home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню




ЧЕРНАЯ РОЖА

Черная Рожа приготовил ему великолепный номер с джакузи и мини-баром. Море плескалось метрах в ста за окном, и длинный, уходящий вдаль, волнорез обещал надежную рыбную ловлю в любую погоду. Хочешь, мечи донку на сто метров, хочешь, под пирс мормыша опускай и тряси.

Почему-то на стене висел репродуктор, точь-в-точь, как в средней советской семье. Коричневый, однопрограммный, с большим круглым регулятором. Пес хотел было включить его, но прежде решил определить страну и место пребывания, для чего открыл бар. То, что он увидел, поразило его. В битком набитом баре стояли русские четвертинки. Только были они особенными — джин «Гордон», виски «Белая лошадь», ром «Баккарди», то есть бутылочка национальная, а этикетка, наклейки, прочие признаки производителя фирменные и, по всей видимости, настоящие. Пробки — на стыке двух цивилизаций. Он открутил одну крышечку и отхлебнул. Джин — во всем своем великолепии. Тогда, чтобы проверить некоторую догадку, открыл холодильник. Двухкамерный, огромный, без опознавательных знаков. Битком. Внизу трехлитровая банка, закрытая полиэтиленовой крышкой. Открыл и отхлебнул. Пиво «Жигулевское», свежайшее, с легкой пеночкой. Бочковое. Такое было искоренено вместе со страной недавнего пребывания и не совсем давнего рождения. Потом, пожалуйте, в банке с капелькой глицерина. Так оно консервируется лучше.

Еще в холодильнике нашлась тарелка домашнего студня, холодная вареная курица, консервы из морепродуктов две тысячи одиннадцатого года производства. Страна-производитель не указана. В морозилке килограммовые пачки пельменей — «Снежная страна» и «Колпинские». И много прочего, вроде баночки соленых рыжиков из дальнего детства, прикрытой плотной бумагой и прихваченной резинкой от медицинского препарата. Черной такой, эластичной.

Пришло время послушать радио.

Тягучая бразильская музыка потекла из него, и длилась она без малого час, пока он радио не выключил. Потом включил, опомнившись, ровно в начале какого-то часа, ожидая последних известий, но их не последовало. Тогда он взял бутылку запотевшей «Столичной». Место производства — город Тутаев. Качество — отличное. Дата изготовления отсутствует. Хлеб свежий, пшеничный, горчица и петрушка. Он отломил от курицы ножку и прилег с ней на роскошную перину. Когда Пес проснулся, куриная кость лежала рядом на подушке, выпитая до донца бутылка валялась на полу. Никакого похмелья не ощущалось, но, повинуясь рефлексу, он вернулся к трехлитровке с пивом и сделал несколько огромных глотков.

Душ оказался с сенсором и с программой на короткий период. Вода потекла сама, в меру горячая, потом холодная, снова горячая и опять холодная.

В шкафу он нашел прелестный махровый халат, надел его и поискал телевизор. Никакого телевизора в номере не оказалось… Не было ни души и за окном, и в коридоре длинном и тихом. Путешествуя по коридору, он пытался услышать хоть какой-то звук хотя бы за одной из дверей.

Наконец, он различил телефонный звонок. Это могли звонить только ему. Двери в апартаменты были без номеров. Он пытался открывать их, но безуспешно, пока не наткнулся на свою. Та открылась безропотно. Телефон просто-таки надрывался.

— Говорил тебе, в Каргополь не езди… — услышал он постылый голос Черной Рожи, — это тебе звонок номер два. «Лимит звонков исчерпывается. Пополните свою кредитную карту…», — влез в разговор чей-то противный женский голос. И связь прервалась.

Очевидно, рай в представлении Черномазого должен был выглядеть так, как он отрежиссировал его в этом сне…

Пес снова включил громкоговоритель. Теперь там шла трансляция матча СССР — Венгрия с Чемпионата мира 1966 года. Яшин, Воронин, Шестернев. Потом будет полуфинал. Скоро Численно приложится по немецкой харе. До английской не дотянулся. Выбили… Хотелось послушать последние известия, о хлеборобах и сталеварах.

Но не довелось.


Когда он в очередной раз приоткрыл веки, то не врача увидел, не медсестру. Батюшка стоял перед ним, в походном облачении. Дверь в коридор была плотно закрыта, на столе теплилась свечечка. Иконка стояла рядом. Казанская. Некоторое время они смотрели друг на друга молча.

— Что, отец? Время пришло?

— Сие ведомо только Господу. Не пугайтесь. Как вас по имени?

— Пес, — не нашел ничего лучшего ляпнуть раб Божий, с условным именем Алексей.

— Если балагуришь, значит, еще поживешь. Так, наверное.

— Вас доктор позвал?

— Доктор. К рабу Божьему Константину. Только занят я был. Не успел чуток. Вот на этой самой коечке он и отошел. Не застал его. Пришлось вдогонку. Потом в храме отпоем. Жаль, без причастия отошел.

— Чуток разминулись. А он вообще-то верующий, крещеный?

— Крестик был. Молитвы знаете?

— Немного.

— Тогда повторяйте за мной: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего Константина, те же несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная…»

Но Алексею этого показалось мало. Он продолжил: «Упокой, Спасе наш, с праведными раба Твоего и сего введи во дворы Твоя, яко же есть, писано, презирая, яко Благ, прегрешения его, вольная и невольная, и все яже в ведении и в неведении, Человеколюбие…»

— «От Девы возсиявый миру, Христе Боже, сыны света, Тою, покаявый, помилуй нас», — закончил отец, — ты верующий? Крещеный?

— Было дело. Во младенчестве.

— А потом? В церковь ходишь?

— И более того. В святых местах бывал.

— Паломничал?

— По работе.

— То есть?

— По работе… По белу свету перемещался. А в святых местах искал одного человечка. Врага народа, по-нашему.

— И нашел?

— А как же?

— А что потом?

— А потом ничего. Что же я ему, мученический конец в архандарике, что ли, устрою? Тогда ему, по логике вещей, многое спишется. Нашел, присмотрел и передал в хорошие руки на большой земле. Что с ним потом было, не знаю. Но могу догадаться.

— А сейчас-то что? На службе?

— Хрен его знает. Простите, батюшка.

— Бог простит.

— Так я людей убивал. На многих войнах. У русских войны в памяти две и обе с германцем. Правда, была финская еще, японская. То, что в последнее время было, — так… баловство. Пока дети снаряды по ночам не точат, а бабы зажигалки с крыш не тягают, это не война. Нельзя мне в храм. Придется все на исповеди рассказать, епитимью наложат, лет двадцать без причастия.

— А откуда познания в делах сих?

— Я когда за дело берусь, получаю горы документов, изучаю, в роль вхожу. Чтобы все грамотно. Карты, контакты, пути отхода. Пришлось и Закон Божий прочесть. Дело-то, видимо, к концу. Таких встреч случайно не бывает.

— Сам-то, с каких краев?

— Каргопольский. Только в юном возрасте Родина позвала. Теперь вот вернулся, и нет ничего. Коробка дома, квартира, а в ней чужие. Под квартирой магазин и мерзость запустения.

— А потом куда?

— Когда потом?

— После больнички?

— А будет оно, после?

— Я помолюсь. Считай, что исповедался.

Отец ловко накинул полу рясы на голову размягченному беседой Алексею и отпустил грехи.

— Благословляю тебя, раб Божий Леха… Езжай опять туда. Теперь только по-серьезному. Ибо климат тот тебе показан. А там люди подскажут, как дальше быть. Если доедешь, спасешься. Одна дверь перед тобой. О другой не думай. Расскажи, как там? На горе был?

— Не довелось.

— Сейчас поднимешься. Знаю. Завидую.

— Так вы съездите.

— Мне затруднительно. Клирику трудно туда попасть. Балбесу мирскому, убийце, вору «в законе» это запросто. Значит, так надо. Помнишь что?

— Служба в темноте начиналась. Почти в полной. Я всегда почти первым приходил. Чтобы видеть, кто вошел и вышел, становился ближе к выходу. У крайней стасидии. Там еще один старичок спал все время. Лет сто ему, бедолаге. Слепой почти. Его к иконам отводили, потом назад. А справа шустрый такой отец. Вмешивался. Паломников строил. Ну, вроде дежурного. Только как-то рьяно все делал. И на трапезе подскакивал, замечания делал. Далеко, наверное, пошел. Настоящий начальник… Ладно. Отвлекся… Одинокий голос чтеца. Потом хор. Пели на два лика… Голоса отчетливые. Паникадило, со свечами. Хорошо пели… Такого в телевизоре не услышишь.

— В каком монастыре был?

— Этого, извините, не могу сказать. Для служебного пользования.

— Да ладно тебе, конспиратор… И так понятно. В Каргополе грешил?

— Вино пил, прелюбодействовал. Правда, деньги дарил. И еще подарю. Надо было свечек купить. Иконок софринских. В ящичек сунуть, на храм.

— Ладно тебе. Не в свечечках счастье. Однако, лучше, чем на водку. Но опять же, если другой не выпьет, пойдет и убьет кого. Сколько я такого знаю за последние годы.

— Каргополь место мелкое, а сколько там народу перебывало разного.

— Место не мелкое. Люди измельчали. Пора мне, Алексей. Доберись до тех мест. Может, и спишется чего…

И уже уходя: «А скольких жизни лишил?»

— Алексей показал пальцы на двух руках.

Как на тумбочке оказалось Евангелие, не заметил.


Саша пробрался в палату немного позже. Воды в двухлитровой бутылке принес, бананов, сока в пакете.

— Ну, как ты там? — спросил его Алексей.

— Палаточку сладил, каши с тушеночкой. Сейчас там присматривает мужик. Надеюсь, не обнесет. Что говорят?

— Да ты, поди, сам спрашивал.

— Было дело.

— И что?

— Покой на длительное время. Пойди, пойми и истолкуй.

Сестра вошла в помещение и сделала страшные глаза на Сашу.

— Я сейчас. Я уже. Я вот только…

Сестра лет пятидесяти, худая и нелюбопытная. Вышла.

— Есть ли у нас верные люди в Волосово? — поинтересовался Алексей.

— Откуда им быть? — получил он закономерный ответ.

— Ты добро кому-нибудь сдай на ответственное хранение. Оружие.

— Зачем?

— Едем мы. В Петербург-город.

— Зачем?

— Зачем, да зачем… Дела у меня там.

— У меня никаких дел там нет. Мне расчет, пожалуйста. Мне девок своих поднимать. А ты тут еще дней на десять.

— Что ты лепишь горбатого? Утром уходим. А лучше сейчас. Утром еще уколов всобачат. Уснешь, не встанешь.

— Да ты в дороге помрешь. Вот так, как было. Шел, шел, и нет тебя.

— Это тебя нет. Молитвы знаешь?

— Какие?

— Всякие.

— Ни одной.

— Молитвослов тебе купим в Казанском соборе. Был в Казанском соборе?

— Откуда?

— Значит, так. У меня в Питере деньги есть. Большие.

— Где?

— В банкомате. Дам много. Только при мне девкам пошлешь.

— И сколько дашь?

— Ты до утра подумай. А сейчас давай потихоньку. Паспорт мой где?

— У меня.

— То есть?

— Ты будешь дохлый валяться, а документы порядок любят. Я сказал, что занесу утром. А денег дал. Тысячу. Жалко… Потому и взяли. Запись в книге условная. Могли и не взять. Уходим, что ли?

— Деньги где взял?

— У тебя в трусах карманчики. Во всех. Это значит, когда чистые надеваешь, перекладываешь. Я сто баков взял. Остальные возьми. Не дотянулись до них лукавые руки санитаров. Так бы ты и не выжил, пожалуй. Трусы-то на тебе родные?

— Откуда? Выдали какие-то. И хватит чушь всякую нести.

— Ну, вот свои наденешь и прячь. Я отстирал там у речки. Высохли. Дорогие штанцы. Не китайские. Нам таких не нашивать.

— Уважать себя надо, внимательный ты парень. Это заставляет задуматься, господин Болотников. А трусов я тебе подарю. Самых элитных. Этаж какой у нас?

— Второй.

— А одежда моя где?

— У них. Под ключиком.

— Ладно. Не велика потеря.

…Воздух ночной пьянил и реанимировал. Покалывало в работающем на холостом ходу моторе. Шли они к палаточке.

— А этот куда потом делся?

— Который?

— В сером костюме, с горбиком.

— С каким горбиком?

— Ну вы меня вместе от берега вели…

— Бредишь. Я тебя один пер.

— Нет. Ты путаешь. Я лежал, а он склонился и рукой провел по сердцу. Боль прошла…

— Лопатник искал… Да не было никого. Пригрезилось тебе…

— Пивка бы… — попросил Пес, — значит, пригрезилось… Серый. С горбиком.

— А можно пива?

— Глоточек.

Нашли ларек, купили банку светлого и выпили на двоих.

Опять была ночь, опять звезды и предвкушение чего-то, настоящего, значительного и доброго. Цель появилась. А просто так ничего не происходит и не появляется. Он еще одну банку купил, но Саша ее отобрал и выбросил. «Балтика», номер три. Так себе пиво.


ВОЛОСОВО И ВЫШЕ… | Пес и его поводырь | ЧЕРНАЯ РОЖА