home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ОЗЕРО ЛАЧЕ. 2002 ГОД

«Царице моя преблагая, надеждо моя Богородице, приятелище сирых и странных предстательнице, скорбящих радосте, обидимых покровительнице! Зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми яко немощну, окорми мя яко странна. Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши: яко не имам иныя помощи, разве Тебе, ни иныя предстательницы, токмо Тебе, о Богомати, яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков. Аминь».


Бумажная иконка, лежавшая на пне, поднятая дуновением ветра, как лист осенний, взлетела и повисла в тот миг, когда Черная Рожа вторгся в его сон, грубо разрушив тончайшую вязь предутреннего повествования. Он разорвал нити бытия, иссушил завязи пробуждения и опять вернул его туда, куда не должно быть возврата.

Алексей попытался выползти из сна, как из-под ненавистной, несвежей простыни в гостиничном номере, но только не смог.

Черная Рожа на этот раз вырядился так: костюм темно-серый, в серебряную блестку — чистая шерсть, голубая рубашка, галстук янтарного цвета, туфли какие-то буржуазные. Сидел он на пне, недалеко от бережка мирного водоема с банкой дрянного мексиканского пива.

Ну, сидит себе и сидит, все вроде бы правильно. Отдыхает человек, никому ничего худого не делает, помахивает носком туфли своей, а то, что нет на нем носков — не беда. Прогуляться вышел, а не на раут дипломатический напросился.

Неестественным было то, чего он сразу не приметил — бирки на одежде. И на пиджачке, и на рубашке, и в петле левого ботинка. Цена, производитель, штампик.

— По какому поводу вырядился? — спросил он постоянного посетителя своих сновидений.

— А что? Нельзя одеться? Что мне теперь — в перьях и на каноэ до конца времен?

— Где все это взял?

— Так…

— Что так?

— В одном месте.

— Где такие места бывают?

— Маркет тут один подвернулся. Я же не насовсем. Погуляю и верну.

— Украл, что ли?

— Какие в сновидениях кражи? Ты еще в милицию позвони. По мобильнику. Райский Мегафон. Или адский Телеком.

— Ты-mo сам думаешь, где твое место?

— С тобой.

— И где оно?

— Следствие покажет. Подписка о невыезде, допросы, изъятия…

— Что ты несешь?

— А ты что придираешься?

— Зачем пришел?

— Поговорить нужно. Есть информация.

— Какая?

— Конфиденциальная. Пиво будешь?

— Давай.

Черная Рожа откуда-то из-под пня вынул еще банку. Теперь это было «Жигулевское» казанского розлива.

— Смерти моей хочешь?

— Вот это в самую точку. В самую пупочку, — зашевелился Черная Рожа, встал с пня и затряс перед лицом Алексея розовым корявым пальцем с поломанным ногтем. — Ты в Каргополь не езди.

— Чего? — аж поперхнулся хозяин сновидения теплым ячменным напитком... и проснулся.

Ночь была на излете, и утро серое кралось к нему, обдавая тяжелой влагой. Поезд подкатывал к Вологде…


Это было большое и неглубокое озеро. Лес подступал прямо к берегу и приходилось ступать по колеблющемуся под ногами покрывалу, под которым ворочалась марь. Он ненавидел это вот предболотье, хотел твердого берега, где песок и камни, покачивался и проваливался по лодыжку и далее, блукая второй день по берегам, ища то место, где придет покой. Зачем он попал сюда и почему, вопрос в принципе необъяснимый, и вся история эта и должна была стать разъяснением того, откуда берется дурь, и куда она девается потом…

Озеро же, как вещь целесообразная, жило своей правильной жизнью, участвуя в круговороте воды в природе, сужаясь в северной своей части и плавно переходя в спокойное широкое русло. На левом берегу реки, чуть подале, стоял город Каргополь.

Там, в Каргополе, возвышались изумительные белокаменные соборы. Почти все они заросли деревьями, а один словно бы сам обставился вросшими в землю, кривыми и забавными домами. Не было там высотных домов, «кораблей» и «точек», и в тех, что пониже, жили люди, несколько отличные от обитателей высоток. Силикатные двухэтажки и три трехэтажных дома на окраине. Город был раздолбан и грязен во времена дождей, но чист и прибран под ясным солнцем. Поленницы во дворе почти каждого дома, и родники рядом с соборной площадью являли собой признак простой, естественной жизни, непонятно каким образом уцелевшей рядом с тем, что так любовно и настойчиво взращивали и строили эффективные менеджеры. Площадь, занимаемая церквями, живыми и занятыми музеями, равнялась примерно площади жилой застройки. Это радовало…

Но пока требовалось найти сухое и опрятное место на берегу, чтобы был пень какой-нибудь, кривая сосна и омуток неподалеку… Но все камыши, пляжи песчаные в своем круговращении появляются и исчезают. Пойди, найди следы и улики из сияющего прошлого. Только бы не самый популярный пляж жителей города, хотя время сейчас не купальное, но на пляже жить — худо.

Наконец берег нашелся. Вместо пня — сухара, слева ивы, справа береза. Чуть выше — суглинок и трава. Он присел на теплый ствол, спаленный с одного конца такими вот пришлецами неопределенное время тому назад и тронутый в других местах топориком. От полной утилизации деревяку эту спасало какое-то удивительно удачное местоположение в сочетании с ее формой. Для местного народа, очевидно, нечто вроде скамьи в парке культуры и отдыха. Никаких таких парков, в традиционном понимании, сейчас не существовало в принципе. Пиво бесконечное, ларьки, а если водоем, то с пластиковыми бутылками, плавающими у берега, голыми попами, магнитолами и неизбежным ловцом карасей на противоположном берегу, где еще кромешней — мусор и близкая многоэтажка.

От жижи, набравшейся в кирзовые его, разношенные и отлаженные до идеального удобства сапоги чесались ноги. Сапоги эти были найдены им возле мусорного контейнера в Вологде. Он был слишком опытен в плане обуви, чтобы мгновенно не оценить целостность подошвы и внутреннюю чистоту. Хороший человек бегал в них, и не на стройке, а по лесам. Ничего нет лучше русского кирзового сапога для леса. Только вот сушить нужно грамотно. Новые, пойди, разноси и приладь по ноге. Сапоги он, озираясь, взял и сунул в пакет. Поступок — нестандартный.

Он разулся, вылил воду из своей обуви, положил сапоги так, чтобы солнце попадало отчасти внутрь, снял толстые носки, отжал, расправил сушиться рядом, потом вошел по щиколотку в озеро.

В небе непринужденно плавали клочки белых облаков. Кучевых или перистых — какая разница? Время шло к одиннадцати утра. У него было припасено…

Когда собираешься в дальний путь, нужно кое-что нести с собой. Этим кое-чем оказалась тушенка борисоглебская, почти советского качества, сыр «Янтарь» в коробочке, луковка, вареные яйца в количестве трех, два из которых следовало отложить до лучших времен, каши быстрого приготовления в коробочках, пюре такого же свойства и котелок армейский, натовский, подаренный по случаю одним хорошим человеком. Фляжка в комплекте с котелком, не по-нашему, одно в другом.

Последний бутерброд случился в Няндоме.

В Вологде перед поездом удалось посидеть в ресторане. По городу он постарался не слоняться. Нынешний отпопсованный облик ее тихих улиц был ему не мил. Посидел на берегу, у речного вокзала, покопался в старых книгах уцелевшего магазинчика.

В Няндоме он сел на старый «пазик», какого уже давно не видал вовсе. Автобус подходил прямо к станции, вбирал во чрево вываливавшихся из поезда граждан, как встарь, нагруженных вологодской или архангельской едой, другими покупками, чтобы через четыре часа, которые нужны были для преодоления почти добитой временем и безвластием дороги, оказаться в прелестном городке, где шло по улице стадо, а по деревянным тротуарам бегали внимательные к чужому человеку собаки. Но прежде случилась девка.

Он вышел из автобуса на развилке. Там, где указатель — Ленинград. Все, что он вез с собой, умещалось в большую дорожную сумку, хочешь — за ручки неси, хочешь — накинь ремни на плечо. Путь этот нужен был ему для обретения некоторого спокойствия, так как имелись причины, по которым вываливаться из чрева автобуса на асфальт автостанции, оглядываться и определяться он не желал. Хотелось войти в Каргополь одному — так, чтобы над кронами показался собор, чтобы птахи пиликали и загривок взмок. Вполне естественное и невинное желание.

Только не понимал он, что невинность ушла отсюда некрасиво и замысловато. Впрочем, почему некрасиво? Джинсы на девке сидели, как литые, рубашонка красная в белый горошек, курточка — выше пояса, сигаретка. Лицо правильное, блондинистое, раскраска боевая. Лет так пятнадцати с виду.

— Расслабиться не желаете?

— Это так здороваться тебя учили? — огляделся он по сторонам в поисках соратника обольстительницы. Он должен быть где-то неподалеку, за деревьями, по законам жанра и ремесла.

— Не опасайтесь, дяденька. Двадцать баксов.

— А почему не двадцать два с полтиной?

Он остановился, хотя этого делать совершенно не следовало.

— Всемирный тариф.

— Все включено?

— За весь прейскурант цена другая. Закурить нет?

— У тебя же соска во рту.

— Впрок. Я еще и пью.

— Джин-тоник?

— Джин. Неразбавленный. Так мы идем, или я ухожу?

— Куда?

— Домой. День не задался.

И тут маленький позолоченный крючок впился ему, ну, скажем, в щеку. Он щеку почесал…

Она держалась совершенно естественно и непринужденно, и это его почему-то удерживало. Он не нуждался в экспресс-услугах, а с малолеткой — тем более. Девка смотрела на него, улыбаясь.

— Давно на тропе?

— На этой?

— А есть и другие?

— В Каргополе все есть.

Он вздохнул. Задумался.

— Курс сегодня какой?

— Пес его знает, — отвечала девка.

— А звать тебя как?

— Пускай она звалась Татьяной. Тебе-то, какое дело? Идем?

Алексей достал из кармана рубашки пятьсот рублей, подал юной дряни, она взяла и тут же бумажка исчезла где-то под кофточкой.

— Ну? — кивнула она головой в сторону.

— Не. Это предоплата.

— А любовь?

— А любовь в другой раз.

— Как это?

— Да так это. Можешь до города меня проводить. Можем так расстаться.

— Милостыня, что ли?

— Подарок. Ты в каком классе учишься?

— В далеком. Есть мне шестнадцать. Не сомневайся. И кота нет. Одна работаю.

— Так. Я пошел.

— А зря. Ты мне понравился.

— А ты мне нет. Я пошел.

— Весьма напрасно. Жить в гостинице будешь?

— Где буду, там и буду.

— Пойду и я. Дел сегодня невпроворот.

Так и вошли они в Каргополь. Вместе.


…Он обшелушил яичко, очистил луковку, небольшую, салатную, синюю. Ветки сосновые сложил домиком, на кривом штырьке, специально прилаженным для этого дела, подвесил котелок. Решил сделать чаю, а более ничего пока не готовить. Просто вскрыл тушенку и отыскал в рюкзаке деревянную коробочку с огурцом и двумя помидорками. Если класть овощи в пакет, непременно раздавишь. Вообще-то это была коробочка для блесен, но он приглядел для этой цели другую, с отсеками и отделами.

Вода в котелке пошла мелкими пузырьками. Фляга литровая заполнена по самую крышечку хорошей водкой. Вода уже закипела, осталось только снять котелок с огня и сыпануть в кипяток чая из другой специальной коробочки. Будто бы вся его уходящая жизнь уместилась в коробочках, баночках, фляжках, комнатах с номерами на дверях и коридорах, слившихся в один главный коридор. Он плеснул грамм восемьдесят хлебного вина в кружку, выпил одним глотком, закрыл глаза, посидел немного и стал есть. Когда в жестянке осталось меньше половины, снова плеснул, примерно столько же, выпил медленно, доел мясо, протопал до воды, ополоснул руки и лицо, вернулся, опять посмотрел на небо. Облачка пошли веселее. Можно было пить чай.

— Бог в помощь, — сказал приятный мужской голос.

Он обернулся с кружкой в руке.

— Саша, — поспешил объявить мужчина неопределенного возраста. Одет гость был в длинный брезентовый плащ, коричневые полусапожки на все времена года, древнюю ковбойку красно-синей клетки и кепку лет двадцати от роду, уставшую от времени…

— Леша, — ответил босой человек у костерка.

— Чайком пробавляемся?

— Им самым. Только вот кружка одна.

— Это не есть большая беда, — ответил гость на пиру. Отправился к кустам и немного порылся там.

— Вот она! — В руках у него была полулитровая стеклянная банка в неопрятном состоянии. Саша сполоснул ее в озере, посмотрел на свет, черпанул у берега песка с илом, поболтал, выплеснул, опять сполоснул. Потом значительно посмотрел на рюкзак.

— Яйцо будешь?

— Да чего добро переводить?

— Ну, чай пей.

Тот, кто назывался Алексеем, понимал, что если сейчас достать фляжку, то Саша этот не отстанет, пока не усидит значительную часть запаса. Не жаль было водки, а жаль этого вот дня и облаков на небе, ожидания чего-то складного. Но и не налить, значило обидеть. Здесь ведь он в гостях.

— Давай я тебе яичко дам и налью маленько.

— А как же, — невозмутимо прокомментировал Саша. — А сам?

— Я поправился уже.

— Я один не буду.

— Не будешь, так не будешь, — ответил Алексей, — и все-таки плеснул водки на два пальца в банку.

Саша опять посмотрел на свет содержимое банки, глубоко вздохнул, помянул некстати Господа и выпил.

— Нарыбалочку?

— И на нее тоже. Так. Мир посмотреть, людей повидать. Есть тут что?

— Тут есть все. И люди и оборотни. Русалки есть.

— Значит, будем отдыхать.

— А удочки твои где?

— В Каргополе. В гостинице. Берега пока смотрю.

— Долго что-то смотришь. Второй день.

— А твое, какое собачье дело?

— Сразу и ругаться. Мошка вон тебя ест.

Разговор этот Алексею переставал нравиться. Хотя шатание чужого человека по коммуникациям местного социума должно было вызвать опосредованный интерес заинтересованного лица. Или группы лиц. Но что он, один что ли? Другие, наверное, на турбазе, или что там еще? А мошка здесь действительно была редкая. Он спасался от нее дымом костерка и протиранием спиртом покусанных мест.

— Даже и ночевал не в номере. Как медведка, шляешься.

— Ты, Саня, лесник что ли, или участковый?

— Эти профессии давно искоренены. То есть существуют вроде как, но дело не делается и даже наоборот.

— Ты, философ, к тому же.

— Потом если рыбу ловить, то давно бы спросил где, как и какая.

— Я передачи смотрю. «Диалоги о рыбалке». И газету читаю. Иногда журнал. Там все понятно для всех водоемов и времен года.

— Ладно тебе…

…Время неумолимо катилось далее и, стало быть, денек этот истлевал, как вон то, легкое облачко. Обидно. Поскольку одиночество было прервано окончательно и бесповоротно, нужно было извлечь из ситуации какую-то целесообразность. Он выплеснул жижу из котелка, сполоснул его и набрал воды снова.

— Запалил бы костерок, братан. Чаю еще хочется, — предложил он Саше.

— Счас, я малинки ломану. Добавим листа, лучше будет.

— Ломани, брат.

— Ты как думаешь, Бодрову лавину гниды черножопые устроили?

— Какие гниды?

— Ну. В фильме, помнишь, в трамвае?

— «Брат», что ли?

— Он самый.

— Сложно это технически.

— Ничего не сложно. Взорви хлопушку, лавина и пойдет. Я там был. Знаю.

— Что ты там делал?

— А так. Жил. В отпуске.

Знаток лавин и оползней соорудил знатный костерок, раздул угли и теперь с гордостью занимался самосозерцанием. Алексей повесил котелок над пламенем и полез в рюкзак.


Ни в какой гостинице он не останавливался, хотя их было минимум три. Можно было снять комнату в частном доме, но кому, как не ему, знать, насколько мал городок. Впрочем, еще существовала турбаза.

Полиэтилен в рюкзаке должен был уберечь от средней непогоды, поскольку в умелых руках эта пленка становилась значительной силой. Вот он и отправился два дня назад по верхней, дальней тропе искать свою Гиперборею. Дождя не ожидалось, а уж ночевать в лесу он умел.

— Ты сюда по тропе пришел? — спросил Саша.

— По ней, родимой.

— Назад на лодке поплывем. Или ты опять в темном лесе останешься?

— Зависит от одного обстоятельства.

— Прячешься?

— Нет. Просто общества не хочу.

— Ладно. Делай, как знаешь. Ты же не за рыбой сюда?

— Далась тебе эта рыба? Что в ней такого? Наливай да пей.

— Так наливай.

— Надо каши заварить. У меня сухпай есть.

— Быстрого приготовления?

— Ага.

— Ты мне еще лапшу вьетнамскую предложи. Будем есть рыбу.

Хозяин озера и его обитателей исчез за взгорком и скоро появился вновь с куканом, на котором болтались на грани жизни и смерти три щучки с полкило каждая.

— Если вы к нам по-доброму, то и мы к вам. Там у меня еще заначено. Пользуйся.

— Твоя лодка под берегом болталась утром?

— Может, моя, а, может, другого человека. Сковородки у тебя нет?

— Котелок только.

— Ну и ладно.


Рыбу пекли на углях и запивали водкой и чаем. Ближе к ночи Алексей опять оказался в своем шалаше, умиротворенный несколько, а новоявленный его приятель-философ проверил донки, числом десятка в два, собрал улов и отправился домой, предварительно заставив Алексея поклясться, что тот не киллер и не ментовская подстава. Тот поклялся и дал Саше денег на утреннюю поправку здоровья, заказав для себя две банки пива «Бочкарев светлое», которое должно иметься в ларях, свежего хлеба и шоколадку к чаю.

Ночь накатила роскошная и звездная. Дотлевал костерок, возле него на нарубленном лапнике и поролонке он предполагал дотянуть до предутреннего хладного часа, когда комары и мошка отстанут и можно будет переползти в шалаш. А пока возле костерка было покойно. Он задремал. Плескалась рыба, совсем недалеко, в прибрежной осоке. Толи окунь гонялся за счастьем, то ли щуренок-карандаш. А счастье вот оно. Само пришло.

В силуэте этом, возникшем на грани света тлеющего бревнышка и черного занавеса ночного, он увидел что-то неуловимо знакомое, какой-то тонкий морок. Иллюзион. Сквозь опущенные веки разглядывал нового посетителя своего лагеря. Голос этот узнал сразу.

— Спишь, инвестор?

Девушка, назвавшаяся Таней, нашла его. Пришла за новой купюркой. Давать нельзя было. Закон рыночных отношений. Он потянулся, привстал, сел.

— И чего тебе дома не сидится? То на трассе, то по озерам болтаешься.

— А ты не рад?

Теперь она была в телогреечке, сапожках, джинсах неизбежных и с наглой веселостью в обращении с почти незнакомым мужчиной.

— Денег больше не дам.

— А я и не прошу.

— А чего ходишь?

— Полюбила тебя. Звать-то как?

— Иван Иванычем.

— Водки не дашь?

— Водки?

— Водки.

— Много ли хочешь?

— Да так. На два пальца.

— Ты фильмы-то смотришь, видно, иностранные. Типичные жесты. Тарифы американские.

— Смотрю…

— Меня как нашла?

— Дурное дело не хитрое. Дай глоток. Озябла. Заболею.

— Ну, ладно…

Он забрался в шалаш, вынул фляжку, яичко, яблочко, помидорку.

Свои семьдесят грамм она выпила, морщась. Не очень привычна к вину. Это радовало. Алексей выцедил свою долю, посмотрел на небо, подумал и добавил веток в костер.

— Коли пришла, помогай. Сушнячка бы.

Девка безропотно отправилась за топливом и неожиданно быстро притащила сухару-березку и еще сучков сосновых. Сиживала у костерков. Жаль что не в пионерских походах.

— Теперь котелок помой и чайку заварим.

— Ага, — безропотно отозвалась она.

Между тем, время высветилось на часах, как три тридцать шесть. Костерок возобновился, и вода в котелке зашипела. Он заметил, что нехитрая закуска исчезла. Девчонка была голодна. Тогда он принес банку тушенки, открыл, остаток хлеба порезал.

— Выпью-ка я еще.

— И я?

— Ну, да. И ты…

Во второй раз она распорядилась водкой более смело. В два глотка проглотила зелье и, покосившись на Алексея, стала есть.

Очевидно, до утра девчонка уходить никуда не собиралась, и выгонять ее было не совсем правильно. Коротать же время в разговорах было занятно, но и поспать хоть немного хотелось.

— Иди в шалаш. Там ляжешь, — предложил он гостье.

— А ты?

— А я у костерка.

— Замерзнешь.

— А с тобой согреюсь?

— Расслабишься.

— Ты опять за свое?

— За свое родимое.

— На трассе, что ли, облом?

— Далась тебе эта трасса…

Свет костра всегда бывает волшебным, поскольку иным быть не может по определению.

Когда он очнулся в шалаше примерно через час от зыбкого полусонка, юная ладонь лежала на его щеке, а другая нашла его ладонь. Он перевернулся на спину, почувствовал на себе это тело, расстегнул на ней молнию джинсовую, нашел беззащитную и желанную плоть, и уплыл в другой сон.

Должно быть, это всплески рыб в осоке, звуки ночного озера структурировали предутренний нетрезвый бред в чудесную сказку. Он сам себя представил рыбой, только не банальным окунем и даже не линем, а той, что красива и стройна, той, что разум дан и дано время для счастья и его потери. И щека эта рядом и одежда, как гнет надоедливый, свалилась с него. Вместе с ним отслаивалось прошлое.

На излучине озера покачивалась лунная дорожка. Та рыба, что была рядом, не рыбой вовсе оказалась, а русалкой какой-то, с хвостом и рыжими сосками. Они опять и опять сплетались плавниками, а казалось, что это руки. Нельзя было попасть в сети рыбацкие, да и донок с крючками хватало на прибрежном пространстве и другой мерзости.

Но в эту ночь их миновала сеть, и губ не касалось ничего, кроме других губ. Сталь заржавленных тройников миловала.

Звезды едва тлели, когда они решились всплыть, устав от блужданий и объятий.

…Он лежал совершенно раздавленный происшедшим, несчастный и противный сам себе.

— Хороший, крепкий папашка, — она хохотнула и легла набок.

Сел, встал, оделся, проделал все, что нужно далее и вдруг опомнился.

— А как у тебя со здоровьем?

— Ты про контрацептивы?

— Про них, родимых.

— Ненавижу.

— То есть?

— Да не бойся. Не отвалится.

Он умылся, опять распалил костерок и сел возле. Ни чая, ни водки не хотелось. Девочка, тем временем, засобиралась.

— Далеко?

— Домой. Погуляла и хватит.

В заветном кармане рубашки отыскалась еще одна пятисотенная.

— Бери.

— Что это?

— Гонорар.

— Опять предоплата?

— Чего?

— Приходить сегодня?

— Нет. Это тебе за качественное выполнение работы.

— А если я по любви?

— Иди отсюда. Девочка Таня.

— А ты кто?

— Палач.

— Неплохо. Уважаемая и хорошо оплачиваемая работа. Ну, пока.

Она прижалась к нему напоследок и исчезла. Как не было…


Озеро Лаче по утру покойно и чудно. Июнь месяц. Ночь коротка и белые ночи — привилегия не только красивого революционного города. Озеро заворочалось. Первые лодки вошли из протоки. Это выбирали вечерние сети. Чуть позже разнообразная флотилия просто рыбаков. Хотя кое-кто стоял в камышах еще с вечера. Более к нему никто не подплывал и не подходил. Место он выбрал удачное. С берега — густой осинник, с воды — торчащие коряжины. На пятачке, сухом и прочном, его шалаш из веток и полиэтилена. Костерок рядом тлеет. Пора утренний чай ладить. Днем хорошо бы искупаться. Саша поспит, поправится и прибудет. Пожить еще захотелось, а, значит, для начала умыться, почистить зубы, чаю вскипятить, каши какой-нибудь.

Приемничек зашипел и безошибочно выдал новости в версии «Маяка». Все шло своим чередом. Взрывы да пожары. Про лодки на озере ни слова, да и кому они интересны, эти самые лодки? Кому нужен лес в штабелях? Кругляк он и есть кругляк. Экспортный товар. Цену пониже, откат побольше. Появившаяся рядом лодка Саши прервала нудный круг мыслей хозяина шалаша. Одному все озеро, другому шалаш. С девочкой Таней. Все же лучше, чем ничего, если не будет триппера.

— Хватит спать, пироги проспишь.

— Кому пироги да пышки…

— Не шути с любовью. Держи.

Спрыгнув на берег, Саша передал ему сверток, теплый и пахнущий тестом.

— Правда, что ли пироги?

— А то. Моя утром спекла для хорошего человека. Я ее вином угостил.

Алексей развернул тряпицу. Шесть огромных пирогов.

— С рыбой?

— А с чем же еще? Сом-рыба, если не брезгуешь. Совсем маленький сомик. Ешь, не бойся. Ах, да… Ты это… Вот…

— Что это? — указал Алексей на пластиковую бутылку с мутной жидкостью.

— Это то, что пива нет. Бражка моя. Отличная вещь. Свежак. Ты поправься.

— А пиво-то что?

— Пива нет… — просто ответил Саша, — как и шоколаду.

— Понятно, — ответил Алексей, — чай будешь?

— Чай буду. Только попозже. Мне донки проверить. Ты кушай.

— А что, нет ли в городе чего значительного?

— Приехал один значительный человек. Остановился в лучшем отеле.

Саша сказал это совершенно невыразительно, между делом и на Алексея не посмотрел. Зачем сказал, сам не знал. Спросили его, вот и сказал. Лодка, бывшая когда-то пеллой, а теперь залатанная и переустроенная, убыла.

Пироги определенно удались. Никакого риса в них не было. Только рыба, лук, соль и перец. Попадались мелкие осколки лаврушки. Оставалось отведать браги. Пахнущая клюквой и лимонными корками жидкость, несомненно, была лучше пива, но и несколько бодрее. Не следовало увлекаться.


Саша вернулся часа через полтора, с рыбой и новыми песнями.

— Отец родной! Поплывем в город.

— Что я там забыл? Мне и тут хорошо. Пироги. Брага.

— Поплыли. Ты сам не ловишь. Дома у меня посидишь потихоньку. Ухи откушаешь. Картошечки. Че те в шалаше третий день дрогнуть?

— Понимаешь, брат…

— Да тебя и не увидит никто. Мы огородами. Не дом у меня, а квартира. Второй этаж. Все удобства. Постелем тебе отдельно. А ты точно не киллер?

— Нет, — как-то неуверенно ответил Алексей.

Теперь ему было уже не миновать гостеприимства.

— Ты вот что, брат. Ты меня к вечеру забери.

— Во сколь?

— Часов в шесть. Во сколько последний автобус на Няндому?

— В пятнадцать. А человека одного значительного повезут на «волге» леспромхозовской.

— Почем знаешь?

— Так водила — не чужой нам человек. Даже на седьмой воде родственник. Уже и путевка выписана. Как совещание закончится, так и поедет.

— Какое совещание?

— Собрание. Объявление на клубе висит. Только акций уже в городке не осталось. Все проданы по нищете. По сто сорок рублей.

— Вот то-то и оно. Ну, ладно, брат Сашка, давай. До скорого.

— А ты это… Не уйдешь?

— Куда? В тайгу?

— Ну, по тропе. В город.

— Плыви. Страдалец.

Человек этот, важная персона, бывший его одноклассник. Никуда не уехал из Каргополя, в леспромхозе отгорбатил, теперь лесной начальник, хозяин. Вот так бы и он сейчас. Домяра неподъемный, квартира в Вологде. Жена — первая девочка их выпуска, которую отвадил от дома, сломал семью, утащил на сладкие харчи, в Анталию и Хорватию. Обязательный членовоз, пузо, и другое всякое, положенное по статусу. Детей так примерно четверо. Это несостоявшаяся жизнь его, параллельный мир.

Узнал он это случайно, из новостей местных, что теперь читай, хочешь в Гвинее Биссау, хочешь в Монголии. Был бы этот говенный ящичек с монитором. И модем. И немного денег на «всемирную паутину». Слово-то какое. Полезнейшая вещь и притом гнуснейшая. Письма нужно писать перьевыми ручками и на балконах стоять утром, когда смена с завода машиностроительного возвращается. Дались тебе эти заводы. Были, и нет их. Стервы офисные по утрам идут ровными колоннами. В топах.


… Он засмотрелся. Соборы из белого камня образовывали какую-то сказочную, до восторга, крепость. Четыре их осталось из двух десятков. Лодка приближалась и расступалось чудо бытия. Открывался городок. Был вечер, и почти все жители вышли к реке. Над низким сырым берегом — будочки. Воду брать.

Лодок стояло и лежало столько, сколько, наверное, жителей в городе и было. Не такие, как на Неве и Ладоге. У здешних киль круто. Здесь никто не мыслил себя без лодки. На противоположном берегу лежали штабеля бревен. Кругляк. И кора на берегу. Лежать на ней так хочется. Гораздо лучше белого песка на дюнах. Но каждому — свое. Нас нет здесь давно. Мы умерли в один из ясных осенних дней лет так одиннадцать назад и похоронены, каждый по-своему. Кто в дюнах, а кто под корой и штабелями. Нас не дождутся тихие кладбища исторической Родины. Скорее — топки котельных в городе большом и шумном. Только в котельной тихо. Пламя гудит, и котельных дел мастер пламя регулирует. А то, что вы видите, — не мы. Это иллюзия. Умственная голограмма…

Гремели цепи на лодках и стучали моторы. В озеро уходили рыбаки. Гремели колокольца на коровьих шеях. Медленно подступало то междувременье, которое и есть белая ночь.

У берега в песке догнивал пароходик. Уже и названия было не прочесть.


Номер в гостинице «Каргополочка». Ему бы поселиться «поэлитней». Или — полдома с холодильником и дорожками вязаными. Роскошь тепла от печи с березовыми полешками. Другое многое. Но целесообразней было жить здесь. Просто отдельный номер с телевизором, холодильником и душем в коридоре. При том, что водопровода в городе в полном понимании этого слова не было, а вода, вытекающая из кранов и труб, была плодом различных технических ухищрений.

Все было убрано и отмыто. Только запах мужского дезодоранта стоял неискоренимо. Не дай бог, кто-то натирается дерьмом из тюбика. Его начнут сживать со света. Будь ты хоть электрик, хоть директор департамента.

Вечный двигатель — зубная паста, таблетки после еды, «живая» вода из бутылочки, мертвое пиво из баночки, котлетка из коробочки. Индустрия кариеса и перхоти. Шампунь, дезодорант, «дирол» какой-нибудь. Одно требует другого.

Он стоял под горячим душем так долго, как мог. Потом холодный. Потом теплый. Из сумки, взятой в камере хранения, можно вынуть чистую одежду.

Потом он лежал на диване и смотрел, как менялись смешные человечки и еще более смешные страны на экране в новостном блоке. Так долго такое продолжаться не могло — в дверь постучали. Уже предполагая недоброе, он открыл и не ошибся. Саша все же пришел. С тех пор, как наш скорбный быт украсился полуторалитровыми бутылями из под разнообразных напитков, отпала надобность в бидончиках, банках и многом другом.

— Бражка?

— Бери выше, — ответил мастер, — первачок.

— Отец родной. Я, во-первых, не хочу, а во-вторых, можно же водки купить.

— Зачем деньгами сорить? Деньги — они счет любят. Сесть-то дозволишь?

— Садись, коли не шутишь. Мне, вообще-то, дела еще делать.

— Какие у тебя дела, человек твой уехал. Лежи, отдыхай. Сомлел на озере-то?

— Чего я млеть должен? И что ты мне этого парня лепишь?

— По наитию. Однако, об озере. Это тебе круче, чем люстра Чижевского. Ионизация.

— Несомненно, круче. Я вот только в буфет схожу. Или в магазин.

— Зачем? У меня все есть, — из болониевой сумки с замком-молнией появились сало, банки с домашними соленьями, неизбежные пироги. И еще малосолая семга в полиэтиленовом пакете. Ее предстояло разделать.

— У тебя, что, Саня, за гульба, который день?

— Это не гульба. Это образ жизни. Город Каргополь предрасполагает к раздумиям и винопитию. Вот у нас на соборной площади какие две главные двери? Куда?

— Не осознал еще.

— Одна в пивную, другая в магазин. И где ты магазин знаешь, чтоб работал с семнадцати до ноль трех?

— Нет таких.

— Вот и я говорю. Так что не думай. Кушай.

Листая брошюрку про Каргополь, путешествуя по плану города, просматривая путевые дневники и цитатки из архангельских, вологодских, а то и самых близких, районных, газеток, он строил свою версию существования своего города и возможного присутствия себя там. Про себя самого он нашел неожиданно.

«Ибо я, как та смоковница проклятая: не имею плода покаяния; ибо имею сердце — как лицо без глаз; и ум мой — как ночной ворон, на вершинах бодрствующий; и закончилась жизнь моя, как у ханаанских царей, бесчестием; и покрыла меня нищета, как море.

Все это написал я, спасаясь от лица бедности моей, как рабыня от госпожи своей.

Но видел, господине, твое добросердечие ко мне и прибег к всегдашней любви твоей. Ибо говорится в Писании: просящему у тебя — дай, стучащему — открой, да не отвергнут будешь Царствия Небесного; ибо писано: возложи на Бога печаль свою, и тот тебя пропитает вовеки».

Более всего, его поразило слово Заточник. Не фрезеровщик, не токарь. Иоанн Заточник. Именно таким словом называли его первые годы работы, когда не было еще другого имени, того, с которым он сросся и которое прикипело к нему. Тот, кто распределял их первые имена, несомненно, знал место и обстоятельства появления этого текста. Формально прикрепляя его к месту появления на свет, тот неведомый клерк, выполнявший простую и важную работу: дать имя или присвоить псевдоним, подписал и акт о дарении ему, Заточнику, чужой судьбы, рано или поздно ставшей его.

Послушай, брат, чего мне ночью прислышалось. Складные какие вирши. И как своевременно.

«Я, как трава чахлая, растущая под стеною, на которую ни солнце не сияет, ни дождь не дождит; так и я всеми обижаем, потому что не огражден я страхом грозы твоей, как оплотом твердым.

Не смотри же на меня, господине, как волк на ягненка, а смотри на меня, как мать на младенца. Посмотри на птиц небесных — не пашут они, не сеют, но уповают на милость Божию; так и мы, господине, ищем милости твоей.

Ибо, господине, кому Боголюбове, а мне горе лютое; кому Бело-озеро, а мне оно смолы чернее; кому Лаче-озеро, а мне, на нем живя, плач горький; кому Новый город, а у меня в доме углы завалились, так как не расцвело счастье мое.

Друзья мои и близкие мои отказались от меня, ибо не поставил перед ними трапезы с многоразличными яствами. Многие ведь дружат со мной и за столом тянут руку со мной в одну солонку, а в несчастье становятся врагами и даже помогают подножку мне поставить; глазами плачут со мною, а сердцем смеются надо мной. Потому-то не имей веры к другу и не надейся на брата».

— Ты вот поставил передо мной трапезу. А мог водку выжрать и уйти. А то пироги. Брага. Ты — брат мне теперь, — обратился он к Саше.

— А ты не из секты?

— С чего это?

— Братья, истина, Бог…

— А что, Бог только в сектах?

— Те, которые верят, они про Создателя молчат. Ходят в церкву и постятся. А так вот, красиво и без брошюрки не рассказывают. Тут все-таки, не все как надо.

— Ты про себя лучше. Сам-то кто таков? Чего ты за мной с самогоном своим ходишь? Не нравлюсь, так отстань.

— Чего обижаешься? Ты в гостях у нас. А меня воспринимай как неизбежное зло. Незваный хозяин для гостя хуже монголоида. Или как там?

Алексей рассмеялся бы, если бы не был озадачен несколько.

— Расскажи, парень. А я полежу еще, не проснулся пока. Послушаю. Телевизор одним глазом посмотрю.

Саша сел к столу, нацедил себе первача, отчего в номере запахло… Не вонь сусла и перегара, а тонкий аромат зелья от умелых рук и хорошего сырья. Но все же, лучше бы не пить… Тяжко.

Выпив и не закусив, Саша начал свой рассказ.



Роман | Пес и его поводырь | РАССКАЗ АЛЕКСАНДРА БОЛОТНИКОВА О КАРГОПОЛЕ И ЖИТЕЛЯХ ВО ВСЕХ ПОКОЛЕНИЯХ (ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО — БАЙКА)