home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню









ПОСЛУШАНИЕ

Лук удался на славу. У Пса в руках тяпка и у Саши. Тяпки не такие, как на необозримых просторах русских огородов, — неудобные для размашистой национальной работы. Ручка толстая, длины неправильной. Самопал. Сделано в Греции. Поле луковое весьма обширно, навыки прополки у Саши есть, но какие-то странные. У Пса отсутствуют начисто, но он учится всему споро. Послушание это получили они утром. Подошел молодой отец, спросил, какие планы, на экскурсию собрались или можно поработать. Конечно, на огород лучше. Можно и другое что. Но сегодня огород. С ними еще румын. По-русски ни уха, ни рыла. Стоит со своей тяпкой, оглядывает окрестности.

Земля здесь, опять же, худая. Суглинок какой-то. Солнца много, море рядом. Только зимой ветра уносят тонкий слой наработанного грунта. Огород длинный, овощи всё, еще дальше — бахчишка, а вот и земляника. Но тяпать-то нужно.

— А что, брат Александр, не хотелось бы тебе тут остаться?

— На огороде?

— В монастыре. Молись себе, спи, тяпай. От грехов разгрузишься.

Саша задумывается, нечаянно срезает стрелку лука, оглянувшись, ставит ее на место, присыпает землей. По тропе, на краю огорода проходят значительные с вида отцы, кивают в сторону лукового поля, к ним бежит хозяин огорода, что-то объясняет, вынимает из кармана рясы бумажку какую-то, отдает, и потом опять тишина и покой.

— Ты пить хочешь? — спрашивает Пес.

— Нет.

— А я выпью.

Пес идет к крану. Долго пьет, отдыхает, пьет еще. Потом возвращается, предлагает постоять, опершись на орудия труда, поговорить. Пес два дня не пил ни вина, ни пива, ни водки. Саша понимает, что природа должна взять свое и страшится этого. Уйдет хозяин по тропе в Дафнию, снимет номер, вечером сядет опять, с узбеком, на море будет смотреть, про налоги и оптовые цены говорить, чтобы узбеку приятнее. А он, Саша, один пойдет в храм. Там хорошо, но только страшно. Надо же такое приключение было найти. А хозяина одного отпускать нельзя. Без него он сгинет. Не совсем сгинет, а освинячится, деньги потеряет. Саша уже прикопил кое-что. Мелочь некоторую. А если хозяин не заплатит, то обидно. Вот потеряет деньги и не заплатит.

— Я бы тут пожил. Несколько дней.

— Это хорошо. Ангелы сейчас радуются.

— Чего им радоваться?

— Любого человека, который сюда стремится, бесы держат. Причины всякие возникают, болезни, глады и моры. И здесь они, рядом.

— А какие они, бесы?

— Такие, как на картинках и в сказках Пушкина. Те, что в фильмах — профанация. Старцы их видели и оставили подробное описание. Мохнатые, с пятаками, хвостами. Вонючие.

— Шутишь.

— Ты литературку почитывай. А то рыбалка, да браконьеры. Или у братанов спроси. У тебя же уникальное свойство знакомиться.

— А в храме они есть? Бесы?

— В храме их не меряно. Вот только когда все отцы становятся в центре в круг, там их нет. Туда они попасть не могут.

— А на огороде?

— И на огороде. Однако, давай тяпать. Вот румын уже норму сделал. Так стоит.

Подошел начальник огорода, осмотрел фронт работ, клубнички предложил, по ягодке, они отказались.

Хорошо принять душ после работы, переодеться в чистое, постираться, повесить белье на веревке, там, где и все. Потом попить воды и лежать тихо, ждать службу.


Однако долго лежать не пришлось. В дверь поскреблись, Пес выглянул и отправился на переговоры. Вернулся он скоро.

— Как насчет земляных работ?

— Подходит. Лопатой я готов. Сейчас?

— Ага!

Они снова отправились на огород. Там уже стоял маленький трактор и два монаха нагружали землей, сухой и серой, тачку. Потом тот, что помоложе, катил ее по доске и вываливал в тракторный прицеп.

— Бог в помощь, — приветствовал Пес монахов.

Очень ловко орудовал лопатой и кирочкой тот, что повзрослей и повыше.

— Земля у нас тут замечательная. Суглинок. Ракушки, камни, — начал он знакомиться, как будто дело происходило в колхозе каком-то на осенних работах для интеллигенции.

— Зато солнышка много, — влез тут же Саша со своим крестьянским видением, — а куда везем?

— Там, у архандарика, решили еще клумбу расширить. А где-то я вас видел, товарищ? — обратился он к Псу.

Был тут Пес давно и с другими чертами лица. И веса в нем было килограмм на десять менее. И многое другое. Отца этого Пес, естественно, помнил. Знал, кем тот был в миру. Из какого города.

— Ошибаетесь. В первой мы.

Саша рот, было, раскрыл, но Пес его тяпочкой аккуратно тронул по ноге, Саша совсем про другое сразу заговорил. На ходу, ловил, подлец, навыки.

Работали далее безсловесно, недолго и яростно. Нагрузили один прицепчик, потом другой, второй парень, молодой совсем, с лицом чудесным, редким лицом, даже среди иноков, поблескивая очками, отвез землю и вернулся.

Работа была та еще. Камни, суглинок вечный, кирпичи…

— Раньше купцы сюда чернозем баржами возили. Хоть чуть-чуть бы землицы кто забросил — пожаловался старший по земляным работам монах. Встал он, на лопату оперся и повел допрос неформальный. Откуда, зачем, да куда. Пес Сашу на авансцену выпустил.

— Каргопольские мы, — и будто бы у него перед глазами открылась брошюрка туристическая, — Каргополь получил официальный статус города в тысяча шестьсот тринадцатом году, хотя впервые назван таковым в документах четырнадцатого века. К семнадцатому веку в Каргополе насчитывалось более двадцати храмов, из них лишь один каменный — Христорождественский. В тысяча шестьсот двенадцатом — четырнадцатом годах Каргополь трижды осаждался польскими войсками. Нападавшие не достигли в этом деле никакого успеха, а жителям города за заслуги перед Отечеством была дарована царская «Похвальная Грамота». В ней говорилось, что горожане «литовских людей побивали и многие городы и волости от воров очистили и преславные победы везде показали».

— Стоп! — Приказал Пес. — Ты откуда все эти даты помнишь?

— Пес его знает. Припомнились. А вот про Болотникова особо…

Только в этом месте разговор отцу наскучил и он, поблагодарив паломников за труд, попросил их отправляться на отдых. Дело шло к вечере и трапезе.


— Ты что же, как экскурсовод себя ведешь? Ты же к людям допущен. Ты с ними по-человечески говори. Просто. Ты откуда это знаешь?

— Дело было так. Требовался в туристическую фирму гид, — отвечал Саша.

— Ну?

— Я историйку подучил. В голове ничего, кроме рыбы, не лежало. Знания крепко сели на болты.

— Ну и?

— Не взяли.

— Почему?

— Знания языков не было.

— А много ли туристов из-за бугра?

— Вообще никаких.

— И что?

— А потом они сами закрылись. Разорились и закрылись. Директора искали долго. Кассу спер. Нал, безнал, как там у них?

— А экскурсоводы-то есть в городе?

— Да как же без них? Бабы. Грамотные. Симпатичные. Родственники, знакомые.

— А у тебя что, знакомых нет в городе?

— Да я как-то сам по себе…

Они снова приняли душ, переоделись в чистое, прилегли. И тут било. Вечеря…

Нужно идти в храм, а как-то и не хочется. Лень наплывает. Мышцы сладостно потягивает, клонит в сон. Пес медленно вплывает в сон, уже обозначилась та самая, гнусная и реальная рожа, и ящик «Электрона» львовского, а именно из того реликтового аппарата входит в комнату паскудная голограмма, но незнамо как все прекращается. Это Саша будит его.

Пес встает. Полумрак от керосиновой лампы, тонкое движение теней за окошком. Это братия пришла в движение. Он выходит в коридор. Прямо, налево, прямо, направо. Холодная вода так кстати. Он долго держит голову под струями. Потом вытирается белым толстым полотенцем и идет назад. Саша сидит на коечке, маленький какой-то, тихий.

— Выше голову, сталинский сокол.

— Почему?

— Ну, ты же за народ? Против реформ?

— Че ты дуркуешь, Песка?

— Не обижайся. Готов?

— Да.

— Пошли.

По двору, слушая море, а оно нынче неспокойное, потом наверх, по лестнице, ощущая ступени сквозь подошвы. Камень, по которому шли веками то ли люди, то ли ангелы. Худому человеку долго ходить по этим ступеням не дадено. А, может, и дозволят, чтобы других испытать. А потом — не обессудь…

В храме полумрак. Они идут к своим стасидиям, но там уже пришлые. Паломники свежего заезда. Они не в обиде. Места всем хватит. Пес уходит влево, в глубину, становится, опершись на подлокотники, голову наклоняет, закрывает глаза. Саша, сзади, вглядывается в глубину храма, в отблески свечей на окладах, в теплые пятна лампадок, ловит голос чтеца. Монахи поют первый ирмос… Он еще и слова-то такого не разумеет. Но дрожь по телу ощущает. Еще одна заблудшая душа, кажется, вернулась домой неизъяснимым образом. Сердце приходит в умиление и хочет улететь куда-то вверх. А ему кажется, с устатку улетает. День выдался непростой. А за стенами ротонды — море. Ветер бьется в стекла цветной мозаики. «Помилуй мя, Боже, помилуй мя…»

Но на трапезе опять появился Викеша. Сидел он за столом раскованно, как-то непринужденно. Словно тамада на застолье. Вот-вот встанет и произнесет грузинский тост. Пес видел это, ел плохо, супу похлебал и какао выпил с хлебом. Хлеб нынче особенно удался. Пшеничный, еще теплый.

После трапезы Пес отправился просить послушание.

Вначале выпало с албанцами на лесоповале. Отвели приятелей в архандарик, посадили за скамьи. Монашек, по акценту серб, готовил им в дорогу литр кваса и маслинок банку. Хлеба не пожалел. Того самого, что утром отведали. Потом они долго сидели у складов, на бревнышке, ждали, когда что-то там с машиной решится. Наконец из «штаба» пришла коррекция планов. Албанцы — народ дикий, невоспитанный. Звену Пса дали другую работу. Туесок с паечкой отобрали и отвели на склад. Кирпича, кубов так двадцать, битого отсортировать и растащить. Те, что поцелей — налево, на поддон, а хлам ближе к двери, на вывоз. Третьим оказался мужик из Тюмени. Назвал себя инженером-геологом, рта не закрывал, тачку катать не хотел, балагурил и отлынивал. Оказалось, что хозяин склада, отец, лет так в полтинник, ситуацию контролирует, и вскоре они остались вдвоем. Саша тачку катал мастерски, Пес жил не рвал, накладывал не спеша, сердце слушал. Но дело продвигалось.

Потом они ехали с отцом на джипе в отдельно стоящее строение, коробки с электроарматурой таскали, розетки, выключатели, лампы, кабель и прочую нужную дурь.

— А кто парень этот? Что побыл да ушел? — спросил Саша.

— Паломник. Давно здесь.

— И что делает?

— Их целый выводок. Сиделые.

— И давно здесь?

— С месяц. Работать не любят.

— Молятся?

— Через раз. Спят. По окрестностям шастают.

— И терпите?

— А они нам худого не делают. Насчет денег не спрашивайте. Не знаю.

— Сказал — инженер из Тюмени.

— Значит, про Тюмень знает. От кого-нибудь. Или бывал там.

— А инженер он?

— Откуда мне это ведомо? — посмотрел отец на Сашу ясно.

Ведомо ему было все.

— А можно спросить про дерево? — озадачил Саша отца прямым вопросом.

— Про древо жизни? — заподозрил неладное отец.

— Про оливу.

— Какую оливу?

— Пантелеймонову.

— А, про это, пожалуйста. Видели, где была?

— Да. Вчера показали.

— А историю?

— Нет.

— Ну, слушай. В монастыре растет маслина, которой лет поболе ста. На том месте, где должны были казнить великомученика Пантелеймона, росла старая маслина. Вот привязали его к ней, чтобы голову рубить. Но он еще не закончил молитву. Один из воинов все же ударил святого по горлу. Меч сделался мягким, как воск, и не причинил Пантелеймону вреда. Тогда воины упали на колени и стали просить прощения:

— Ничего не бойтесь, — сказал Пантелеймон, — и делайте, что приказано. Я закончу молитву, и вы выполните приказ царя.

— Мы не сможем, — отвечали воины, — у нас рука не поднимается. Бог нас накажет.

— Если не исполните приказа, не получите милости от Христа!

И так он это сказал, что никто не ослушался. Он закончил молитву и позвал их:

— Начинайте.

Голова покатилась по траве. И совершилось чудо: из раны вместо крови потекла белая жидкость — как молоко. А когда она впиталась в землю под маслиной, на сухом дереве появились плоды. И те, кто брал и ел эти маслины, исцелялся от любых болезней. Царь тогда велел срубить и сжечь маслину вместе с телом Пантелеймона. Огонь не тронул тела, которое нашли под пеплом догоревшего костра. А потом на старом корне выросла новая маслина. Маслины растут по две тысячи лет. Молодая поросль питается от того же корня. В результате получается сплетение корней и сросшихся стволов.

От маслины святого Пантелеймона русский монах лет сто тому назад принес косточку на Афон и посадил у нас. Косточка проросла. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году был пожар.

— Слышали.

— Ну, да. Тогда сгорела добрая половина корпусов.

— Говорят, поджог.

— Это нам не ведомо. Сгорел и корпус, возле которого растет маслина. Вон его развалины. Там, за маслиной, вдоль стен, монахи поленницей укладывали заготовленные дрова. Загорелись поленницы дров, окружающие маслину с двух сторон. Вся была объята пламенем… Но ни один листик не сгорел, хотя температура была адская. Дрова превратились в пепел, сгорел корпус, а маслина стояла. Монахи и даже паломники, с молитвой съедавшие ее плоды, исцелялись ото всего. Но потом она засохла. И так неожиданно.

— Почему?

— Знак, видимо. Конец времен.

— А где дерево?

— На крестики пустили. Пять евро. В лавке продают. Большую силу имеют.

— Всем?

— Конечно всем. Там еще свежий росток пошел. Надежду обозначил. Не все так плохо. На завтра какие планы?

— На гору собрались, — ответил Пес.

— Я не был. Тогда отдыхайте. Потом расскажите.

— А как туда тропы ведут? Откуда?

— Отовсюду.

— А я думал, первым делом всех на гору отправляют.

— Нет. Не всех…

— А это… Конец времен, — настаивал Саша.

— Неведомо…


… Саша очнулся от короткого сна, что бывает иногда ближе к ночи. Пса в келейке не было. Он прогулялся в санузел, постоял под душем, постирался, переоделся. Ожидая найти друга на пристани, оказался, в конце концов, рядом с телефонной будкой. Мужчина средних лет с ребенком школьного почти возраста докладывали домой о благополучии.

— Бог в помощь! — поприветствовал их Саша.

— Привет! — отозвались они.

— А дорого ли звонить по карте в Россию?

— Сущие копейки, — ответствовал мужчина, — Александр.

— Откуда знаете?

— Что откуда?

— Как звать меня.

— Это я имя свое сказал. Александр большой и Александр маленький.

— И я Александр. Каргопольский.

— А мы с Запорожья.

— Украина — это временно оккупированная территория.

— Кем?

— Временным оккупационным режимом. При содействии хохлов.

— Однако… — задумался Саша большой. — А мы вот деньги собрали с соседей и поехали. Теперь за всех молимся. Записочек одних на сто евро.

— Да, ну… — не поверил Саша, — а почем записочка?

— Не помню. Сейчас прикину…

— Да ладно. В Запорожье почем позвонить?

— Дешевле, чем из Киева. Тут в Европе с телефоном полный аншлюс. Недорого.

— А в Питер?

— Да нет большой разницы.

— Я заплачу. Можно мне домой позвонить?

— Куда?

— В Каргополь?

— А где такой?

— Ну, ты даешь… Вологду знаешь?

— Ну да…

— Так рядом.

— Да звони. Денег не надо. А код знаешь?

— Нет.

— Ну, русский код? Как из Вологды звонить?

— Знаю… Нацарапан на аппарате.

— Ну тогда отсюда вот такой. Звони. Не очень долго. Мы тут рядом погуляем…

Длинные гудки совсем недолго звучали в трубке. На том конце явно ждали и надеялись.

— Ты где?

— Угадай с трех раз.

— Сань, ты в Волосово?

— Подале.

— В Вологду, что ли, унесло?

— Подале.

— Как подале? Саня, ты где?

— А бабло зарабатываю…

— Как?

— Бабки. Доллары.

— И много заработал?

— Достаточно. И еще заработаю.

— Ты пьяный сейчас?

— Здесь не пьют. Здесь монастырь.

— Чего?

— Монастырь. На море.

— На каком?

— Эгейском.

— Саня. Брось дурить, едь домой.

— Пока не могу.

— Сань. Арина понесла. Беременная.

— Ну… Уезжал, была в порядке.

— Почем знаешь?

— Ну… с виду.

— Тест делали. Влетела.

— И что?

— Не хочет.

— Чего не хочет? Ребенка?

— Избавляться не хочет. А дней-то совсем немного.

— Но опасно же?

— Это мне с вами опасно со всеми.

Короткие гудки…

Саша возвращается в келью. Било. Вечеря. Пса нет, как не было. Один на службу идти он не решается. Он ложится на коечку, смотрит в потолок и пробует молиться. У него не складывается ничего. Не получается, и он опять засыпает.


Пес в это время сидит в Карее, на пристани. Литр узы рядом, баллон рицины, неизбежные консервы, хлеб, печеная рыба, которую проставил собеседник. Это местный мужик. Занесло его сюда год назад, болтается по горе, то там поспит, то здесь поест, то где-то поработает. Звать Иван. Рыбу эту ему подарили туристы из Германии сегодня. Он с ними в кафешке сидел и много полезного рассказал. Иван вообще-то с Каунаса. По миру православному ползает третий год. От Сербии до Иерусалима. В голове каша. Лет так тридцати. Жены нет, родители, бывшие инженеры, в Литве маются, в собственном дому. Огородик и все такое. Паспорт у него просроченный и нужно ехать домой, возобновлять. Здесь он по большому доброму согласию местных органов внутренних дел, но велено съезжать, да поскорее. Только вот с деньгами туго. Если автобусами, то у него все посчитано. Нужно ровно двести евро. Пес сразу денег не пообещал, чтобы не было иллюзий. Разговор, однако, шел серьезный. Иван не монах. Вообще-то, странствующий монах — это сиромах. Он мечтает об этом.

— А бывал ли Иван на Каруле?

— А то… — и он задумывается.

Был я у болгар, как-то. Был три дня. Потом, в Зоографе, сел на пароход, до Дафни. Потом из Дафни мы на другом пароходике отправились на Карулю. Были мужики из Челябинска. Монахов иногда тоже колбасит. Это не грех. Винца треснуть, по горам пошататься. Так надо. И интересно, как спасаются там, куда попасть затруднительно. Там кельи и каливы на голых скалах. Это и есть Каруля. Там ничего не растет. Почвы нет вообще. Домики над обрывом, на высоте. Это на солнышке все, как лубок. А зимой? А ночью? А в бурю? Кельи домовую церквушку имеют. Каливы — нет. Так вот, я, потом монах, грек с Карули и еще один пацан из Орла, художник один, на пароме добрались до Зоографа и поднялись в горы по ущелью. А челябинские в другую сторону пошли. И вот что я скажу. Там меня зацепило. Как не цепляло ни на одной службе. А потом сон один был. Там как бы каменоломня какая-то. Будто после взрывных работ. За камнями — домик, ну, то ли из ящиков овощных, то ли из фанеры. Сейчас уже не помню. Он снаружи оштукатурен и покрашен, абы как. На веревке — бельецо. Огородик. В огородике грек копается. Отшельник. Я сел на камень, молитву коротенькую сотворил и, как бы… Не рассказать. Благодать… Ну, не могу объяснить. Как ветерок иного мира пронесся. Потом больше такого не было. Никогда. Вот по монастырям шатаюсь, молюсь, водку жру. Ну, не буду жрать. Ну, осяду на одном месте. А оно больше не придет. Я знаю. На службе только близко к этому. Даже по великим праздникам. В конце поста. Ведь было… Счастье… С чем сравнить? Вот я пол-Европы ногами обошел, на автобусах, на электричках, всяко, на дальнобоях. Нет у них этого. Лицемерие какое-то. Тупость. Нет благодати. Вот они и бесятся. Оттого, что знают про нее, а им не дадено. А ночью вывалишься где-нибудь на полустанке, под Шепетовкой, на срань родную посмотришь, и в лицах видишь не благодать, а предчувствие ее какое-то. Почему у нас святые есть, а у них нет?

— Ну ты, это, брат, хватил. У католиков много святых.

— Это какие-то дедушки из Диснейленда.

— Да ты узы обпился. Чего несешь?

— Я в семинарии учился два года. Поболе тебя книгами шелестел. Правило из исключения. У нас знаков и подвигов явлено тысячи. А в мире генерация не происходит. Общество святости не дает. Европеец на камни эти под солнцем смотрит, как на зоопарк. Он после Афона поедет в Израиль, а потом на остров Пасхи. Из любопытства. Не более того. Хотя есть примеры, когда цепляло. Оставались здесь и от Родины своей исторической отрекались. Хотя это тоже плохо. Родину нельзя оставлять. Нужно на нее возвращаться и исправлять все вокруг. Только без фанатизма.

— Европа тысячу лет назад впала в ересь. Уже привиделся им мираж зеленого.

— Ты молчишь, а потом как скажешь чего. Будто мазок даешь. Художник. Ты не художник?

— Я палач.

— Как палач? Киллер?

— Дался вам киллер. Палач, по Всесоюзному классификатору специальностей. А сейчас мораторий. Отдыхаю. Ладно. Я пошутил. Вот почему мы позволяем себе на серьезные темы говорить пьяными, в святом месте?

— А нам иначе нельзя. Отцы отмолят. А впасть в гламур на почве веры и всем вокруг, имею в виду в миру, мешать жить своей укоризной, это нельзя. У нас столько поколений сгинуло некрещеными. Эх, благодать у нас рядом с бытовкой и трамвайной остановкой. Ангелам тошно от нашей жизни, но они нас не оставляют.

Иван не ведал все же, о чем говорил сейчас. Два ангела сидели рядом на причале, свесив ноги, сложив крылья, и внимательно слушали монологи грешников. То, что люди вели себя неподобающе настоящим паломникам, их, естественно, огорчало, но в пьяных словесных упражнениях была истина или намеки на нее. Ангелы, должно быть, не всегда находятся в непосредственной близости от своих подопечных. У них достаточно других обязанностей, но когда возникает необходимость, они совсем рядом, только руку протяни. Ангелу Алексея надлежало сейчас быть при нем ежесекундно, а ангел Ивана приблизился так, за компанию. Но в одном они были единодушны. Если, скажем, бутылку эту сейчас просто дуновением воздуха уронить в воду, люди тут же побегут и купят другую. Две купят. А вот если проделать это где-нибудь в пути, так, чтобы достаточно далеко от магазина, тогда лень победит стремление к вину.

— Меня же Саша ждет, — вдруг вспомнил Пес.

— Кто это?

— Товарищ. В келье сидит. Или не сидит.

— В церковь тебе нельзя сегодня.

— Мне и в монастырь-то нельзя. Если тайными тропами. Сзади.

— И из кельи не выходить.

— Именно так. Мусор подберем и ходу.

— Я тебя провожу и назад. Мне туда путь заказан. Не пускают уже.

— Чего так?

— Работать не люблю. На огороде особенно.

— Это ты напрасно. Ну, пошли.

Примерно через полчаса недопитая бутыль выпала из рук Ивана и разбилась о камень. Ангел Ивана удовлетворенно взмахнул крыльями и отбыл, а ангел Алексея продолжил свое парение, чуть выше и левее.

Пес, аки тать, пробрался в келью. Саша даже головы не повернул на своей коечке. Смотрел в потолок и молчал.

— Не надо смотреть укоризненно, отдохнем, и на гору.

Саша молчал.

— Молчишь? Ну и молчи. Я там, на диспуте, истину искал. А ты должен был молиться. Подкреплять меня. Вот, сухарик тебе принес и апельсинку.

Саша встал и вышел. Он отправился на пристань и стал глядеть на небо.

Пес уснул мгновенно, как умел это делать, чтобы вскочить при первом ощущении опасности. Хоть спьяну, хоть с трезва.

Саша сбегал на повечерие один, попросил за Пса, послушал пение, покрестился. В келью он не торопился, а потом опять сел на пирсе. Хорошо ему было здесь.

Он думал о том, как вернется в Каргополь, денег привезет. Только что потом? Кроме озера и браги, двух дур малолетних и жены с надорванной психикой, ничего не было. Ее же дома нет никогда. Отчеты и балансы…

Оставалась еще церковь, но теперь он не понимал, как это, прилюдно придет туда, совместно с бабками древними и остатками народа, прилепившегося к храму, будет прикладываться к иконам, причащаться. Ага… Еще и это предстояло. А было не просто страшно, а страшно панически. То есть, поднявшись на гору и потом спустившись с нее, нужно было Пса загнать на исповедь и причастие. Один он с этим совладать не сможет. Иной мир оказывался вокруг. Как бы жизнь прошла, а ничего не произошло.

Он вдруг понял, что происходит непредвиденное. Киллер этот приехал сюда грехи с себя свалить. Как те урки, что не хотели тачку катать на послушании. А этот не может вино превозмочь. Вон как его корежит. Силы в нем столько, что на весь Каргопольский край хватит. А сердце, видно, еще потянет. Так, прихватило малость. Но не хватает чего-то. Он и сам не знает — чего? А не хватает благодати. Он и молитвы-то выучил по служебной надобности. И истории разные про иконы. Но и совести хватает с кривой рожей в церкву ходить. Авось там спишется. Однако, посмотрим, что будет на горе. Рыбы бы сейчас половить. Котопуза зачалить. Вот сколько стоит лодку взять на время?

Однако следовало идти в келью.

Эх, Арина-балерина… А, может, оно и к лучшему?



ЧЕРНАЯ РОЖА | Пес и его поводырь | cледующая глава