home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



ЧЕРНАЯ РОЖА

Черная Рожа появился из зыбкого келейного сумрака, материализовался для того, чтобы сказать несколько фраз, и исчез, оставляя нехороший запах.

… — Ты любишь песни, дружок? — спросил он Пса.

— Ненавижу.

— Как же так? Будучи культурным человеком…

— Пошел ты…

— От неформальной лексики отвыкайте, товарищ. В монастыре вас по головке за это не погладят…

— Ты монастырь не трогай. Не про тебя…

— Ты еще на гору пойди.

— На какую?

— На Святую. Пролей слезу. Пузцо растряси…

— Ты чего от меня хочешь на данный момент?

— Песни послушай. Любимые песни красных латышских стрелков. Ты сам-mo не в Либаве родился? Не из военных моряков? Не из бывших?

— Сгинь, нечистый…

— Я-то как раз чистый. Смотри, какие ладони светлые. Могу еще показать кое-что…

— Нет. Давай лучше музыку.

— Сразу бы так… Наслаждайся.

Да. Он присутствовал на празднике песни. Певческое поле. Вече ряженых. Точнее — не вече. Вече — это у другого народа. Это майдан. Только здесь и такого слова не знают. Не хватает словарного запаса. Не можешь говорить — пой. Полегчает. И другие не догадаются…

«Дорогие соотечественники. Латыши, как и все прочие народы мира, поют всегда и везде. Трудно придумать время и место, которое помешало бы латышу петь. Поют, чтобы было не так тяжело. Поют, чтобы жить.

А главное — чтобы песни эти услышали те, кого природа лишила радости петь и воспринимать спетое.

Хорошо спетая песня может побороть самого лютого врага. Вот уже много веков латыши убедительно доказывают, что именно то, что заложено в песне, может спасти и направить к победе народ. На наших праздниках никогда не увидеть перекошенных лиц и судорожно сжатых кулаков. Для латыша песня — это то же самое, что Шекспир. Вся драма мира, вся его трагедия заключены в нашей песне.

Много лет только песня помогала латышам чувствовать себя гражданами Родины, которая была у нас отобрана. Но ее хотят отобрать у нас вновь.

Латыши — единственный в мире народ, который ставит песню и ее праздник выше свободы и независимости.

История сделала латышей героями своих песен. И их слугами. Так послужим еще раз».

Он разглядывал лица поющих людей. Вот типичная конторская служащая, округлая и приятная глазу. Нисколько не хуже и не лучше какой-нибудь Дуси. Но справа от нее старуха древняя и страшная. Вот мужчина, по виду инженер, совершенно пристойный, в очках, старых и надежных, еще с советских времен. А вот компактная группа женщин, лет под пятьдесят. Характерные лица выдают в них сельских жительниц. Все здесь сегодня в национальных костюмах. Все поют. Вот ухари лет тридцати пяти, а вот дети лет четырех в лапоточках каких-то, в кожаных, и тетки стройные и высокие. Девчонки с гуслями. Венки на головах из свежих осенних цветов.

Он находил красивые лица и отвратительные. Там, где широко раскрытый рот и три подбородка. Там, где в ушах колокольчики и огромные бюсты колышутся в такт.

Профессиональные дирижеры, меняясь на капитанском мостике, управляли толпой, собравшейся на Певческом поле. Пивные бутылки и банки. Буфеты вокруг и шашлыки. Праздник удался на славу.

Он представил себе их совокупные лица — мужские и женские — и понял, что уже где-то видел их. Самые характерные, типичные, запоминающиеся. Ах да, это тогда, возле университета. Молодое поколение шло в аудитории.

Ну почему все так? Почему он так зол и несправедлив?

Пес повидал жизнь и видел всякое, и разное. В других странах бывал и среди чужих людей. И только этих не любил. И не мог объяснить себе причины этой нелюбви. То ли ассоциация с кремлевскими охранниками, железными стрелками революции, то ли другие страницы и фрагменты истории. Он покинул этот праздник жизни. Ушел вначале пешком, так чтобы песни гасли постепенно, потом сел в автобус. Латыши — они же не православные. Католики, лютеране, другая, какая дурь. Только вот в том виноваты, что люди. Рабы Божьи… Ни эллина, ни иудея…

«Я белую рубаху, почувствую спиной… Когда застудит камень крутую плоть свою и из осенней бани, ступая по жнивью, белейшие из женщин отправятся домой».

Он почему-то был уверен, что вот эти, именно, женщины никогда не посещали праздников песен, даже если их очень об этом просили. Они совершали свое вечное путешествие из осенних бань, очевидно, по осенним огородам в осенние дома. Там мужик с яблочной водкой и сало. Как и в других городах и весях.


…Саша спал плохо. Все боялся не услышать колокол. Но ударов было несколько. По первому он вскочил, сбегал умыться, взял приготовленный с вечера фонарик и пошел.

Он все же заблудился. Ночь афонская с огромными звездами, ступени и закоулки сделали свое дело. Наконец он пришел туда, где началось их посещение монастыря, к архандарику. Теперь церковь была слева. Под арку и вниз. Однако он поторопился. Отцы подходили по одному и переодевались в подсобке какой-то, которую он тоже принял за церковь. Поди, их различи ночью. Наконец открыли двери храма и стали зажигать свечи.

Саша, глубоко вздохнув, пошел по волшебному кругу. Он подошел к той самой иконе, с которой говорил днем и попросил у нее прощения. А потом попросил работы для себя и счастья для девок своих и чтобы Пес, то есть раб Божий Алексей, не нажирался водкой и вином, как свинья. Иначе он, Саша, до Каргополя родного не доберется. Потом он встал в стасидию и приготовился смотреть и слушать. И тут увидел Викешу… Как тот оказался в храме, он не понял. Он же должен быть в Пантелеймоне. И днем они его не видели. И как-то странно было, что Викеша его, как бы, не заметил. Постоял у входа, перекрестился и вышел. Куда вышел и зачем — непонятно. Хочет спит, хочет молится. Что это именно тот парень из автобуса, он не сомневался.

Было красиво и интересно. Пение ему понравилось. Не такое, как у нас, в России. Ласковое какое-то. А наше мужественное, братское. Тут Саша обнаружил, что он искренне заинтересован в происходящем и сам себе подивился. Но тут появился Пес. Прошел к нему в угол.

— Не дали спать. Тот, очкастый, пришел и разбудил. Пришлось пойти. Как тут?

— Тут как в церкви.

Служба шла часов пять. Переходили из одной церкви в другую. Посетили реликварий. В серебряных ковчежках лежали кости. Такое он видел впервые. Прикладывался. Все ждал «Скоропослушницу». И дождался. Когда уже перед трапезой открыли притвор, он сразу понял — она. Приношений было без числа. Справа и слева иконы стояли высокие ящики со стеклянной передней стенкой. Там на проволочках висели перстни, браслеты, кольца, панагии и кресты, драгоценные камни, золотые монеты и часы. Больше всего было тонких серебряных пластинок с выдавленными изображениями. Только собрался Саша попросить что-то для себя, как его аккуратно подвинули. Не надо было головой вертеть. Будет еще, должно быть, время… бесплотные силы помогут. Саша и не знал, додумывая на ходу это, что Дохиар посвящен именно Бесплотным Силам. Не знал и того, что Мертвая Голова — Голгофа. С древнееврейского.

Потом была утренняя трапеза.

Чечевичная похлебка, помидорки, маслинки, вино. Игумен здесь — весельчак. Что-то про Пса с Сашей складное сказал перед тем, как всем из-за стола встать, и все засмеялись, покосились на гостей. Обидного не должно быть. Знать бы язык. Может, Пес догадался? Тот погрустнел и отвернулся.

— Что он сказал? — спросил Саша после.

— Говорит, что я крест пока не пропил. А, может, пропил. Я не расслышал.

— А про меня что?

— Про тебя ничего. Не заслужил.

— Ну и ладно. А откуда он про водку узнал?

— Как откуда? Он провидец.

— Как?

— Да так. Видит нас насквозь. Прошлое, настоящее и будущее.

— И что в будущем?

— Ты его сам спроси. Вот подойди после трапезы и спроси.

Саша подходить не стал.


В беседке, ожидая паром, Саша спросил про пластинки в шкафах. Пес ответил.

— У греков сохранился обычай. Если кто-то молился перед чудотворной иконой, например об исцелении руки, то в благодарность за чудо исцеления он заказывает серебряную пластинку с изображением руки и приносит ее в знак благодарности иконе. Если молились о больной ноге — приносят изображение ноги. Или глаза.

— А если кишки? Или печень?

— Пойди, спроси у очкастого.

— А вот еще вопрос. Я тут с мужиками потолковал.

— С какими?

— Один трудовик…

— Трудник, скотина…

— Чего ругаешься?

— Думай, о чем говоришь. У тебя язык, как помело. Ты еще про котопузов спроси у настоятеля…

— Я про котов…

— Что про котов?

— Здесь ни одной твари женского рода быть не должно.

— Так…

— А как же коты? Их здесь разводят для всего Афона.

— И что?

— А кошки где?

Пес хохотал так долго, что Саша забеспокоился… Наконец он икнул и вздохнул глубоко.

— Я думаю, кошки в Уранополисе. А сюда мужиков привозят на откорм и воспитание. Видел, как монах вчера нес какого-то «скота» за провинность, за ухо нес, а тот хоть бы что. Наш русский кот так бы себя не позволил носить. Он бы нашел, как ответить.

Пес опять согнулся в припадке смеха. Потом отошел от Саши, сел на камень.

Но вот и паром показался. Пора в Пантелеймон, однако.

Они бодро взобрались на борт. Ситуация выправлялась. Пес вышел, кажется, из мути запойной. К «Скоропослушнице» допустили… Потом домой, в Каргополь. Денег дадут.

Плыли недолго. Через остановку. Как троллейбус. Вот это жизнь. А то коты. Котопузы. Греки… Сейчас на суверенную русскую землю. Здравствуйте, отцы. Вот я. Саша Болотников. А это друг мой. Пьяница. А по профессии — палач. Это он шутит так. Чтобы разговор легче пошел. Про строение Вселенной и ангельские силы на бесовских бастионах…


…Плыть — совершенно мимолетное время.

На пристани четверо монахов и десяток граждан в мирском, с рюкзачками и сумками. Это те, кто в мир возвращаются. На бесовских автомобилях в ночные клубы ездить, или просто у телека валяться остаток жизни. Останется сие посещение твердыни духа досадным приключением. Досадным, потому что несбыточным. Да и нельзя же всем в кельи переселиться, нельзя и невозможно. Миру — мирово. На смену им новоприбывшие. Пес с Сашей сходят последними. Каменистый берег, чудо-городок впереди и предчувствие.

— Куда идти? — спрашивает Саша.

— В архандарик, брат. Иди за мной, молчи, и будешь приятно удивлен.

Впрочем, Саша и так был совершенно раздавлен обстоятельствами. Зеленый городок с куполами и башнями, милейший и желанный с палубы парома, обернулся строгой надобностью монастыря, административными постройками, молчащими корпусами зданий, когда-то, несомненно, живыми, наполненными людьми. То, что здесь был не так давно пожар, то что греки не хотят развития всего русского на Афоне, и что землица-то, в изрядных пропорциях, откуплена государями-императорами, но вопрос не форсируется, Саша узнал еще в Уранополисе, в собеседованиях с заинтересованными гражданами виртуальной России. Там же его осчастливили кратким пересказом статей об электронном концлагере, числе зверя из паспорта и конце времен, который уже вот — он, только потерпи немного. Саша опять задумался о внешнем виде монахов. Своих, живых и явственных он видел на Ладоге. Но те были какими-то другими, домашними и, оттого, очумелыми. Этих же выделяла особенная стать и простота в облачении. Из-под ряс, чаще всего, в рабочем, то есть поношенном, состоянии, выглядывали и кроссовки, и полусапожки и чуньки какие-то. Отцы, повстречавшиеся им во внутреннем дворе, были более ухоженные, внятные. Саша беспричинно боялся их. Даже ночь в Дохиаре и то скромное проникновение в веру, которое он только что обозначил, не добавляло ему прыти.

Архандарик — длинное, двухэтажное здание с балконами, полуподвальным помещением, веревками бельевыми, на которых сушилась вперемешку разнообразная одежда.

Архандаричный отец, лет сорока пяти, веселый и желающий казаться строгим, встретил их в своей конторке с недоумением. В списках приезжающих они отсутствовали, как и должно было быть. Келья нашлась все же, после звонков по мобиле руководству и некоторых консультаций за закрытой дверью. Но прежде их усадили за стол и добрейший из отцов вынес две стопки водки и по кружке кваса.

— Утешеница. С дороги полагается. Вот, сухарика извольте.

В одну минуту отец расспросил о житье-бытье и городе Петербурге. Пес виртуозно излагал легенды за обоих, так что Саша дивился метаморфозе, произошедшей с хозяином. Речь того стала благообразной и метафоричной. Легко и непринужденно он касался духовных вопросов и так же виртуозно перескакивал на другие темы.

— Пошли в келью. Больше не нальют, — наконец пошутил он, и отец, удовлетворенный, оставил их со словами:

— Сейчас отдохнете с дороги, потом вечеря, короткая. Потом трапеза, потом немного отдохнете и опять в храм. Вам покажут.

Отец не узнал Пса. Лишь однажды мелькнуло какое-то воспоминание и ушло. Так, привиделось.

Двадцать третий номер кельи — это в самом конце коридора. Икона Святого Пантелеймона, две койки с пружинными сетками, чистые простыни, графин для воды и небольшая керосиновая лампа.

— Лампа есть, — обрадовался Саша.

— Здесь время византийское. То есть полночь при закате солнца. Свет в кельях выключают в восемь вечера по московскому примерно времени. Можешь прочесть объявление на стене. Приемники, фотоаппараты, магнитофоны, алкоголь, рубашки с короткими рукавами — все в прошлом. Это тебе не в Дафнии водку жрать.

— Кто бы говорил.

— А кто бы слушал. Попил я твоей кровушки?

— Прощаю я тебе.

— Что прощаешь?

— Ты же ближний? Вот я тебе и прощаю. А на том свете с тебя ремней нарежут. И за Дафнию, и за Кариес.

Саша мужал на глазах. Но только не менялся в главном.


Саше неумолимо хотелось помыться, но без инструкций Пса, совершенно блистательно разбиравшегося и в кабацком деле, и в духовном, а в каком еще и подумать страшно, это было затруднительно.

— Пес! Песка!

— Чего тебе?

— Я писать хочу…

Пес встал с койки, сделал свирепое лицо и ответствовал.

— Здесь нет ни Псов, ни других тварей. Я — брат Алексей, ты — брат Александр. Там, в храме, отцы и братья. Ты в церкви-то, что делал? В русской?

— Свечки ставил.

— Молился?

— Там, под иконами молитвы приведены. Я повторял. Читал про себя.

— Ну, хоть так… «Отче наш» не знаешь?

— Начало только…

— Выучишь. Будет время. А еще греческие молитвословы трактуешь. Балаган какой-то.

Они посетили санузел, совершенно комфортный, и душ, и прочее. Только вода холодная, но при жаре и треволнениях даже полезно. Брат Алексей отмылся, вычистил зубы, собрал грязное белье в пакет и сопроводил брата Александра назад, в келью.

Там ликбез продолжился.

— Православный храм делится на три части — алтарь, средний храм и притвор. Алтарь означает Царство Небесное. Христианские храмы строятся алтарем на Восток. Там восходит солнце. Алтарь — самая важная часть храма — здесь совершаются священнослужителями богослужения и находится главная святыня — престол, на котором таинственно присутствует сам Господь и совершается Таинство Причащения Тела и Крови Господней. Это особо освященный стол, облаченный в две одежды — нижнюю, из белого полотна, и верхнюю — из дорогой цветной ткани. На престоле находятся священные предметы, к которым могут прикасаться только священнослужители. Алтарь отделен особой перегородкой, иконостасом. Там иконы. В ней трое врат — средние Царские врата, потому что через них сам Иисус Христос проходит к чаше со Святыми Дарами. Боковые двери — диаконские. Сам понимаешь, для кого.

Звон била прервал лекцию — «Вечеря!»

— Ну вот, брат, пошли, время пришло.

— А, может, я это… тут побуду?

— Я тебе побуду. Пошли. Ты уже опытный.

Садилось солнце. Часы на башне показывали византийское время. По внутреннему двору потихоньку двинулась братия, к лестнице, наверх, прикладываясь к Силуану, Пантелеймону, Богородице. Приложился брат Алексей, приложился и брат Александр, сам себе изумляясь.

— Это церковь Покрова Богородицы, брат.

— Ага… — ответил Саша.

В храме еще светло. На скамеечках сидят старцы, совершенно прозрачные и тихие. На вид им лет по сто, а, может быть, так и есть.

— Это стасидии, брат, — шепнул Алексей, — если устанешь, можешь присесть. Дозволяется. Если совсем будет не в мочь, дам ключ, пойдешь в келию.


Алексей в череде монахов и паломников прошел малый круг и приложился к распятию, иконам, а Саша за ним. Он не понимал толком, зачем это и почему, однако делал все, вслед за своим то ли товарищем, то ли хозяином. Наконец они присели, за спиной у них — дедушка с тетрадкой, слева — компания паломников и монахи. Потихоньку началась служба. Основные события истории Ветхого Завета ожили и овеществились.

Алексей слушал стоя, изредка крестясь и наклоняя после голову. Саша делал то же самое. Полтора часа пролетело так, что он и не заметил. Померк свет за окнами, потихоньку братия потянулась из церкви, опять прикладываясь к иконам. Впрочем, делали это не все, как и не все крестились во время молитвы, о чем Саша решил спросить позже. Теперь путь их лежал в трапезную.

Все стояли возле своих мест. Трапезная, рассчитанная на несколько сотен монахов, была расписана, как храм. Места архиерея и игумена были во главе стола, чуть на возвышении. Посреди стола — большое изображение двуглавого орла с царской короной.

Саша рыскает по столу глазами. Маслины в мисках, винегрет, масло, хлеб, вода в кувшинах, суп в кастрюлях и второе в мисках. Греча с двумя огурчиками. Сравнивает с греческим монастырем и находит отличия в лучшую сторону. Наконец благословение на еду и питье получено, и все садятся. Монахи впереди, паломники в конце стола. Звенит колокольчик и чтец с возвышения, слева от начальников, начинает звонким голосом читать Жития Святых на этот день. Хозяин рядом, он и супу ему подливает, и меда паечку придвинул. Тут чайничек поднесли — какао. Саша приободрился. Звенит колокольчик, и все встают. Благодарственная молитва. После благословения все покидают стол.

Во дворе воздух просто чуден. Братия неспеша направляется в кельи.

— О чем думаешь, брат? — догоняет его Алексей.

— А рыбу они здесь ловят?

— А ты их сам спроси.

— То есть как?

— Да подойди и спроси. Про наживки, про воблеры.

— Какие воблеры?

— Ну, чем ты там ловить собираешься?

Саша не понимает, то ли смеется хозяин, то ли санкционирует опрос. Они приходят в келью и падают на свои койки. Матрасы тонки, а пружины ощутимо тревожат бока. Монах не должен прибывать в неге. Вот они, там за дверью, идут по коридору, говорят тихо и исчезают за дверьми, в кельях.

— А где они деньги берут? С туристов?

— Нет здесь туристов. Паломники.

— А мы кто?

— И мы.

— Мы-то рылом не вышли…

Под ворчанье соратника Пес засыпает…

— Лабрит…

Это он, его спутник и оппонент. Совсем недавно слез с лианы, но такие, по мнению уфологов, хранят память о Сириусе и чертят пути межзвездных перелетов, жрут червей и пьют неразведенное болотное пиво.

— Лаби, лабина чужой бабе… Как тебе, рыцарь, латгальские телки? Или предпочитаешь видземских? Откликнись, рыцарь?

Псу откликаться не хочется. Хочется забыть эту рижскую импровизацию. Но только потусторонний телевизор вклинивает свою постылую картинку в видеоряд этой ночи. Начинает выдавать чеканные, словно с конвейера, фразы, синонимы, реминисценции… Это уже не сон, а агитпроп какой-то. Но не раскрыть веки, не пошевелиться, не крикнуть. Вот если бы перекреститься, но и это невозможно. Крепки узы злобного и конкретного сна. Только что и хватает сил каналы переключать…

В этот раз ведущая, злорадная девка, беседует о проблеме национализма с ветераном «сопротивления», хорошо известной по трансляциям со съездов давным-давно разогнанных депутатов, уже подзабытой было дамочкой, шагнувшей в свое время к вершинам власти так высоко, что не вернуться уже вниз и от земли толком не оторваться. Но вот она, живая и здоровая. Чуть располневшая, чуть постаревшая, отвечает на вопросы.

— Как мы все же должны толковать понятие национализма сейчас? В наше «пикантное» время?

— Точное определение национализма сформулировать невозможно. Разные люди, разные времена, разный контекст.

— Но есть же какое-то классическое определение?

— Из Большой Советской Энциклопедии следует, что с национализмом на просторах «бывшей» Родины покончено после Второй мировой войны. Тот же Ленин неоднократно говорил, что национализм нельзя отделять от шовинизма. Это лишь реакция малых народов на шовинизм больших народов.

— Каковы же были причины той защитной реакции, которая стала реакцией не защитной, а нападательной? Форвардной?

— Сейчас это уже все под флером прошлого времени. Прежняя экономическая система «ложила с прибором» на природу нашей республики, на ресурсы. Выкачивала их и уничтожала. Да не только нас, маленьких, положили под каток этот гигантский. Все народы бывшего Союза находились в таком состоянии. Видимо, сработал инстинкт самосохранения. Союзные ведомства были похожи на раковые опухоли.

— Но ведь сейчас-mo мы живем в суверенном государстве.

— Не надо иллюзий. Суверенитет начнется еще не скоро. Сейчас мы скованы по-прежнему одной цепью.

— С узбеками?

— Да с теми же чеченцами. Если Москва захочет, она и Ригу превратит в кладбище. На это у нее сил хватит. И никакое мировое сообщество за нас не заступится.

— Что так мрачно? Хорошо. А вот искусство? Культура? Проникновение культур? Как с этим было тогда и сейчас?

— Наша и русская культуры абсолютно равноценны. Я имею в виду не количество и территории, а качество.

— Смелое заявление.

— Равноценность культур и их естественная открытость друг для друга являются естественным препятствием для национализма. Но существуют какие-то ограничители. Раньше все национальные культуры были втиснуты в какие-то странные рамки, установленные Центром. Вспомните все эти юбилейные передачи к семидесятилетию Октября.

— Вы словно только что на машине времени перенеслись из той эпохи.

— А я и не уносилась. Та эпоха все продолжается. Она в нас, а мы в ней. Извращенные отношения были нам навязаны. Ленинская концепция двадцатых годов была прекрасной. Народ наш развивался свободно. В советские времена латышские советские учились в школах, читали газеты и журналы на своем языке.

— А теперь разве не так?

— Теперь немного иначе. Нынешняя власть в Риге жестко контролируется Москвой. Мы опять становимся союзной республикой.

— Вы сегодня неподражаемы. Столько смелых заявлений! А латыши? Как у них с тем, глобальным, национализмом?

— И мы не ангелы. Мы и сами можем назвать таджика «черномазым». Украинца — «хохлом».

— Ну, это не очень обидно.

— Хотя мы и сами строим для себя тюрьму, называя русских, белорусов и хохлов русскими. Нельзя допустить, чтобы они объединились. Тогда на многие годы, на век, пожалуй, можно забыть о нашем маленьком рае.

— Нет, вы сегодня неподражаемы.

— Но ведь и нас за границей до сих пор называют русскими. Рига — это у них какой-то пригород Санкт-Петербурга. Да и его они называют Ленинградом.

— А что о связи национализма и экономики?

— Прибалтика развивалась не так, как хлопковые или бараньи республики. Но инерция мышления, тормоз именно в русской среде, пустила корни. Я имею в виду общий уровень образованности. Многое дала перестройка. Но русские так и не поняли, зачем она, откуда взялась и куда делась. Разве может нормальный народ позволять вытворять с собой такое?

— Вы считаете перестройку ошибкой?

— По отношению к латышам это подарок Божий. Для русских — это катастрофа. Но они сами ее заслужили. Мне не жаль русских.

— Спасибо, наше время заканчивается.

— Еще тридцать секунд. Бурная борьба против национализма с русским лицом есть сейчас лишь дымовая завеса, чтобы скрыть от народа близкий кризис нашей экономики и идеологии. Русские возвращаются. Люди, будьте бдительны…

Давненько Пес не слушал такого с экрана потустороннего ящика.

Телевизор этот, то ли приснившийся, то ли опять материализовавшийся, по ехидному умыслу прилепившегося к нему немыслимого душеприказчика шипел и хрюкал. Уже ощутив силы и протянув руку, чтобы выключить его, он увидел свой любимый рекламный клип, а после началась передача на русском языке. Важная девица вела репортаж из зала Дома художников Риги. Тот, о ком шла речь, художник из Бельгии Мизер Датун. Камера плывет вдоль полотен. Течет разговор.

— Наша аудитория уже знакома с вами по нескольким публикациям в республиканских журналах. Но вопрос неожиданный, может быть, для вас. Каковы ваши политические пристрастия?

— Я совершенно железно и определенно отделяю искусство от политики. Создавать политику посредством искусства или наоборот — невозможно. Это есть иллюзия и заблуждение. Могу только сказать, что латышские политики ведут свою игру на грани искусства и весьма в этом преуспевают.

— Спасибо за комплимент.

— Вы, конечно, знакомы с теорией Байса? Как вы относитесь к некоторой реваншистской модели восприятия его творчества?

— Нет. Все не так. Байс вовсе не реваншист. И что из того, что он популярен сейчас в Германии? Во времена придворного творчества искусство несколько другое, чем во времена ренессанса или готики. Но сегодня искусство воспринимается гораздо шире, чем в любую из эпох. Мы пришли ко временам, когда лишь игра в новации считается искусством. Как бы интересно это не было, но это всего лишь версия. А дилетанты, так расползшиеся… есть хорошее русское слово «косить». Вот они косят под художников. Другие под политиков. Но опять же и грань тонка, и границы зыбки.

— А что вы можете сказать о границах искусства Латвии?

— Ну, оно, конечно, безгранично.

— Спасибо на добром слове. Еще один вопрос! Согласны ли вы с тем, что ценность искусства все ниже, но все мощнее его роль посредника. И в этом случае, какова в общеевропейской модели роль латышского искусства?

Пес переключил канал. И попал на новости.

Уборочная, бизнес. Международный блок. Вот Москва-город и убийство какое-то. Это уже интересней. Кого убили — не понять — но вот здание что-то слишком знакомое. Здесь он бывал. Если только он не ошибся.

Вот уже пошел спорт, вот погода. Смутное какое-то беспокойство пришло к нему и поселилось. Он прошелся по программам. В Москве — музычка, джазок, попсулька. Вот новости. Тошнотворные и привычные. Он покинул кокон своего сна и вышел на улицу. Ту рижскую улицу другого времени.

И если бы Саша сейчас встал и дотронулся до его тела, то пришел бы в ужас недоумения. Не было его сейчас в келье. Он был в другом месте и в другом времени.

…Хотелось дождя. Но погоды выдались на редкость предпочтительные. Хоть бы какое-то подобие тумана или мороси. Он прошел пешком через половину города, остановился, посмотрел в небо, вздохнул тяжело и неприятно и на троллейбусе отправился назад. Это был один из первых троллейбусов со всем набором пассажиров — девица с ночной прогулки, с сумочкой, платье в горошек, и блудом, сочащимся из слипающихся глаз. Мужики какие-то невнятные и дядя в хорошем костюме. Куда и зачем едут — неведомо. То ли домой, то ли из дому.

Менялось все и едва ли не с точностью до наоборот.

Не было уже в миру оппонентов, кроме того, постыдного папуаса. Остались ошибки. Остаток жизни прорисовывался криво и незамысловато. Та командировка стала последней, рубежной. Он вернулся, сделал свое дело, и уйти бы. А он, не заметив ухмылки на роже своего вечного спутника, ввязался тогда в целую гражданскую войну, по собственным правилам, без стратегии и тактики. Авось, кривая вывезет. Он же не просил возвращать себя с того самого света, с лугов и из садов, оттуда, где предварительный суд уже свершился, а на главном у него и шансов-то никаких…

А потом пошли инсценировки Черной Рожи и кого-то другого, присутствие которого он стал ощущать в последнее время. То дуновение воздуха, то шелест крыл. Пса словно раздирали надвое, вернее, тянули наверх, не очень считаясь с тем, что к ногам его была намертво пригвождена основательная чугунная чушка.


Потом он вернулся в келью и проснулся от звука била. Звали в храм…



ЛАБОРАТОРИЯ ГЛАВНОГО СПЕЦИАЛИСТА | Пес и его поводырь | ПОСЛУШАНИЕ