home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню




ЧЕРНАЯ РОЖА

Он не ощущал сейчас грани между сном и явью, и это уже никуда не годилось. И если сейчас он тихо вставал и покидал нору Анны Ивановны, то это не означало, что сие происходит в яви, как не отрицало и того, что очнется он не на диване стареньком, а в парке, на озере или того круче… Но масштабы эти, эти выкройки были мелковаты и, безрассудно перемещаясь по утреннему городу, он никак не мог сложить их в единую ткань. Неизвестно было, где он теперь, так хитро, путано происходило его перемещение.

Лицо озера явилось, предприняв все же долгую жеманную попытку скрыться, заслониться домиками-развалюшками и огородами. Наконец перевернутые лодки и голос великого и ехидного показали, что цель близка. Через минуту-другую кромка, разделяющая иные категории яви и сна, стала кромкой отлива.

Он был здесь один.

Турбаза показалась вдали и, поглумившись над ним несколько, то есть перемещаясь вместе с тем, что находилось на линии горизонта, позволила к себе приблизиться. Из трубы поднималась тонкая струйка светлого дыма.

Дверь хозяйственного блока оказалась открытой, он беспрепятственно миновал первое помещение и оказался в коридоре. Спасатель ночной сидел к нему спиной, в телогрейке и сапогах. Более на нем ничего не было. И даже для темного коридора с неверным предутренним светом он был слишком, нереально черным. Наконец, он обернулся.

— Черная Рожа!

— Яволь.

— Я спокойно сплю на диване, никого не трогаю. Зачем ты пришел? Я хочу назад, к Анне Ивановне.

— А к девочке Тане не хочешь? Она послаще. Только ты ее деньгами портишь. Много дал.

— Пойди ты в жопу.

— Нет проблем. А ты доедешь общественным транспортом.

— Будет белый день. Я не хочу.

— Тогда жди ночи и возвращайся другим путем.

— Что ты здесь делаешь?

— Печь топлю. Времена на переломе. Вот устроился на работу и подхалтуриваю. В ночную смену очень даже ничего. На щепках — голубое пламя, сезон купаний и любовей закончился. Ночью туман был.

— Не видел я никакого тумана.

— Это я тебе во сне устроил комфортное проживание. А на самом деле был. Холодно. Джину хочешь?

— Ты бы штаны надел. Противно.

— Все что естественно, то не безобразно.

Но все же он пропутешествовал в комнату, где лежало водолазное снаряжение, и вернулся в шерстяном трико, отчего стал еще кошмарней. При этом умудрился позвонить по телефону и доложить, что все на объекте спокойно.

Он несомненно знал, этот папуас, толк в чудесном служебном бдении.

— Что ты делаешь? — спросил его Пес, — что это за тетрадка?

— Это стихи, — скромно ответил папуас.

— Что?

— Стихи пишу. Собираюсь в литобъединение вступить.

— С такими яйцами, как у тебя, примут несомненно. Там — поэтессы перезрелые. Только и ждут тебя. Ну, прочти чего-нибудь?

— Не хочу. — Обиделся его приятель. — Иди вон там чаю попей и проваливай.

— Ты вызывал-то меня зачем?

— Предупредить хотел.

— О чем?

— Ты в Каргополь приехал, а не велено было. Теперь туризм свой водный брось. Плохо тебе будет. Сам не знаешь, что случится.

— А ты, может быть, еще знаешь что-то? Ты скажи? Брат…

— Ты мне, белопопый, не брат. А теперь тебе пора к твоей Анне Ивановне. Все же пристойней, чем ребенок. Впрочем, есть еще моложе киски. Хочешь, покажу, где дежурят?

— Сам обойдусь. Звал-то зачем?

— Давно не видел. Иди.

— Куда?

— По берегу так и иди. Там увидишь.

Обратная дорога оказалась гораздо проще. Какой-то безумный ГАЗ-53 с будкой, не могло их быть в природе, уже все сгинули, притормозил. В кабине мужик, обыкновенный, заспанный.

— Закурить нет? — спросил водитель.

— А ты не…? Только я некурящий.

— Садись, не сомневайся.

Через полчаса он вышел возле дома Анны Ивановны. Здесь сон странным образом прервался. А, может быть, это произошло еще там, на берегу? Не могут через сны грузовики вот так свободно перемещаться. Он поднялся к заветной двери и позвонил. Послышались торопливые и опасливые шаги.

— Кто?

— Я!

— Господи…

Загремело и заскрипело. Его впустили.

— Где ты был? И как ушел тихо? А потом…

— Что потом?

— Кто закрывал за тобой?

— Ты, наверное.

— Неправда. Я спала. Может, ты через балкон убрался?

— Конечно.

— Нет, правда?

— Слушай. Ты сама не помнишь ничего. Я спать хочу.

— Ты где был?

— Где был, там меня нет. Выпить у нас есть? Впрочем, я пошел спать. Пока.

Потом она задернула шторы и пришла к нему.

И тогда он опять уснул.

Очнулись они около полудня.


Господин Болотников его, должно быть, обыскался. В отчаяние, наверное, пришел.

А он тем временем с Анной Ивановной отправился на экскурсию. Короткая иллюзия быта. Прошли и церковь, прошли и кафе с названием «Шелковня». Здесь обедала группа и какая-то тетка долго торговалась с официантами. Они присели за столик, выпили чаю с лимоном, более ничего заказывать не стали. Чай в белом бокастом чайничке, вкусный, густой. Если бы Алексей был один, он бы выпил и водки, которую принесли бы в уютном графинчике, грибы бы попросил, клюковки. Клеенчатые скатерти, запростецки все, как в столовке. Это и требуется. Сейчас он не хотел разрушать комфортность и складное построение обстоятельств. Потом был детский парк с качелями и другим кафе — стекляшкой. Ему захотелось и сюда зайти, но совсем недалеко тарахтел автобус.

— Поехали в Ошевенск, в монастырь.

— Да, поехали.

Хмурое небо этого дня глядело на них с недоуменным равнодушием. Алексей сидел у окна, глаза прикрыл, ощущал дорогу, мельтешение бликов на стекле… Они останавливались часто. Вначале у поклонного камня с отпечатком стопы святого, потом был и источник, который находится около озера. В деревне Низ в церковь вошли уже под проливным дождем.

Батюшка в одиночестве отчитывал часы. Анна Ивановна тут же засуетилась со свечками, одну — за упокой и две — за здравие. Николаю Угоднику и Казанской. Сам он постоял просто так, совершенно пустой, вывернутый на такую изнанку, какой в себе и не подозревал. Едва слышная молитва, свечечки, то, что называют полумраком. Кинематограф какой-то. Иллюзион. Он вышел из храма и подождал свою попутчицу на улице. Немного разветрилось, и перед очередным выдохом дождя, перед пеленой тончайшей воздух был чудесен.

По пути к Каргополю дождь опять начался, шел минут пять, и истончился, иссяк, закончился. Мелькнула ненадолго, повисла и уплыла за край леса радуга. Он слушал, вялотекущий рассказ Анны Ивановны. Про беглого рекрута и красивое озеро, про Лядины, где дети ткут половики, делают картины, ткани и игрушки, и про Ошевенский тракт, построенный в пятнадцатом веке без всякой техники. Про неизбежные монастыри и старую дорогу, которой пользуются и по сей день, только немного подсыпая ее песком.

— Ты слушаешь? — спросила она его.

— Ты излагай. Хорошо получается.

— А тебе интересно?

— А то? Потом в «Шелковню» пойдем?

— Пойдем в другое место. Лучше.

— Ловлю на слове.

Дальше пошла неизбежная дурь про снежного человека.

— Несколько лет назад я вырезала из газеты статью о снежном человеке, которого видели у Каргополя. Там раньше были военные части и около одной из них видели снежных людей. Только о них ничего не говорили до тех пор, пока их видели только кавказцы.

— Какие кавказцы?

— Там ингуши служили. Еще какие-то. У нас же в России должны чечены ружья иметь. В Грузии — армяне.

— Ну, примерно так. Теперь иначе.

— Ладно. Я читала статью. Несколько человек пошли на охоту и сидели в глухом лесу, в избушке. Вдруг кто-то стал ломиться в окно. Они подумали, что это медведь. Быстро выбежали на улицу. А снежные люди были уже метрах в пятистах у леса…

Снежным человеком в Каргополе занимался редактор местной газеты Стуков. Он хотел даже организовать экспедицию по его поискам. Однажды он с напарником поехал на рыбалку и их, естественно, нашли мертвыми. Все вещи были на том месте, где остались удочки, а трупы нашли в десятках километров оттуда. Такая вот история.

— А почему, естественно?

— А кому они еще нужны?

— Кроме снежных людей?

— Ну да…

Алексей смеялся долго и заразительно. Ему стало гораздо лучше. Складывался день.

Затем ход ее мыслей и нить рассказа опять плавно перешли на церкви.

— Ладно. Кто еще прославил городок?

— Купец Баранов. Первый правитель Русской Америки. Умер на судне, возвращаясь в Каргополь, и похоронен около острова Ява. Вот какие люди были.

Если прожить здесь год, то можно будет свободно и непринужденно рассуждать о рыбинспекторах и снежных людях на тракте. Открыть кафешку, магазинчик. Забыть все…

Автобус остановился на своем привычном месте. Анна Ивановна потащила его домой, столь определенно и мощно, что сопротивляться было невозможно. А там такое «кафе» произошло…

Выйдя вечером за мороженым и пивом, он в тонких сумерках подошел к своей бывшей школе. Горел свет в окошке сонном, наверное, завуч трудился. Только не школа теперь, а лицей. И номер поменялся. Там, за зданием, должна быть баскетбольная площадка. Обогнув дом своего давнего обитания и познания первого добра и зла, площадку эту спортивную обнаружил. Щиты новые, кольца красные, сеточка на одном надорвана. Город, по большому счету укутался грязью, как одеялом, но там, где нужно, чисто. Он сел на площадке под корзиной, прислонился затылком к стойке, закрыл глаза. Где-то грамоты его, за успехи в спорте и учебе. Наверное, дома. Только дома никакого нет. Родители — на погосте, да и то не на местном. Так получилось. Что с родовыми рамочками и альбомами, он не знал. Это другая жизнь — параллельная, здравая, толковая, кинутая и обманутая. Только возьми какой-нибудь листик или шкатулочку, и нечто возьмет тебя осторожно, прихватит умелыми лапками, приворотное зелье тут как тут, и все… Не в этом спасение. На погостах дорогие холмики. Под ними кости в истлевших или совсем новеньких домовинах. Но надо всем этим небо…

Он направлялся прямиком в преисподнюю. А в огне брода нет. Хотя есть, впрочем, в этом и свои положительные стороны. Полное отсутствие иллюзий.

На многих торговых точках его родного города, которые остались на прежних местах и даже не сменили ориентацию, появились свежие, аляповатые вывески, являющие собой разительный контраст с окружающей действительностью и значительно уступающие в художественном отношении вывескам старым. Более всего от бездарной рекламы пострадал очаровательный особнячок на северной стороне Новой торговой площади.


Дом его, вот он, за углом, на улице с новым названием, хотя она, наверное, заслужила носить и его имя. Как никак, за русскую землю он исправно трудился. Наверное, гораздо полезней он был бы здесь, во внутренних границах. С его-то опытом и навыками. Но не сбылось. И теперь, таких как он, следовало отправить на луга счастливейшей охоты, чтобы не возникло у них соблазна вмешаться в неестественный ход событий. Все бы хорошо, да вот не дают и возвращают. Берут на понт и бросают. Живи, как хочешь, или не живи. А так нельзя. Не по-людски как-то. И не по-свински даже. По-бесовски.

Он совершил и вовсе немыслимый поступок. Вошел в свой подъезд, поднялся на второй этаж, дверь справа. Дверь не его. Сталь. А была деревяшечка, обшитая дерматином. Он и позвонить умудрился. Открыли, не сразу — дядя с пузцом, в майке.

— Извините, — ошибся, — повернулся и пошел.

А стены в парадной не крашены, и жестянка из под пива на ступенях, и окурок.

Прямо напротив двери была большая комната, а направо — его собственная. С игрушками и книжками. Может, и сейчас что-то живо. Он у родителей был один. Надежда и опора… Во дворе скверик. Качели и скамейки. Ну, ничего не изменилось. Только деревья за тридцать лет обрели иные формы. Выросли. Только на первом этаже магазин. Только половина окон на втором за жалюзями. Только из прошлых семей, живших здесь, осталось две или три, а дом пойдет под гостиницу. И все это проделал некто… А класс его, в основном, на кладбище. А одноклассницы его, пылкие и нервные, — матерые тетки. А одноклассников — наперечет. Он знал судьбу их поименно, так как готовил этот приезд, словно боевую операцию. А двигателем «экономического чуда» на местном уровне был некто… Барабанов его фамилия. При чем здесь толщина задов одноклассниц и цирроз одноклассников, и конкретная прибыль? Да в самом прямом. Не на гробах даже топчемся, а на живом еще однокласснике. Он прилег, нетрезвый, в скверике, а мы по нему в банк за кредитом прошли. Чтобы купить чего-нибудь. Еще метров десять жилплощади. А на кой она?

Стоит Христорождественский собор. Древнейшее каменное здание в городе. Врос в землю, так что окна нижнего яруса приходятся на уровень земли. Контрфорсы покрыты черными досками. Как сорок лет тому назад. Новых, точнее исторических, названий он не мог столь быстро запомнить и постичь. В соборе — огромная железная рука, торчащая из стены. Рука эта ранее держала цепь, а на ней — паникадило. Еще там так и лежат, должно быть, небеса, что вывезены из церквей и часовен района. Лежат они штабелями и никого не трогают. Напоминают кое-что, разве. Благовещенская церковь на Красноармейской площади. В ней тридцать окон и все разные. Стены сплошь в белокаменных узорах. Строительные леса. Двойные купола. Выставка «Каргополь-Лаг». Неизбежно и поучительно. Правозащитники-суки должны же кормиться. Копаться в культурном слое. А слой этот еще шевелится. В нем — тот самый одноклассник. Рот листьями грязными засыпало и в гортань веточка боярышника воткнулась…

Вот и Валушки еще живы — кольцо земляных валов, оставшихся от давно сгоревшего острога. Там дома и друганы детства, оставшиеся в деревянных домиках. Пойти и повстречаться. Водки выпить. Да ни за что…

Воскресенская церковь, Троицкая церковь. Он их всех и не помнит, да и не знал, по совести. Руины недостроенного комбината на северной окраине. Что за завод начали строить или бросили живым на пагубу? О прачечной разговор особый. Там ключи бьют под досками. А воды не во всем городе можно получить из крана. Вот и вся разгадка. «Полоскала каргополочка белье». А про остальное у Саши спросить. Только не сегодня. Сегодня город смотрит на него укоризненно. И не спрятаться никуда. Вот только если банально сбежать. Чего на Анне Ивановне его заклинило? Есть ведь еще и кое-кто помоложе. Без капризов и комплексов.

Теперь нужно было снова найти Сашу. Вернуться.



ПОБЕГ | Пес и его поводырь | МЕРТВАЯ ГОЛОВА