home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню








ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

…Так уже было с ним не раз и не однажды.

Наконец-то натужный балаган, некрасивый и горький, затянувшийся так некстати, вопреки всем законам естества и почему-то называвшийся жизнью, заканчивался.

В этой жизни у него было несколько имен, он видел далекие и прекрасные страны, спал с женщинами, ловил ртом капли первого дождя, гораздо лучшего на вкус, чем старое вино, но и его было в избытке. Он не предавал Родины, но оказался нелюбимым и никчемным пасынком.

Утешало его то, что умрет он на своей земле. Он не раз решал все за себя и за других людей и, возможно, был иногда прав. Только вот дорога к этому дню и часу получилась длинноватой.


… Он отходил тогда в общем номере гостиницы «Агидель». По башкирски — Белая. Через неделю ему исполнилось бы… А какая, в общем-то, разница сколько? Это все было совсем в другой жизни. Там, где шум и ярость. Солнце других стран, короли и капуста, измена и любовь. Он больше не хотел этого ничего, а потому просто исчез. Но появление его на вожделенных лугах, без ведома сил высших и беспристрастных, являлось нарушением устава, и потому в один день, когда перистые облака вдруг сменились кучевыми, а потом и вовсе пошел дождь, он пересек литовскую границу. Его искали. Некто, имевший несчастье называться в оперативных документах Псом, попал в неприятную историю, и особенность истории этой, ее сюжет и логика были таковы, что не оставалось у него шансов выжить. Он не хотел больше жить и боролся при этом за выживание рефлекторно. Так его учили.

В первый раз он прилетел в Уфу три года назад из литовского городка, где решил остаться навсегда. Минимум пластики. Главное — вживание в роль, сопереживание, когда система Станиславского всего лишь детская неумная игрушка. Еще оставались опорные пункты, «бункеры», где можно было оказаться среди своих, расслабиться, сделать документы, отлежаться, получить информацию. Литва по некоторым причинам была на данный момент отстойником. Карантином. Товарищи, оставленные «на хозяйстве» в этом краю, страховали его. Он был устроен в одну из крепких фирм, где целый завод работал исправно, и, спустя некоторое время, Пес отправился в служебную командировку в Россию. Поездка прошла чисто. Потом еще одна, контрольная. И он стал постоянно ездить в Россию и не просто туда, а именно в Уфу. Это было похоже на работу советского снабженца и, в сущности, ею являлось. Комплектующие из демократической Башкирии шли ритмично и бесперебойно.

А там, в стране янтаря и лесных братьев, квартира одним окном на море, а другим — на завод. Ветер с моря проникал сквозь любые бумажные полоски и затычки. Ветер свободы и вечности. Что есть бумага, и что ветер с моря? Если это было зимой, осенью или весной, приходилось спать в комнате окнами на завод. Тот различался по ночам красными огнями на трубе котельной и светом в комнате ночного директора. Несмотря на новые общественно-экономические отношения, в конце месяца случался, обыкновенно, аврал, и тогда завод светился весь, как огромное океанское судно, выброшенное на берег и, стало быть, терпящее бедствие.

Там работали, в большинстве своем, русские. Предприятие имело самое прямое отношение к тому, что называли «оборонкой». Народ литовский, имевший древнюю традицию государственности, оказался несколько мудрее своих печально прославившихся соседей. Пес овладевал языком увлеченно и быстро.

Женщины заводские уважали его за молчаливость и невредность, пытались крутить с ним невинные от любопытства и переедания флирты.


Дважды он ответил искательницам счастья взаимностью. Обеих женщин звали одинаково — Рената, и обе они были коренной национальности. Выбор его показался странным в первый раз, а во второй был воспринят как дурной эпатаж. Фамилия его новая была — Клочков.

Он как бы оказывался отступником. А в русской этой колонии все держались друг за друга, и вскоре вокруг господина Клочкова образовался вакуум, чего он и добивался. Так получилось, что из трех лет, прожитых с того дня, когда он вышел на вокзальной площади Вильнюса, сел в автобус, приехал сюда, пришел на пляж и, несмотря на плохую погоду, вошел в море и проплыл метров сто в одном направлении и сто в другом, а потом выпил в забегаловке, два года он провел в вялотекущей командировке. Он наезжал в Оренбург и Казань, принес некоторую пользу фирме и стал исполнительным директором. А потом стал пить…

… Он ненавидел отдельные номера. В этом было еще три человека. Один из них «храпун». Каждый раз, когда выходило жить еще с кем-то в одном номере, а гостиницы были теперь пустоваты, он внимательно рассматривал соседей в тайной надежде распознать, кто из них сейчас ляжет на спину, широко раскинется, уснет поначалу тихо, только посопит, а потом, через час примерно, задышит, засипит, и постылый храп повиснет в мутном воздухе. Воздух всегда бывает несвеж в комнате, где четверо мужчин. Не всегда бывает душ в номере. Восток есть Восток. А если бывает, то не всегда им пользуются. Опять же белье… Он в любой миг мог прекратить это хождение в быт, взять приличный номер, соответствующий его статусу. Пес был странным человеком. А, может быть, просто не хотел оставаться один. На миру — и смерть красна.

Шипел под ухом приемник. Батарейки сели давно. Их можно было бы купить в ночном ларьке, совсем недалеко от гостиницы, и даже в вестибюле. Он не стал этого делать.

В принципе он достиг желаемого. От печали неутолимой и вина сердце его стало давать сбои. И судный день приближался. Точнее, ночь. Вот она, родная. И сейчас беречь батарейки не имело смысла. Он повернул рычажок до упора и стал искать музыку. По маяку передавали литовскую эстраду. Он заплакал. Последний раз это случилось с ним лет десять назад. В тот день он вернулся с боевой операции, где осталась вся группа — четыре человека. Он разрыдался тогда в своем служебном кабинете, но уже через минуту взял себя в руки. После было всякое. А вот теперь он сам умирал. Заканчивалась командировка. Можно еще было остановиться, собраться, уцепиться за исчезающий мираж бытия. Выемки и выступы совпали, закрутились шестерни, заскрипели оси.

Вчера, когда в «сбыте» он остался обмыть сделку, как водится, не хватило… Пошли в ашхану. Там пили коньяк и пиво. От куламы он отказался. Только смотрел, как деловые партнеры вылавливают из бульона мясо, цепляют плавающий поверху лук, брезгуют лапшой. Сам он всегда начинал с лапши. Хорошее дело кулама. Когда-то он мог не есть несколько суток, а после пробежать километров пятнадцать. Сейчас он с постыдным ликованием ощущал всю мерзость своего нынешнего существования. За последние полгода он прибавил в весе.

Сидя в ашхане, он проболтался о скором дне рождения, и его товарищи взяли еще по сто пятьдесят. Потом в гостинице, ночью, слушая одним ухом храп, а другим угасающую музыку и начиная все же понимать, что эта ночь будет последней, решил было все остановить, отринуть, встать, пойти в коридор, разбудить дежурную, которую он воспринимал уже как картину в холле, где река, пароход и синие тучи и беседка над обрывом, позвонить, вызвать скорую, но тут музыка прервалась, диктор медленно и язвительно стал пересказывать новости, и хлопотать уже ни о чем не захотелось. Ну, не в этот раз, так в следующий, не в этой гостинице, так в другой. И храп будет другой и запахи другие, но, в основном, те же. Парение на кончиках пуант…

Где-то квартира его последняя. Одно окно — на море, другое — на завод. Две Ренаты. Другие бабы и собутыльники. И другие фонари, а свет их, как ни крути, — мертвый. В квартире той телевизор и можно смотреть ночные программы, а в этом номере и телевизора нет. В сумке у него лежала бутылка литовской водки. Он берег ее на случай, если и в день рождения свой будет в пути. Эту водку он предпочитал всем другим. Заигрывая с болью, уговаривая ее уняться ненадолго, он встал, подошел к столу, налил в стакан воды из пластикового баллона, выпил, посмотрел сквозь стекло на фонарь и убедился, что стакан грязный. Тогда он отправился в тот угол, где раковина. Уж что-что, но раковины были во всех номерах.

Он долго мыл стакан, морщась от несговорчивой боли под лопаткой, под ребрами, не ощущая левой руки. Он никогда не пил ни валидола, ни нитроглицерина, ни другого яда. Только водку. Боль ему благодарно отвечала толчками, будто разговаривала с ним.


Когда он вернулся на свою койку, голос диктора в коробочке радиоприемника сменился музыкой. Группа «Форум». «Не жалей ты листьев не жалей, а жалей любовь мою и нежность». Он выдвинул из-под койки сумку, нашел под чистой рубашкой бутылку, отвинтил пробочку, нацедил с полстакана, закрыл опять тайный сосуд и поставил на стул. Стал думать, чем бы закусить, но не пришло в голову ничего, и тогда он открыл створки окна, поискал между рамами, нашел початую банку рыбных консервов в масле и засохший хлеб. Возможно, это было оставлено спящими сейчас соседями впрок, возможно, не доглядел персонал и стоит банка уже день-другой. Но чего теперь привередничать? Холодильник в номере был, но не работал. Хлеб он покрошил в жестянку, перемешал ложкой. Потом глубоко вздохнул, выпил водку, посидел с минуту, стал есть. Хлеб пропитался маслом, он его выбирал, долго держал во рту, потом глотал. Музыка зазвучала, потом ее опять не стало, и другой диктор заговорил о погоде. Потом начался сеанс храпа. Клочков пощелкал пальцами, подвинул стул, но вместо храпуна проснулся другой гражданин, сел на койке, закурил, почувствовал в темноте бутылку.

— Не спится!

— Будешь?

— Давай, маленько.

Выпил, икнул.

— Хорошая водка.

— Литовская.

— Уважаю.

Потом нежданный собутыльник хотел было усесться рядом с Клочковым с намерением допить, поговорить о политике, войне и мире и козлах-чиновниках. Клочков извинился, спрятал бутылку, где уже было меньше половины, и лег. Тот обиделся, посопел, но от всего этого вышла польза, так как несостоявшийся товарищ подошел к храпуну и решительно растолкал его, обозвал дурным словом и в комнате стало тихо. И голоса в пластмассовой коробочке стихли. Сели-таки батарейки. Клочков выключил его. Теперь, если опять щелкнуть тумблером, скажем, через час, то несколько минут он еще прошепелявит.

Он лежал на правом боку и пошевелиться было нельзя. А скоро холодный пот стал стекать со лба, и простреливало уже через равные промежутки времени.

… Пес знал гостиницу так, как ее можно было узнать за два года. Совершенно рефлекторно он обозначал пути отхода, зоны риска, варианты действий на случай ситуации. Он жил в разных номерах, исключая двойные люксы. Жил в полу-люксе, в «казарме», в двух- и трехместных. А в этом номере останавливался четырежды. Собутыльники просто не представляли, сколько у него денег.

Хорошо было жить в этом городе летом. Сюда, как и раньше, приезжали на гастроли приличные театры. Местные князьки вкладывали деньги в культуру. Они были правы миллион раз. А в «Агидели» жили лучшие артисты. Многих он видел в фильмах. В свое время фильмов Пес не досмотрел. Времени не было. Теперь в его литовской квартире хранилось сотни две дисков. И вот, пожалуйста, живые артисты, в майках и халатах ходят по коридорам, сидят в буфете. Как-то он провел с одной актрисой время в забавах и играх. Потом ходил на все ее спектакли, сидел поближе к сцене, но все закончилось довольно скоро. Театр уехал.

Спектакли начинались поздно, и бар работал до половины четвертого. В нем любили сидеть и люди со стороны. Их впускали. Глубокой ночью Пес принимал обыкновенно душ, переодевался в чистое, лежал, долго слушал музыку. Наушников он не признавал, убирал рычажок до минимума. Время от времени он вспоминал о Ренатах. Ему было жаль их. Время взрастило в нем жалость, что совсем уже было ни к чему. Жалость мешает работе.

Зимой в Уфе был совершенно необыкновенный снег, мягкий и долгий, как будто не было никакой нефтехимии. Снег был чист. В свое время он не успел прочесть слишком много необходимых для человека книг и теперь наверстывал упущенное. Пил и читал. Читал и пил. Его не интересовали книжные лотки. В букинистических магазинах он перебирал не модные и уже совершенно дешевые книги, за которые когда-то отдавали целые зарплаты.

У него не было братьев и сестер, а родители его давно умерли. Янтарные прожилки, скрепы и миражи растворились, как растворяется смола в муфельной печке, когда мастер перепутал циферки в техзадании. С таким же успехом его можно было пытаться прирастить к бунгало в Тунисе. Черная попа рядом. Белые зрачки. Плачущие глаза черепахи, когда из нее, живой, варят суп. Под каргопольский самогон не желаете ли отведать черепахового супцу. С зеленью.

Перед тем, как умереть, он снова достал бутылку, попробовал налить, последняя боль ударила подло и сильно, бутылка упала, стакан звякнул. Тут проснулись все командировочные, но не встали, не сказали ни слова. Только повернулись лицом к стене, как по команде. Пес, или Клочков, уже невозможно было их разделить, как сиамских близнецов, перевалился, как мог, выпростал другую, действующую руку, повернул рычажок.

«Московское время… Вас приветствует главная редакция сатиры и юмора. Мы снова в эфире».

Он жил, пока не замолчал приемник, то есть еще минуты три.

Когда приехала скорая, и его выносили из номера, подняли бутылку и прочитали литовское название. Перевели грамотно: «По последней».


… Все было так, как рассказывали вернувшиеся. Многотысячелетний опыт возвращенцев, которым он был вооружен и подготовлен к парению души, прощанию с плотью и к созерцанию собравшихся у тела товарищей, и к туннелю, и к свету в конце оного, и к потусторонним песнопениям, и к встрече с почившими близкими и боевыми товарищами. Он только успел подумать о том, что все это оказалось чистейшей правдой. Разочарование и обыденность. И нет возврата. Невозвращенец.

Он, наконец, увидел свое тело со стороны — лежащим на операционном столе. Вокруг суетились медики.

— Разряд!

Тело дернулось. Но он не почувствовал боли.

— Разряд!

— Нет реакции!

— Разряд. Разряд. Разряд… Профессор стащил с рук перчатки, снял маску.

— Жаль! — сказал врач.

— Чего тебе жалеть дядя, я живой! — закричал он. Но доктор ушел. Санитарки переложили его на каталку, накрыли простыней.

Он услышал, как они говорят:

— С Литвы.

— Тогда и не жалко, вроде.

— Да он русский.

— Все они там русские…

Потом он шел рядом с каталкой, на которой везли его другого. Он ждал этого, но теперь вдруг не захотел. Только было поздно. Каталку с его телом отвезли в холодную комнату без окон. Он стоял рядом. Видел, как труп переложили на железный топчан, потом стащили с ног бахилы, бывшие на ногах во время колдовской работы лекаря. Потом привязали клеенчатую бирку. Дверь морга закрылась. Роскошная фактура мертвецкой на некоторое время отвлекла его от печального времяпрепровождения. Надо же так просто и смешно обнулить показатели. Лежи и ожидай последний конвой.


Но с ним все же произошло несчастье. Его сберегли.

Врач тот мог бы его вытащить, но многочасовая операция ради литовского мудака сомнительного свойства в планы не входила. Другие тела, поважней, позначимей имелись. Он просто лежал посреди других трупов с последней искрой не жизни уже, а смутного ее ощущения, когда порученец, снаряженный самым страшным мандатом, вытащил лучшую бригаду реаниматоров Башкортостана из постелей и кабинетов и заставил работать. Более того, волшебникам в белых халатах были обещаны деньги в случае успеха и тут же продемонстрированы, а в случае неудачи молодой полковник пообещал всех расстрелять, что было, впрочем, некоторым преувеличением. Его опять повезли наверх, на той же самой тележке. Он хорошо запомнил облупившуюся краску на левой стойке. Наконец можно было сказать, что сердце, простреленное когда-то при выполнении интернационального долга, заработало стабильно, и прямая опасность миновала. Спирт, гулявший по артериям, капля за каплей покидал распластанное тело. Свежая кровь редкой группы входила в него. Оттиск бледный и неверный становился явственным и, наконец, снова назвался жизнью. Пес был обречен выживать.

В Литву была отправлена официальная справка о смерти и урна с прахом, который имел отношение, по меньшей мере, к десятку человек, упокоившихся в чудесном уголке России. Праха Пса там не было.


Саша запаниковал. Доставить человека, лежащего на сырой земле, в больничку в наше время затруднительно. Болен ли этот человек, вот в чем вопрос… Рефлекс — «всем не поможешь» — основательно вбит в головы несчастного народа. В мозжечке осел. Нищий — штука в месяц. Убогий — полторы. Бандюган крышует и пользует. Мент — оборотень. Чиновник — сука. Только ясное солнце безгрешно. Лежит мужик на земле — нечего было метанол пить, стеклоочиститель, а приболел, так встань и поправься. Каждый за себя. Тебя никто не поднимет. Первым делом обшманают карманы, явные и потайные, мобильник цапнут, кредитную карточку на всякий случай, а проездная сразу в дело пойдет. Проезд-то все дорожает.

Саша деньги и документы мгновенно забрал и спрятал. Иначе санитарам достанется бабло. Оттуда возврата нет.

Есть такая служба у худых людей, в больших городах. Мусорщики, называется. Едет, скажем, рыло на «мерседесе» темным вечером. Сбил дяденьку на периферии населенного пункта или в переулке. Если приостановился, увидел, как человек на локте приподнимается, на сетчатку обстоятельства ДТП откладывает, дай задний ход и додави. Нормальный пацан пешком не ходит. Ходят лохи и бычары. Додавил, осмотрелся быстро и — по газам. Немного погодя приезжает мусорщик. Может быть, в фургоне, с виду служебном. С красным крестом на борту, например, и забирает дяденьку. Тому теперь дорога в кочегарку или в другое комфортное место. Там еще раз обыщут. Вдруг, какая мелочь завалилась. С таким раскладом можно и на виду у всех отмазаться.

Все это Саша мгновенно прокручивает в голове. Но сегодня звезды по-другому сложились. Машин припарковано неподалеку было несколько. И на одной хозяин поверил, что не пьяного везем, не заколотого заточкой и не задавленного. «Жигуль»-девятка. От денег хозяин отказался, только в больничке светиться не стал. Помог дотащить Алексея до входа и был таков. Спасибо ему. Только Алексей в себя не приходил. Блукал по параллельным реальностям. Угораздило же попасть в историю. Не принять предсмертного человека в больничку не посмели…



МЕРТВАЯ ГОЛОВА | Пес и его поводырь | НЕСКОЛЬКО ЛЕТ РАНЕЕ