что в их геномах не хватает некодирующих последовательностей – известных еще как «мусорная ДНК». А именно «мусорная ДНК» ее и интересовала. Пришлось покупать мышей и крыс, содержать их в виварии, что пробило в финансах Саманты солидную брешь. Не помогла и недавно полученная премия Аберкромби. Ну это ладно бы, и черт с ним, не впервой перебиваться китайской лапшой и ездить в институт на автобусе, в котором бездомные греются в зимние месяцы, – если бы из опытов хоть что-то получалось. Не получалось ничего. Нужный код никак не хотел складываться, и, вместо того чтобы превращаться в «генетический компьютер», лабораторные твари превращались в скопление раковых опухолей. Вскрывая очередную крысу, чья легочная ткань была сплошь усеяна кровавыми сгустками и плотными комочками клеток, Саманта испытала отчаяние – отчаяние, сравнимое лишь с тем, которое навалилось на нее семнадцать лет назад, когда люди в черной полицейской форме увозили папашу Моргана.

Она разрабатывала эту идею еще с колледжа. Когда Сэмми делилась задумкой с приятелями-биологами, такими же молодыми и дерзкими, те лишь посмеивались. «Подруга, ты хочешь сорвать слишком большой куш. В биологии все уже открыто. Со времен Уотсона и Крика не придумали ничего нового. Лучше десять мелких идей, которые заведомо принесут тебе результаты, чем одна большая, но бредовая и неосуществимая. Двигайся осторожно. Всегда имей про запас два или три проекта. Усердней лижи начальству задницу – не забудь, что в этом заключается половина успеха». И еще три десятка образчиков академической премудрости.

И Сэмми была поначалу осторожна. Она осторожно и аккуратно делала себе имя – не менее двух статей в год, журналы с рейтингом не ниже, чем «Nature Medicine», и ждала, ждала. Пока еще оставалась возможность ждать.

Сэмми знала, что хочет получить Нобелевку. Сэмми знала, что хочет получить Нобелевку не позже, чем в сорок лет, – а для этого следовало пошевеливаться. От десяти до пятнадцати лет у Нобелевского комитета уходит на то, чтобы оценить важность открытия. Сэмми обнаружила, что ей уже двадцать девять, а открытия нет. Природа – не ящик стола, так просто не откроешь. А может быть, приятели-биологи не ошибались и все тайны из этого хитрого ларца уже давно вытащили другие. Не важно. Если не можешь познать природу – измени ее. За это тоже дают Нобелевскую премию.


Идея Саманты Морган заключалась в том, чтобы превратить некодирующие участки ДНК в живой компьютер. Нуклеотиды – буквы кода, которые позволят подавать команды непосредственно в клетку. Сейчас, для того чтобы внести в организм нужные изменения, приходилось прибегать к сложным биотехнологическим ухищрениям. Обработка гормонами и ростовыми факторами. Доставка кДНК с помощью липосом. Заражения вирусами, несущими нужные генетические последовательности. Долго, дорого, хлопотно. А что, если вместо этого клетке можно будет подать простую команду с любого персонального компьютера? «Выработай такой-то белок». «Превратись в фибробласт». Или «Умри», если речь идет о переродившихся тканях. Необходимо лишь, чтобы клетка поняла, смогла расшифровать сигнал. Необходимо создать интерфейс, позволяющий компьютеру общаться непосредственно с геномом. Над этой программой и работала Сэмми, она и еще трое блестящих студентов-биоинформатиков, достаточно безбашенных, чтобы тратить свободное время на заведомо гиблый проект.

В последние месяцы Саманта начала понимать, что время и правда потрачено впустую. Ее стала донимать бессонница. Слышались издевательские голоса из прошлого: «Эй, подруга, слишком много амбиций и слишком мало здравого смысла. Тише едешь – дальше будешь. Один впечатляющий провал – и карьере конец». Саманта уже не понимала, действительно ли это отголоски давних предупреждений или ее собственные беспокойные мысли. Она просиживала в лаборатории по тридцать – тридцать пять часов без перерыва, питаясь лишь кофе и энергетическими батончиками из автомата на первом этаже. Она забросила основной проект, и шеф – старый, вежливый человек – уже не раз, деликатно кашлянув, намекал, что гранта на продолжение работы ей могут и не выделить, а статьи горят.

В конце концов, в середине дождливого и ненастного ноября, Сэмми поняла, что ей грозит нервный срыв. Взяв две недели отпуска, она позорно бежала. От работы, от глухих институтских стен, от искусственного света ламинара, от бессонницы и неудач она бежала туда, где светило жаркое солнце. На Кубу.

Больше ей, конечно, хотелось в Бразилию. Там сквозь сельву текут медленные реки с мутной водой, притоки которых по ширине превосходят самые большие из северных рек. Плыть в пироге с молчаливым проводником-индейцем под сенью тропического леса, вдыхать чужие запахи, увидеть притаившиеся на речных берегах поселки, где люди все еще живут так, как будто не существует многомиллионных городов и их непрерывной томительной суеты. Слышать крики разноцветных попугаев на рассвете. Просыпаться, зная, что впереди нет ничего, кроме многих дней такого же ленивого, бесконечного путешествия. Затеряться. Пропасть.

К сожалению, остатки премиальных денег она потратила на содержание своих животных в институтском виварии. Осталась Куба, с ее зимними штормами и ураганами, полями сахарного тростника и болотами, с теплым и мелким Карибским морем. Сэмми решила не заезжать в Гавану, которая за последние двадцать лет, с тех пор как американцам открыли въезд на остров, превратилась в то же, чем была еще во времена старины Хэма – в игорную и питейную столицу западного мира, в азартный притон, где неимущие спускали последнее, а богачи лениво взирали с ресторанных веранд и танцплощадок на белый, вновь покоренный ими город. Нет, Сэмми поехала в маленькую гостиницу, затерянную среди комариных болот: два десятка бунгало, бассейн и почти дикий пляж. С собой она захватила потрепанный томик Хемингуэя с любимой повестью «Старик и море». Думала перечитать ее, греясь на пляже в шезлонге, но быстро поняла, что выбор был неудачен. Старик боролся со стихией, боролся изо всех сил – и все же вернулся ни с чем. Практически ее история.

Сэмми бросила книгу и целыми днями бродила по мелкому белому песку, собирая ракушки и высохших морских звезд. Гостиница оказалась почти пуста. Вечерами в баре несколько пожилых пар танцевали сальсу. Сэмми сидела там до полуночи, когда над головой прорезались огромные южные звезды. Пила мохито, пинья-коладу и очень крепкий кубинский кофе, следила за танцующими и думала о том, что жизнь, в сущности, прожита зря. Что даже эти пожилые кубинцы намного ее счастливее – по крайней мере, у них на старости лет нашлось, с кем станцевать. Утром она брала гостиничное полотенце и по вымощенной плитами дорожке брела на пляж, где голубоватая, прозрачная на много метров в глубину вода принимала ее и успокаивающе шептала: «Все проходит, и это пройдет».

Через пару дней Саманта нашла маленькую укромную бухту, углубление в уходящей в открытое море косе. Песок там был мягче, а камни обросли водорослями и морскими желудями. В бухте обитало семейство крошечных крабов. Крабов отнюдь не смущало поведение Сэмми, когда та, скинув купальник, окуналась в воду нагишом. От бухты в колючие заросли вела едва приметная тропа. За день до отъезда, так ничего и не придумав, Саманта решила узнать, куда ведет тропка. Нацепив мокрый купальник и отжав волосы, она пошла по песку, стараясь не наступать на колючки. Солнце жарило почти как в летние месяцы. Над болотом вилась комариная дымка. Саманта уже почти уверилась, что тропа заведет ее в солончак, поросший высоким кустарником с острыми и длинными шипами, когда дорожка расширилась и вывела к небольшому дому. Рядом с домом на веревках сушилось белье. На веранде толстая, средних лет кубинка с подвязанными платком волосами стирала в большом тазу. Ставни были закрыты наглухо, хотя кое-где зияли темными дырами. Саманту приветствовала лаем тощая собака, а из-за дома показались несколько смуглых черноглазых детей, в которых явно заметно было смешение испанской и негритянской кровей. Хозяйка оторвалась от стирки, провела рукой по лбу и приветственно улыбнулась. Саманта была смущена. Кажется, она нарушила границу частной собственности, да еще и заявилась сюда почти голышом.

– Извините… – Она лихорадочно пыталась вспомнить те несколько слов, что выучила по-испански, но кубинка знала английский.

– Ничего. Вы из отеля?

Саманта кивнула.

– Сюда иногда заходят гости. Я работаю в отеле, убираю. Может, и в вашем бунгало убиралась.

Сервис в гостинице был незаметный, но эффективный. Каждое утро, возвращаясь с пляжа, Саманта заставала перестеленную кровать и затейливо свернутое покрывало – в форме то цветка, то лебедя. Она всегда оставляла за услуги доллар на тумбочке, и доллар на следующий день исчезал. При здешних зарплатах это были очень щедрые чаевые.

– Вы плавали? Устали? Хотите кофе?

– Хочу, – сказала Саманта. – Только, извините, у меня нет денег.

– Я вижу.

Широкое лицо хозяйки вновь разъехалось в улыбке, и Сэмми сообразила, что сморозила глупость. Где бы она могла спрятать кошелек – в купальнике?

Женщина усадила гостью в дряхлое плетеное кресло и ушла в дом. Сэмми поджала голые ноги, чувствуя себя неловко. Ребятишки беззастенчиво на нее пялились, чуть приоткрыв рты. Следовало бы дать им какую-то мелочь. Сэмми вновь пожалела, что при ней ничего нет.

Хозяйка вернулась с крошечной чашкой очень крепкого и очень сладкого кофе на белом блюдце. Саманта подумала, что это самый вкусный кофе, который она пробовала на Кубе, а стало быть, и в жизни.

– Спасибо. Очень вкусно. Кофе должен быть черным, как ночь, и сладким, как грех, да?

Кубинка снова улыбнулась – то ли поняла, то ли нет. Кажется, ей не терпелось отделаться от непрошеной гостьи и вернуться к стирке.

– Еще раз спасибо. Вы очень любезны. Я пойду.

Ребятишки наконец-то перестали глазеть на иностранку. Что-то отвлекло их внимание. Они расселись на корточках у куста с широкими мясистыми листьями и принялись тыкать в это что-то палкой. Собака, присоединившись к компании, вновь залилась лаем.

– Что это там у вас?

– Ах, это… – Женщина сказала два слова по-испански, нечто вроде «сапо перезосо». Потом повторила по-английски: – Ленивая жаба.

– Жаба?

– Вы интересуетесь зверями?

Саманта усмехнулась:

– Я биолог. Изучаю животных. Ну, не совсем животных…

– Животных? Это очень интересное животное. Жаба такая ленивая, что ей лень охотиться. Она сама зовет добычу. И носит своих детей на спине, потому что ей лень за ними приглядывать.

Саманта в несколько шагов пересекла двор, зашипела от боли, наступив на острый камешек, и склонилась над кустом. Дети слегка расступились, давая взглянуть.

Под пологом из листьев сидела жаба. Очень крупная и на редкость уродливая жаба. Вся спина ее была покрыта как будто пузырчатой сыпью. Но, всмотревшись, Сэмми поняла, что это маленькие кармашки, в каждом из которых сидит по жабенку. Странно. Так вынашивает икру суринамская пипа, но ареал ее обитания – Южная Америка: Бразилия, Парагвай, а никак не Куба. Притом жаба не была похожа на плоскую, как сухой листок, пипу. Скорее, на лягушку-быка, толстую, основательную. Ее кожа сочилась слизью, а золотые глаза смотрели важно и задумчиво.

– Когда идет дождь…

Саманта оглянулась и обнаружила, что хозяйка стоит у нее за спиной.

– …ленивая жаба садится под кустом и зовет к себе червей. Черви выползают из-под земли, и жаба их ест.

Саманта усмехнулась. Ох уж эти местные суеверия.

– Хотите посмотреть?

– Как?

Хозяйка обернулась к одному из мальцов и что-то приказала. Тот умчался в заросли и спустя пару минут вернулся, сжимая что-то в кулаке. Добычей оказался поджарый серый кузнечик.

– Смотрите. Сейчас он покажет салтамонте жабе, а потом выпустит. И жаба велит салтамонте скакать к ней.

Парнишка сунул земноводному под нос приношение. Жаба отнюдь не смутилась – похоже, она не впервые участвовала в подобном спектакле. Затем мальчик отошел на середину двора и выпустил насекомое.

По всем законам логики, кузнечик должен был ускакать в ближайший куст, но вместо этого развернулся и попрыгал прямиком к жабе. Когда насекомое было в нескольких сантиметрах от пучеглазой морды, выметнулся липкий желтый язык – и еще через секунду лапы несчастного кузнечика задергались, свисая из широкой жабьей пасти. Паренек восторженно захлопал в ладоши. Его братья и сестренки подхватили, а хозяйка, напротив, нахмурилась. Саманта удивилась такой реакции:

– По-моему, отличная забава.

– Да. Отличная. А если бы жаба была ростом с быка, кого бы она тогда ела?

Сэмми пожала плечами:

– А если бы кошки были ростом со львов, на кого бы они охотились?

Кубинка покачала повязанной платком головой, словно не до конца убежденная в совершенной безобидности ленивой жабы.


Перед отъездом Саманта все же не удержалась и позвонила знакомому зоологу, доктору Мигелю Фернандо Мартинесу из Гаванского народного университета. Если честно, ее заинтересовали отнюдь не магические способности жабы, а ее видовая принадлежность. Сэмми никогда не слышала, чтобы кто-то из земноводных, кроме пип, вынашивал потомство в спинных карманах. Доктор Мартинес обрадовался звонку.

– Саманта, дорогая! Что же вы не сказали, что решили посетить наш солнечный остров? Немедленно приезжайте в гости. Я настаиваю.

Саманта обещала заехать и перевела разговор на загадочных земноводных.

– Ах! Эль сапо перезосо! Ну конечно. Крайне любопытные животные. Эндемики, нигде больше таких не обнаружено. Вы ведь знаете, какие интересные формы может принимать островная фауна, чья эволюция проходит в отрыве от основной популяции…

– Да. Они и вправду умеют приманивать насекомых?

– Насекомых, и не только. Я некоторое время ими занимался…

– Какое совпадение, – вздохнула Саманта.

Доктор Мартинес отличался многословностью и крайне восторженным темпераментом, так что беседа грозила затянуться надолго. Сэмми уже и не радовалась, что подняла эту тему.

– Сначала мы считали, что это какой-то химический аттрактант. Получили грант от министерства сельского хозяйства – ведь если бы мы выделили активное вещество, его можно было бы использовать в борьбе с вредителями. Однако, вы не поверите, никакого секретируемого во внешнюю среду вещества мы не нашли!

– То есть?

– То есть поначалу нам казалось, что мы напрасно потратили время и деньги. А затем один из моих студентов, нейробиолог, решил проверить мозговую активность жаб в тот момент, когда те приманивают добычу. Вы ведь наверняка слышали от местных – те верят, что это нечто вроде телепатии.

– И что?

– И то, дорогая Саманта, что мы обнаружили очень интересные пики активности в переднекортикальной области. Какой-то ритм, прежде никем не описанный… Наша лаборатория выпустила две статьи.

Лицо доктора на экране коммуникатора при последних словах скривилось в печальную гримасу.

– Ведь это здорово? – нерешительно поинтересовалась Саманта.

– О да. Но, видите ли, при нашей экономической ситуации правительство заинтересовано лишь в тех исследованиях, которые могут принести немедленную прибыль. Академическая наука их не интересует. Нам прикрыли финансирование, и пришлось свернуть проект.

– Какая жалость, – искренне сказала Саманта. – Вы не пробовали привлечь частных инвесторов?

– Здесь это не приветствуется, – недовольно ответил Мартинес. – Пережитки коммунистического прошлого, вы понимаете. Однако, Саманта, зачем обсуждать все эти печальные вещи по телефону? Приезжайте, и мы побеседуем. Может, у вас возникнут какие-нибудь идеи…

Саманта обещала, что приедет, и честно намеревалась выполнить обещание, но через два часа, когда она уже паковала вещи, раздался новый звонок. Это был Дерек Митчелл, один из ее студентов. Задыхаясь от восторга и чуть не заплевав весь экран, Дерек сообщил, что последняя партия животных чувствует себя превосходно. Критический срок в две недели миновал, и никаких злокачественных образований не появилось. Сэмми выронила полотенце и шампунь, которые как раз укладывала в чемодан. В тот же вечер она вылетела в Бостон, и жабы заодно с безутешным доктором Мартинесом были надолго забыты. Вспомнила о них Саманта только через четыре года.

К тому времени она оставила академию и стала основателем и научным директором новой фирмы – SmartGene Biolabs, расположенной в «Генной долине», биотехнологическом центре Бостона. Идея «генетического компьютера» из абстрактной мечты превратилась в работающую и крайне популярную технологию.

Тогда, четыре года назад, выделив клетки из лабораторных мышей и посеяв культуру на токопроводящую подложку, Саманта доказала, что ее «генетический компьютер» работает. Пока он выполнял одну, крайне простую команду – «Умри!». В ответ на серию электрических импульсов в экспериментальных образцах включался апоптоз, тогда как контрольные клетки оставались здоровешеньки. Но это было только начало. За прошедшее время группа Морган усовершенствовала набор команд, и эксперименты перешли на организменный уровень. С помощью встроенных в клетки наноэлектродов ученые изменяли программу эмбрионального развития организма, придавали тканям новые свойства, включали выработку нужных белковых комплексов. Богата, знаменита и на полпути к желанной Нобелевской премии – да, Саманта Морган достигла всего. Ее лицо не сходило с экранов, за интервью с ней сражались ведущие телеканалы.

«Ваша технология изменит мир. Некоторые уже сейчас называют ее «рукой Бога». Каково это – чувствовать себя Творцом?»

Сначала Саманта отвечала, что не творит жизнь, а лишь изменяет уже сотворенное. Затем улыбалась и говорила: «Неплохо». А когда вино славы ударило в голову, добавляла: «Бог сотворил людей и животных несовершенными, а врожденное несовершенство ведет к страданиям. Наша задача – облегчить эти страдания или полностью их устранить. Мир, который мы создаем, будет счастливым и совершенным».

Доктор Морган не остановилась на достигнутом. Когда «генный компьютер» заработал, она оформила патент и параллельно занялась новой идеей – горизонтальным дрейфом генов. С его помощью можно было создавать химерные организмы, отлично чувствующие себя в самых разнообразных средах.

Поступил совместный заказ от НАСА и минобороны. Там как раз занимались разработкой третьего и четвертого поколения андроидов, способных переносить низкие температуры и почти бескислородные условия. Шла речь о проекте освоения Марса. Прежняя Сэмми серьезно задумалась бы об этических аспектах проблемы. Новая Саманта Морган думала лишь о науке, о ее бесконечных возможностях. Она была Творцом, а Творец не занимается юридической волокитой. Он творит. Юристы НАСА давно провели закон, согласно которому андроиды, несмотря на большой процент человеческой ДНК и внешнее сходство с людьми, в правах уравнивались с культурой человеческих клеток. То есть никаких прав у них не имелось, а значит, запрет на эксперименты над человеком на них не распространялся. Отлично! Соединив две новейшие технологии, «генетический компьютер» и «горизонтальный дрейф», Саманта сумела добиться впечатляющих результатов. Организмы подопытных андроидов и животных вышли на новый уровень саморегуляции. «Генетический компьютер», анализируя условия окружающей среды, включал именно тот набор ДНК, который отвечал за необходимую в данный момент адаптационную программу. Бескислородный обмен веществ, высокая термоустойчивость, резистентность к радиации… Да практически что угодно. Более того, трансгенные существа обладали способностью ассимилировать ДНК из окружающей среды и использовать ее на свои нужды. Эволюция тысячу лет работала над тем, чтобы живые организмы были максимально приспособлены к среде своего обитания. «Генетический компьютер» выбирал нужные аллели и встраивал их в ДНК новых существ, наделяя их теми же свойствами, что были у исконных обитателей данной природной ниши.

Центральная пресса продолжала славословить доктора Морган, но слышалось и много других голосов. Церковники обвиняли Саманту в том, что она узурпировала божественную власть. Защитники прав животных и андроидов кричали о жестоком обращении с подопытными. Параноики – о новой биологической угрозе. К случаю вспомнили, что слово «химера» – так доктор Морган называла свои творения в интервью – означает не только организм, получившийся в результате смешения ДНК различных видов, но и древнегреческое чудовище.

Доктору Морган было плевать и на хвалы, и на порицания. Жалкий ропот людского восхищения или недовольства ее больше не занимал, ведь она делала то, что хотела делать всегда, – двигала вперед науку. Причем получалось это у нее так хорошо, что в возможностях Саманта практически сравнялась с первым из творцов жизни. И вот, когда, казалось, уже ничто не могло остановить доктора Морган, голос подал тот, первый, – и мнение свое он высказал крайне безапелляционно.

Ранний Альцгеймер. В недалеком будущем – прогрессирующий маразм и смерть. Прионная природа заболевания, не поддающаяся обычным методам генной терапии.

«Он завидует! – рыдала Саманта на плече Ди. – Он всегда завидует, Он не хочет, чтобы кто-то из нас, презренных людишек, превзошел Его, вскрыл коробку с Его тайнами. Он просто жалкий старый скупердяй!»

«Тише, Сэмми, тише, – бормотала Диана, гладя подругу по голове. – Может, все еще образуется. Подумай, ведь ты такая умная. И богохульством тут точно не поможешь».

Тогда Саманта впервые в своей жизни пошла в церковь. Она стояла под высоким, уходящим вверх сводом, смотрела на разноцветные лучи, льющиеся из витражных окон, и просила прощения.

«Я была глупой и гордой. Извини, Бог. Я не хотела Тебя обидеть. Пожалуйста, дай мне еще один шанс, один маленький шанс, и я все исправлю».

Через неделю Саманта съездила к врачу. Состояние ее не улучшилось, и она прокляла себя за наивность. Чего ожидать от куска дерева, от бессмысленного сооружения из стекла и камня? В тот же вечер генерал Амершам, курирующий ее новый проект, сообщил, что к работе вскоре присоединится доктор Александр Вечерский.

Доктор Вечерский, известнейший нейробиолог, работами которого Сэмми восхищалась еще в колледже, хотя он был всего на шесть лет старше. Александр Вечерский, в тридцать один год возглавивший Институт молекулярной нейробиологии в Москве. Оказывается, он заинтересовался их проектом и променял комфортное существование в России и титул мировой величины на рискованную авантюру. Алекс был единственным из современников, чье пусть не превосходство, но равенство доктор Морган могла бы признать.

Две недели она нервничала, готовя приветственную речь, а когда Алекс наконец вошел в лабораторию и генерал представил их друг другу, совсем растерялась. Слова вылетели у нее из головы, потому что этот человек, взрослый, знаменитый, смотрел на нее с нескрываемым восхищением. В свои тридцать три Саманта еще не считала себя взрослой, а последний ее роман закончился – и весьма печально – на втором курсе колледжа. «Неужели, – подумала она, – неужели это такой странный ответ на мои молитвы? Он не дал мне излечения, но дал стимул, чтобы жить дальше… Или это очередная насмешка?»

Так и не разобравшись и мысленно послав все к черту, Сэмми решила действовать напролом – так, как поступала всегда. Ничем хорошим это не кончилось.

– Да ты его просто спугнула, – убеждала ее Ди в тот злосчастный вечер. – Ты мужиков пугаешь.

Саманта горько улыбнулась:

– Я пугаю, а вы, офицер Виндсайд, охотник на душителей, нет?

– Подруга, ты забываешь, что надо разделять работу и личную жизнь. На работе я, может, и пострашней Грязного Гарри, зато в постели чистая кошечка. Я позволяю им все решать самим, и это парням дико нравится. А ты, дорогая моя, набросилась на него как тигрица. Притом он же русский. Русские, пока даму не сводят в театр и не подарят ей ведро роз, вообще о постели не помышляют. Если, конечно, имеют дело не с профессионалкой…

– Думаешь, у меня больше нет шансов?

– Да что ты, милая, – хмыкнула Ди. – Глянь на себя в зеркало. Парни в очереди должны стоять за такой красоткой. Просто дай ему время. А пока твой Алекс думает, незаметно сделай ему какой-нибудь маленький подарочек. От этого сердца мужиков просто тают.

– Какой еще подарочек? Золотые запонки? Галстук со снеговиком?

– Что-нибудь, что ему понравится и в то же время не кричит во весь голос: «Я хочу заполучить тебя любой ценой!»

Саманта задумалась. Ей казалось, что Алекс во многом похож на нее. Алекса мало что увлекало, кроме работы. В лабораторию он обычно приходил в футболке и застиранных джинсах, а вечерние посиделки в пабе – туда часто заглядывали после рабочего дня сотрудники их лабораторий – посещал редко и неохотно, в основном из вежливости. Что же можно такому подарить? Потом ее посетила идея.

Алекс занимался телепатическим интерфейсом. Это было частью заказа – возможность управлять боевыми и разведывательными андроидами, а также модифицированными животными посредством телепатии. Еще в России он выпустил несколько статей, посвященных развитию сверхсенсорных способностей у человека. Энцефалограммы регистрировали специфическую активность в мозгу телепатов, но выделить ген, ответственный за проявление способностей, пока никому не удалось. И тут Саманта вспомнила о ленивых жабах.

Доктор Мартинес был удивлен ее звонком, однако все же согласился переслать в Бостон несколько экземпляров. И вот в одно прекрасное утро на своем рабочем столе Вечерский обнаружил террариум с уродливыми созданиями.

Морган не ошиблась. Жабы заинтересовали ученого. Он весьма быстро раскопал старые статьи Мартинеса. Не прошло и полугода, как Вечерский выделил из мозговой ткани жаб ген, ответственный за синтез особого нейромедиатора. Он назвал вещество «сапозин». А еще через несколько месяцев создал первый, экспериментальный коктейль, при введении которого подопытным животным их восприимчивость к телепатическим сигналам и способность генерировать такие сигналы многократно возросла.

Вечерский конечно же попытался выяснить, откуда пришел странный подарок. Сотрудники ничего не знали, потому что предусмотрительная Саманта попросила Мартинеса отправить контейнер с жабами на ее домашний адрес. А сама она молчала.

Саманта вдруг поняла, что у щедрого дара есть и оборотная сторона. Алекс мог подумать, что кто-то решил подстегнуть его исследования – кто-то, недовольный скоростью их продвижения. Как и все ученые, он был самолюбив. Лучше ему не знать.

И все же Саманта, вероятно, рассказала бы, если бы примерно в то же время не решилась на очень рискованный шаг. Анализы не улучшались, традиционные методы лечения не помогали. И тогда она включила в эксперимент себя. Ввела себе набор вирусов, несущих последовательности «генетического компьютера». Эксперименты на живых людях – если не считать таковыми андроидов – еще не проводились. Сэмми не знала, убьет ее «компьютер» или вылечит. Уже тогда, глядя на результаты опытов по адаптации, она начала подозревать, что саморегулирующаяся система обладает пусть примитивным, но интеллектом. Время реакции организмов на изменившиеся условия чуть-чуть опережало расчетное, словно что-то подхлестывало изменения. Для того чтобы подтвердить свои подозрения, Саманта поставила очень простой опыт. Взяла обычную ящерицу-хамелеона и еще одну, в чьи гены встроен был ее «компьютер». У обычного хамелеона полная смена окраски на новом фоне заняла два часа.

У трансгена – около пяти минут, хотя Саманта и не подавала никаких специальных команд. Значит ли это, что генетическая машина сама способна на анализ и обработку информации, способна, основываясь на этом анализе, подать организму нужную команду? Но если и так, насколько далеко простираются эти способности? Хватит ли у ее «генетического компьютера» мозгов, чтобы сообразить, как побороть болезнь? Поймет ли он вообще, что хозяйка больна и нуждается в лечении?

«Дай мне время, – твердила Саманта, глядя уже не в узкие церковные окна, а в окуляр микроскопа. – Немного времени, ну пожалуйста. Я ведь все-таки создала тебя. А теперь ты должен помочь мне».

Пришедшие через месяц результаты анализов удивили и лечащего врача Морган, и ее саму. Прионовых бляшек не было.

А еще через полгода появились первые результаты по новому проекту, о котором пока не знал никто, кроме Вечерского и Морган. Организмы, несущие в себе «генетический компьютер» и соединенные в сеть телепатическим интерфейсом – к тому времени Вечерский уже окрестил свое детище «Вельдом», – проявляли странные свойства, которые не могла предсказать ни одна программа. Кажется, у моргановских химер появился общий разум, оперирующий не абстракциями, как человеческий мозг, а генетическими программами. И тогда Саманта поняла: она ни за что не проговорится про жаб, поскольку это означало бы, что ее вклад в новый проект намного превышает вклад Алекса. Честолюбивый и в то же время не до конца уверенный в собственных силах нейробиолог не потерпел бы такого. Саманте не хотелось ранить самолюбие коллеги, но еще больше не хотелось, чтобы пострадал их совместный труд – ведь это, кажется, и было тем последним шагом, который уравнял бы доктора Морган со старым скрягой из высокого дома с витражными окнами.


Глава 1 О кондратьевских циклах и о любви | Геном Пандоры | Глава 3 У ног красавицы