home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню





МЕРТВАЯ ГОЛОВА

Поиски Саши оказались короткими и эффективными. Он сейчас на озере донки должен был менять. Слегка пьяный, в заботах о семье и государстве.

Алексей лодку знакомую вначале приметил, потом хозяина судна и подкрался к заветному месту бесшумно. Как на операции. Саша окуня средней величины снимал с крючка, но это у него как-то не очень получалось, а рвать по живому парень не хотел. Наконец, освобожденная рыбина легла в корзину. Саша распрямился.

— Бог в помощь!

— А! Ты откуда?

— Так. Погулять вышел.

— Как вышел, так и уйди.

— Ты не обижайся. Дела тут случились.

— Убил кого?

— Да что ты заладил?

— Исчезать умеешь. Появляться. Интуиция говорит…

— Брат! Ты только не балагурь… Ты в Бога веришь?

— Крест на мне.

— На всех сейчас кресты.

— Не скажи.

— Ладно. Прервем диспут. Как еще из города можно убраться, кроме, как по шоссейке и грунтовкам?

— Только с Божьей помощью.

— То есть?

— По реке.

— Поможешь?

— А в чем дело? У нас, конечно, не отель «Астория»… Или что там еще?

— У меня обстоятельства непреодолимой силы.

— Излагай.

— Есть у меня детская мечта. По реке спуститься… Турист я несостоявшийся. Мертвая Голова меня зовет. Зыркает глазницами.

Саша внимательно посмотрел на небо. И ничего там не увидел.

— Не… Мы плохому не обучены. Ты все же или бандит, или мент-расстрига. А Каргополь — город маленький. Мне еще жить тут. Девок своих поднимать.

— А расскажи про них.

— Одной одиннадцать, другой четырнадцать.

— Так это же счастье.

— Плохой ты психолог. Пальцем в небо. Вот Барабанов сейчас что делает? Не уехал он никуда. Тебя ждет. Наверное, в гостинице. Опять койку снял. Номерок-то свободный, люксовый, ты отхрячил… А в элитной ему дорого. Он жадный.

— Правильно. Он человек законопослушный. Закон велит экономить и ждать. Тогда будут коврижки и дивиденды. А что мне гостиница?

— А вещи?

— Вещи никуда не денутся. Их складируют. Когда я не вернусь. Или вернусь. А можно и по телефону попросить. А как мне в городке не засветиться?

— Это просто. Сейчас спустимся за стеночку, потом по рву. И ко мне домой. Огородами.

— А лодку?

— А лодку я тебе свою не дам. Считай, ее у меня нет. Да и лодка нужна толковая.

— А можно ее поиск сделать конфиденциальным?

— Да что такого у тебя с леспромхозом и толстяком этим?

— Спор хозяйствующих субъектов. Только затруднительно объяснить, чей. Соглашайся, брат, не обижу.

Дом, где квартира Болотникова, сразу за огородами. Подъезд второй, этаж второй. Они поднимаются.

— Благоверная сейчас на службе.

— А девки?

— А кто их знает. Шастают где-то.

Саша накрыл на кухне. Суп гороховый, со свиной копченой косточкой, неизбежные пироги и брага.

Жил Саша просто и чисто. Комнат три и все раздельные. В одной дочки, в другой родители, третья — гостиная. Принадлежности для ловли повсюду, в разной стадии ремонта и готовности. Брага — на кухне, на стенах — ковры, на полке — джентльменский набор книг. Хрусталь в стенке и телевизор в углу. «Панасоник». Все, как у людей. Вот и модели самолетов и фуражка аэрофлотовская. Бывший техник гражданской авиации. И фото на стенке. Юный и веселый Саша. А рядом, видимо, родители. А вот и девки. Что-то промелькнуло и только.

Саша откровенно ерзал, неохотно копаясь ложкой в своей тарелке. Алексей догадался.

— Водки?

— Да я бы мигом. Тут недалеко. Моя самогон вылила.

— Стольника хватит?

— Ага. Еще останется. А, может, бражки?

— Не…

Вот она какая, Родина. Только никакого Саши в своем детстве он не мог вспомнить. Разминулись они чуть-чуть. В разных нишах существовали. А дальше произошло то, чего не должно было произойти. Глядя в кухонное окно, он видел, как Саша возвращался из магазина не один. Очевидно, это была одна из его дочерей. И если это было не галлюцинацией, то шла рядом с ним девушка под условным именем Татьяна.

— Гости у нас. Сидим, кушаем.

Нужно отдать ей должное — виду не подала, прихватила со стола пирога кусок, чаю холодного плесканула в кружку, поморщилась и убралась в свою комнату. Музыку включила. Попсу голимую.

— Отведай нашей.

— Ага, — согласно кивнул Алексей и, не чувствуя вкуса, выпил. Потом, также на автопилоте, похлебал супа, погрыз ребрышко.

Саша пил и закусывал от души…

— Я отвык от цивилизации. Не останусь у тебя, — решил Алексей.

— Как не останешься?

— Да мне так лучше.

— Да не стеснишь ты никого.

— Да я ни о том.

— А познакомиться с супругой? Она знает.

— Попозже. Девки у тебя красивые.

— По одной судишь? Мелкая еще краше. Только дома им не сидится.

— А где они? Что делают?

— Тусуются. Вином попахивают. Но теперь все по-другому пойдет.

— Почему?

— У меня проект есть. Национальный.

— Расскажи…

— Потом. Мне — только денег немного.

— Немного это сколько?

— Немного.

— Звать-то ее как? Старшую?

— Арина.

— Да ты что?

— Жена Пушкина любит. Если бы могла, Ариной Родионовной нарекла бы.

— А ты?

— А что я? Мне мужик в доме нужен. Только где дом-то?

— А где самолеты?

Саша задумался.

— А как же конспирация твоя? Леспромхоз, или что там еще?

— Да кому я нужен? Проберусь потихоньку в номер и лягу.

— Ну, давай.

Когда они выходили из дома, Алексей оглянулся.


…К поиску лодки приступили вскоре, но процесс выбора принял долгий, вялотекущий характер. Лодку выбирали долго. Казалось бы, чего такого? Вон их сколько. И деньги всем нужны. Но нет. Как обрезало. Лодки эти еще родителями сделаны или куплены в большинстве своем. Речь даже не о средствах производства и передвижения. Речь опять же о той самой непостижимой сущности бытия. Продавать отказывались и по рекомендации Саши, и просто по предложению купли-продажи. В одном доме потрачено было рублей триста на «знакомство». Но когда уже стали бить по рукам, хозяин, лет под семьдесят крепкий старикан, внезапно отказался от сделки и, чтобы далее не искушаться, отправился на огороды.

— Вот же болото! — в сердцах даже топнул ногой потомок великого, то ли бандита, то ли предтечи двигателя революции.

— А скажи мне, брат, откуда берутся эти самые болота?

— От сытости и прозябания. А ты как прозреваешь?

Они сидели на берегу реки, ощущая совокупную ущербность. Один — как не принятый местным социумом перекати-поле «гранд турист»; а другой — как отвергаемый родным обществом посредник. Родина не продается. Несомненно, существовал какой-то заговор. Негласное соглашение.

— Кстати, о болотах. Изложи, — попросил Саша.

— Хорошо. Только потом ты мне расскажешь свою версию. По пивку?

— Не хочу.

— Ладно. Тогда слушай. Жило себе среди лесов глубокое и чистое озеро.

— Как Лаче…

— Лаче было совсем другим водоемом. Это уже остаток прошлой роскоши.

— Допустим.

— Утки, гуси, всего много и регулярно. Прилетели, покормились, потом в теплые страны, а на озере круговорот воды, насекомых, рыбы и так далее, и прочее.

— А рыба здесь причем?

— Птицы приносят на лапах икру из других водоемов, семена — БИОС, короче.

— А щуки?

— Что щуки?

— Щуки и судаки птиц ловят за милую душу.

— Это все — часть круговорота. Ничего плохого в этом нет. Птицы не очень шуструю молодь рыб скушают, а хищная рыба квелого и малого утенка. Или гуся. А в воде отражаются ельники и сосняки. Но деревья не вечны. Если их не сводить наукообразно и не взращивать, они падают. Ну, от силы лет двести сосна проживет. Они все плотней и плотней. Под ними накапливается влага. Гниль. И появляется мох. «Сфагнум» его называют. Красивое имя?

— Складно.

— Потом тростник, сабельники, со дна гречишник. Кувшинки. И все это умирает и падает на дно. А ил имеет свойство двигаться в сторону берега. Гнилое — не мертвое. Мертвое то, что в гниль попадет. Душа из него выходит. Душа озер и огородов. И получается нежить. Сладкий сон о светлом будущем. Потом образуются сплавины и ложная суша. Марь. Мох «сфагнум» селится уже на мари и уплотняет ее. Тут и деревья могут прорасти, пуская корни в мертвечину эту. Ива любит такую жизнь. И где она — там полная иллюзия суши. Только покачивается под тобой. В других местах только иллюзия. Ступи — и пропал. Время течет и мох завладевает всей поверхностью озера, давит растения, они гниют, потом будет торф, перегной. Появится вереск. За клюквой пойдут люди. Те, что будут после нас. Или не будут.

— Завтра утром приходи на озеро. Туда, где в первый раз встретились.

— Зачем?

— Лодку пригоню. Вместе нельзя. Ты людей пугаешь. Опять же место это близко к гостинице.

— Неужели?

— Блюдечко из Гжели…

Он встал и быстро пошел, не оборачиваясь.

Веры в успешность предприятия не было, как не было веры в твердое слово друга этих достославных дней. Время, однако, убывало. Был еще шанс воспользоваться попуткой — сплав или другая какая надобность. Но в этом случае свобода передвижения и график ограничивались желанием хозяина. Отстань от плавсредства — и снова блукай, ищи доброго дядю.

Ночь эту он провел в тяжелых раздумьях в гостинице, потом, часов около восьми, он, наскоро умывшись, побежал на озеро. Саша был уже там. Каргополочка маялась в камышах.


… — Первый порог и есть Мертвая Голова.

— Отчего так страшно?

— Много душ там загублено. На хрена тебе вообще-то это все?

— Да заел ты меня вопросами. Не хочу никого видеть. Я же говорил. А так сплавлюсь по реке и все.

— Ты же не речной. Если что, помощь от тебя проблематична.

— Да не пальцем я делан, Саня!

— Ну, ладно. Ты сам решил. Да и воды в этом году хорошо привалило. Много воды. А иначе бы я не пошел. А на Бирючевских порогах лоцмана будем брать. Там я не совладаю. До Волосова домчим и немного далее. Там ты сам по себе, я сам. Сколько заплатишь?

— Ты будешь приятно удивлен.

До вечера укладывались. Взяли — палатку, крупы, подсолнечного масла, водки, чаю, сухарей, десять банок тушенки.

— Ты что, сердечник? — спросил Алексей своего попутчика и рулевого, потрясывая баночками валидольными, которых теперь уже и не сыскать. С навинчивающимися пробками, из дюральки какой-то, мы ими играли в детстве.

— Там спички и боковины коробка. Немного пороха. Всего четыре. Две мне, две тебе. Всегда сухо. Спрячь туда, где держишь баксы. Чтобы не промокли. Я другого способа не вижу. Вернее, не привык.

— Так есть же зажигалки, полулитровая баночка из под джин-тоника подойдет. Туда много чего можно всунуть.

— Ты туда свое завещание всунь. Джин-тоник твой вместе с рюкзаком уплывет, что будешь делать?

— Убедил.

— И еще вот что.

— Что?

— Мобильник твой где?

— А зачем он мне?

— То есть как?

— Кому звонить?

— То есть, как кому?

— Ну, кому? Отдыхаю я. В отпуске.

— Я так думаю, что по мобильнику тебя всегда высчитают. Оттого он отключен и аккумулятор вынут.

— Фильмов насмотрелся?

— Каких?

— Шпионских.

— И их тоже. Ладно. Поплыли. Я просто хотел домой позвонить. Что на день-другой уплыл.

— А как ты собирался? Дома никого не было?

— Ни души. Ладно. Жди.

Саша ушел примерно на час. Докладывался. Вернулся злой.

— Поплыли.

С двустволкой своей он не церемонился. Просто положил на дно, ближе к корме. Патронов коробку, запаянную в полиэтилен, на дно своего рюкзака, а жестянку с боевым припасом расположил в рюкзак Алексея… Два коротких спиннинга, удочка-телескоп, еще одна жестянка с рыбацкими снастями, деревяшки с донками, лопатка. Паспорт в кармане, за отель заплачено вперед и надолго. Прощай, Родина.


…Когда-то в том месте, где буруны особенно охочи до хрупких и неразумных тел странников по водам, не разбирая, кто из них лихой человек, а кто Данила-мастер, или местный флотоводец, из воды торчала белая каменная плита. Работа лоцмана требовалась филигранная и, отчасти, интуитивная. Те, кто ходил по онежским порогам, а Мертвая Голова, по большому счету, и не самый большой кошмар, по слухам, были накоротке с тонкими мирами. А чтобы онежские пороги ввести в промышленный оборот, самые кромешные камни сплавщики взорвали.

— Что же ты делаешь, собака? — спросил Алексей.

— А ты не видишь?

— Сервируешь стол с выпивкой.

— Ты законов и традиций не знаешь наших. Без этого дела в реку не входят.

— Да у вас из дому не выходят без этого дела.

— И входят и выходят. Это все иллюзия. Бери стакан.

— Я на водоеме не пью.

— Это ты на рыбалке, хочешь пей, хочешь спи. А здесь дело мужское. Если не выпьешь, я встану и уйду.

Он подчинился, в два глотка маханул эти сто пятьдесят грамм домашнего вина и заел семужкой. Семужки этой было в Каргополе, что репы на огороде. Избыток. Саша после исполнения ритуала спокойно завернулся в плащ-палатку, лег на бок, ближе к корме и приготовился спать.

— А я?

— А ты греби по малой. Спокойно пока и тихо. Давай помалу. Я читать люблю. Ты меня немного не так конкретизируешь. Я живу тут и под себя не гажу. А все, что попадает в руки про рыбалку, зачитываю до изнеможения. Ну нет самолета, рыбалка есть.

Вот, к примеру, спор о том, что «поймал — отпустил», травмирует рыбу, вызывает у нее стресс, она отказывается нереститься. А чем, скажи мне, у рыбы не стресс, когда ее зюзьгой перекидывают из котла дальше в реку (если маленькая), или на добрые зубы — если большая. Тут прочел про то, как уколотая крючком рыба от стресса скатывается в море, там набирает вес и снова, довольная, еще большего размера, устремляется в реку, радостная и величавая. Запрет продажи сетей? В Америке вводили запрет на спиртное — к чему привело, все знают, в СССР запретили вино — страна рухнула. Отбери у народа рыбалку, тысячи семей распадутся, так как будут мужики по домам сидеть и на глазах у семьи и детей водку глычкать, вместо того, чтобы на природе в мужской компании два дня в стельку упиваться, а потом денек нормально порыбачить да рыбки домой принести.

— Тебе бы, Саня, в правительстве сидеть. Или в телевизоре. Доходчиво говоришь. По-рабочему.

— Самолеты отобрали и рыбу отберут. Браконьерство — это уже другая стезя, это как золото — чем дальше, тем больше охота, азарт, нажива — да еще черти знают, сколько причин — вот корень беды. А не старичок с удочкой или банкой с блесной на подвязке. Про традиционный лов жителей вообще забыли. Чукчи, саамы, вепсы, еще хрен пойми какие удмурты могут заниматься традиционным ловом, а я, понимаете ли, природный Болотников, не могу? Так получается? Избить мужика или пенсионера, которые и так еле сводят концы с концами в это чумное время, ума много не надо. Абрэка бить сразу на месте и сильно, если абрэк. И не объяснять ничего, не пытаться перевоспитать. Безработный, пенсионер, бизнесмен… все получат столько, сколько им причитается, сначала их втопчут в болото, а потом выкинут в реку, в пороги. Я видел таких людей, которые после такого вправления мозгов сказали — да ну его, такую жизнь, буду лучше жить спокойней… И делалось это не нашими инспекторами. Проплаченные лосяры. Волкодавы.

— Тебя бы рыбным министром, Саня, чего ты разразился?

Но Саня уже безмятежно спал. Он произнес монолог такой длины, что количество слов, произнесенных им за десять минут, превышало все, что он сказал, начиная с момента знакомства. Авиатор хренов.

Лодка уже давно покачивалась возле берега, и только оставалось оттолкнуть ее шестом и сесть за тяжелые весла.

Он выгребал под понтонами наплавного моста.

Та, что звалась Ариною, стояла-таки на мосту этом и рукой помахивала. Или ему показалось. Они все на одну фигуру и одеты одинаково. Из мирового сельмага. Униформа такая. С виду разнообразная и вольная, а на самом деле роба. С пупком наружу или без него. Не она это. Русалка. Пьянь юная. Марихуана. Минет за двадцать баков. Но, все же, Родина. А она у нас одна. Ну-ну. Но все же то, что хоть кто-то пришел проводить его в это путешествие, наверное, самое долгое и последнее, радовало. В семье не без урода, а на миру и смерть красна. Водевиль. Не все собрались. Есть тут еще другие люди. Он тоже помахал рукой. И все… Таяли в дымке соборы… Он так долго стремился на Родину, так мечтал о ней, тонул в теплом сне воспоминаний — и все. Хоть бы игрушечку каргопольскую купил. Или мезенскую. И все же глухомань возникла как-то неожиданно. Вот еще был город, хотя бы вдали, и вдруг полная безнадега. Лодка шла, однако, отлично, и весла оказались сбалансированы отменно. Так, в эпитетах и трудах шло время, и было этого времени три часа. Тут-то и возник из под плащины Саша.

— Гребешь? Молодец. Ходко. К берегу давай.

— Зачем?

— А вот за тем, что у Надпорожского погоста будет поворот и быстрина. А речка для маневра уже узка. Можете отдыхать, товарищ.

— Выпить…

— А вот этого нельзя. Начинается дело…

Алексей вздохнул с облегчением и некоторым страхом.

Саша выкурил две «примы». Шум порога не то, чтобы досаждал, но уже различался. Присутствовал где-то рядом. Пустынные берега медленно уходили и истончались. Весла он вынул из уключин и положил вдоль бортов. Начиналась главная работа — шестом.

За деревней река свернула влево, потом вправо и показался порог. Их понесло наконец. Река виляла и каждый поворот обозначала бурунами.

— Первый закон сплава — там где глубоко — бурун. Где камень или мель — приятнейшая поверхность, — объявил Саша.

— Примерно, как в жизни, — отметил Алексей, — и с теорией болот отчасти согласуется.

Сгинуть бы, вот так, покидая Родину навсегда. Потом всплывут вещи — баночки, баллончики. Прибьет их в затишке. Красиво…

— Это, как же? — возвращал его в разговор флотоводец.

— А так, что где зыбко, там с виду надежно. А где хмарь с виду, в полуметре наст, еще не утомленный временем.

— По-твоему, мы среди оборотней живем? Это если на жизнь все спроецировать?

— Примерно так. Только это не по-русски. Не по-нашему.

— Согласен. А теперь меня не отвлекай. Вот бери второй шест и делай, что буду говорить. Это хотя и не самолет, но тоже интересно.

Он встал слева и, повинуясь коротким приказам товарища, стал понемногу управлять своим бортом. Но в самых трудных местах Саша безжалостно отлучал его от работы словом — «охолони». Вторым словом было — «стоять». Третье и четвертое оказались замысловато ненормативными. Они вымокли и лодка начерпала воды. Только теперь можно было оценить грамотные узлы и изрядное количество полиэтилена, примененного Сашей при погрузке.

Пока Алексей переодевался в сухое, он разжег костерок, сварил гречневую кашу и вываливал теперь в котелок тушенку. Растревожились комары. Алюминиевая кружка с вином снова в натруженной руке. Палатка возникла как бы сама собой.

— Ну, с крещением, сплавщик, — сказал Саша.

— А ты который раз идешь вниз?

— Второй.

Уснул Алексей вскоре, совершенно неожиданно, повалясь на бок у костерка и едва не угодив в огонь. Потом было утро…


Летели мимо деревеньки. Появлялись и исчезали. А, стало быть, люди возле стремнины все же жили всегда. Поколениями. И не хотели, может быть, иного. Ни жирного рубля, ни глупого бабья в бикини, ни пива баночного, ни акций родного леспромхоза.

А передвигались здесь люди берегом. Вон они, берега, поедены тропами. Вот и старая большая дорога подошла к реке — и нет ее. Стоят телеграфные столбы, грузовики пыхтят и, очень редко, автобусы. Где-то позади, а как же иначе, парится на хозяйском джипе Барабанов. Или на любимом «двадцать четвертом». Бог с ним. Мы-то на острие атаки. Вот плес, вот еще один, и еще порожек проскочили.

— А скажи мне, Саша, где же Мертвая Голова?

— А часа как три с половиной прошли.

— Правда, что ли?

— Нет, пошутил. Делов-то… Конечно, прошли.


Пороги пролетали самые замысловатые и разнообразные. Последний раз хранитель и водитель судна ткнул шестом в дно уже в сумерки.

— Шабаш, братец.

Где-то недалеко, наверху шумела трасса, а еще выше и левее слышался собачий лай. Палатку ставил Алексей, как условно сохранивший больше сил. Но пока вырастал утлый дом, уже запалился, как бы сам собой, костерок, варилась каша, доходил во второй таре чай. Потом опять кружка со спиртом.

— С крещением, флотоводец, — подвел итог дня Саша, а дальше Алексей помнил уже только утро, когда, проснувшись, обнаружил своего капитана у свежего костерка. В этот день была речка Волошка с кувшинками, покоем и тишиной, но это было всего лишь устье. А там всякое может случиться.

Онега стала на некоторое время неширокой, глубокой, в высоких берегах, в частых деревнях. Леса подступали к реке редко.

— Боны пошли, — отметил Саша.

— Что есть боны, брат?

— Не брат ты мне, гнида черножопая.

— Ты чего, брат?

— Шуткую. Ты родом-то от кого?

— Я русский. В трех поколениях. Это значит хохлы, белорусы, немного от поляков. Татар нет.

— Это хорошо. Вот. А у хохлов такого намешано.

— Ты что, за расовую полноценность?

— Да нет. Так. К слову пришлось. Проверял тебя. Детектор лжи.

— И что?

— Пока сомневаюсь. Больно ты в дискуссиях силен.

— И что?

— А русскому человеку это противно.

— Так что? Не знать вообще ничего? Тут нас всех и повяжут.

— Ты так знай, чтоб по рекам не мотаться. Сиди в конторе и закапывай конкурентов. А если мотаешься, значит, головой не вышел.

— Возможно, но с тобой-то все в порядке.

— Да нет. И я урод. Не кривой, а забавный. Алексей бросил весла и завернулся в брезент. Но Саша принудил его вернуться к разговору.

— Я просто фильм этот люблю. Спи покуда… А боны — это длинная цепь связанных по три бревен. Боны дают направление молевому сплаву. Без бон бревна выносило бы на берег…

Алексей выглянул из-под брезента. На бонах сидели чайки, бегали по ним трясогузки и еще какие-то птахи. Мимо плыл лес. То есть на моторе здесь идти бессмысленно и вредно. Шпонки будут лететь ежеминутно. Лодка по топлякам шаркала часто и подпрыгивала еще противнее, чем на порогах. А лес все шел. Это на зимних делянках сильные мужики валили его, гудели «пятьсот девятые», шевелили хоботами «фискарсы», нижний склад, линия, гидравлика, прокладки, сальники, люди, бытовки и конура начальника. Лесопункт. Пошел товарный лес к потребителю. Едет по грунтовке Барабанов вдоль реки и бревна в уме считает. Досчитает до ста и начинает сначала. Хозяйство здесь большое, каким-то образом не обнесенное до остова. И взять его просто. По крайней мере, с виду.

— Вставай, рожа славянская, греби. Твоя вахта.

Это Саша тормошит спонсора, выгоняет на вахту, а сам ложится в теплую нору, укрывается брезентом, и как будто его не было.

Как-то незаметно были проскочены и Бирючевские пороги. Река текла спокойно. По карте должно было накатить Волосово. Большой городок. Онега здесь узкая, в живописных берегах, поросших кустами. Саша греб часа так три, прерываясь несколько, отдыхая, потом опять лежал на брезенте, потом опять греб и наконец увидел за дальним лесом шатер деревянной церкви.

— Вот оно самое. Волосово-городок.

Встать решили на окраине. Один — на хозяйстве, другой — в поселок. Село, городок, поселок. Все едино. Лодку вытащили полностью. Она подтекала на корме. Да и добро нужно разобрать, подсушить… Жизнь идет вперед. В руках у Саши — баллончик герметика. Сейчас законопатит щелку и напустит из баллончика отвердевающей на глазах жижки. Для большого ремонта не годится, а вот так, на ходу — милое дело. Алексей — в Волосово. Узнать, что происходит на белом свете, хлеба свежего прикупить. Потом опять же, пива хочется. И пошататься. Пройти по твердой земле. Потом рыбу половить захотелось. Уйти километров на пять и отловиться.

Саша в Волосово не пошел вовсе.

Но Алексей недалеко отошел от реки. Прошила редкая по несвоевременности иголка боли, как будто накалили докрасна на газе тончайший портняжный инструмент, махнули раза два в воздухе, чтобы чуть-чуть подправить белую пылинку на кончике и воткнули, по диагонали, снизу вверх. Он присел неуклюже, покривившись лицом, и только надсадный всхлип исторгнулся из утробы. Его-то и услышал Саша. В этом было не счастье — промысел Божий.



ЧЕРНАЯ РОЖА | Пес и его поводырь | ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ