home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню







ЧЕРНАЯ РОЖА ВЕДЕТ ПСА ПО ВАВИЛОНУ

Он сидел посреди обморока, где не было еще ничего, и читал книгу. Пес узнал свою книгу и возмутился, а возмутившись, потребовал ее ему отдать.

— Да брось ты. Это всего лишь мираж, галлюцинация. Книга сейчас в сейфе твоего начальника. Там же твои документы, ордена и медали. В кассе — зарплата. На депоненте денежки. Очень занимательная книга. Я от нее торчу.

— Шел бы ты на свою малую Родину. Козел.

— От козла и слышу. Дела твои нехороши. Ты скоро будешь свободен.

— Я свободен был, буду и есть.

— Хочешь, посмотрим на твою Месопотамию? Вавилон — город обширный.

— Экскурсию предлагаешь?

— Чтобы ты знал, я давно уже умер и потому могу быть везде, где захочу. А тебя одного в Вавилон пока не пустят. А, потом, ты не скоро со мной встретишься. Пока тебя определят по месту назначения. Бюрократия.

— Говоришь много. Мне и спать-то нельзя. Дел много.

— Это много времени не займет. Пошли. Тем более, ты сейчас не спишь, а бредишь. Лежишь в отключке и дуркуешь…

И они пошли.

…Песок согревал подошвы и солнце не утомляло их во время пути по пустыне. Пес оглядел себя и обнаружил, что он бос и одет в какой-то балахон, в котором все же было легко идти. Черная Рожа был ростом несколько ниже и потому шагать ему приходилось пошире. Песок, какой-то неестественно плотный, позволял идти быстро.

— Почему мы босые, Чернота?

— Во сне ходить босиком — к счастью и достатку.

— А одежда моя где? Штаны? Пиджак?

— Зачем тебе пиджак в Месопотамии? От тебя вначале шарахнутся, а потом допросят и повесят. Ты лучше иди и не задавай лишних вопросов.

— Куда идти-то?

— Посмотри внимательней на линию горизонта. Там город.

— Это мираж.

— Сам ты мираж.

И после этих слов расстояние между ними и городскими стенами стало стремительно сокращаться. Через четверть часа они были на месте. Часов Пес на руке своей не обнаружил. Черная Рожа заметил это и ухмыльнулся.

— Где часы?

— А на фиг они тебе здесь? — ответил папуас.

— Часы дареные.

— Ты думай, вообще, о чем говоришь. Здесь сон. Иллюзия. Вот проснешься и все на месте. И часы, и пиджак, и беда… Воды ни капли, Панагия далековато, мудак Каргопольский в отчаянии. Зачем мужика вовлек в сомнение?

— Я там не в пиджаке сейчас. В куртке. А Саню оставь. Он будет приятно удивлен…

— Ну, тем более… А где пиджак-то?

— В камере хранения. В Каргополе.

— Говорил тебе, не езди.


…А город был весьма внушительным. Величина стен такова, что он ощутил страх, который не оставлял его после. Но то, чего он ожидал с большим страхом, отсутствовало. В городе не оказалось жителей.

— Это падший город. Он уже взят и покинут. Не обращай внимания.

Сразу за воротами располагалась городская площадь и посредине нее — статуя вождя. Пес с удовлетворением отметил, что с течением времен вожди на пьедесталах совершенно не изменились. Это ремесло оказалось вечным.

— Это последний вождь. Они ставили себе статуи при жизни. Просто те, кто взял город, не успели его разрушить. А, впрочем, может быть, они его уважали.

— Как его звали?

— Трудно сказать. Но не самый большой. Так, номенклатура.

— Наверное, здесь иллюзия.

— Да брось ты. Этот мир и тот, в котором ты живешь, так же един, как един язык, а тот мир, который вы там себе выдумали, и есть иллюзия.

— Виртуальная реальность.

— Не повторяй ты этих пошлых словечек. Компьютеры — это лишь дурная коробочка. Калейдоскоп.

Они направились к центру города в надежде увидеть рыночную площадь и дворец, но, кроме многоэтажек, совершенно родных и привычных, даже стеколки какие-то наблюдались в оконных проемах и двери в парадных, не нашли ничего.

И только обойдя по периметру весь город и вернувшись к городским воротам, обнаружили, что та тяжелая, сочащаяся достоинством и силой постройка и есть, судя по всему, главное административное здание, и оно является частью городских укреплений. Это в корне меняло все. То, что они приняли вначале за дворец, с поврежденной, очевидно во время штурма, башней оказывалось храмом.

— Пропилеи, молельни, зернохранилища, склады…

— Это ты откуда знаешь?

— Мы все учились понемногу. Хочешь Созинова сейчас увидеть? Перенесем сюда и посадим вот на тот камешек. Или Пумперса?

— Не хочу, — грубо оборвал папуаса Пес.

Вокруг центрального комплекса располагались кривые улочки одно- и двухэтажной застройки.

— Ночью, в узких улочках Вавилона…

Пес остановился и посмотрел на Черную Рожу с ненавистью.

… Получалось так, что царь не мог покинуть дворца, минуя город. С одной стороны — враг, с другой — народ. А царь, как лейтенант какой-нибудь, начальник пограничной заставы. Мудро все у них было построено в Месопотамии. И перекрестки прямоугольные. Хотелось зайти в какое-нибудь жилище, сесть за стол, осмотреться, понять, где они умывались и спали, что ели и что было видно из окон. Но это было уже слишком. Он понимал и догадывался, что он там увидит, не оставит и тени сомнения: эта жизнь в домах и квартирах является точным слепком с нашей. А тот, на площади, на пьедестале поразительно похож на другого, существовавшего в мире других иллюзий.

Когда Вавилон оказался захваченным врагами, то большая часть города ничего про это не знала, настолько он был огромен и велик…


…Очнувшись, он увидел перед собой совершенно незнакомое лицо. Ему лили на лицо воду и растирали виски. Это было приятно, неожиданно и весьма кстати.

— Очнулся, Хозяин?

— А что это было?

— Обморок. Перегрелся немного. Вот парень с Панагии увидал, как ты пыль глотаешь, и спустился. Попей пока. Потом пойдем.

— Куда?

— А куда хочешь. Здесь места много.

— Ладно. Уговорил.

Вода была чуть теплой. То есть ее набрали в колодце с полчаса назад. Ему хотелось похолодней. Встал, огляделся, пошел. Парень этот оказался паломником из Чехии. «Праздрой», «Будвар», Прага, Холечек, Недомански, Швейк. Доводилось. Знаем. Саша с чехом шли чуть позади. Наконец он добрался. Прохлада каменного строения, где церковка и большая комната с поролоном и солдатскими одеялами на полу. Он отдыхал долго, пока Саша не спросил, что тут можно, а чего нельзя…

Инородец чешский, убедившись, что все, в принципе, в порядке, просто перегрелся дядя, оставил еще, на всякий случай, нитроглицерин в драже, пожал всем руки и очень быстро побежал на вершину.

Пес вышел на завалинку. По склону внизу не поднимался в прямой видимости никто. Открывалась необъяснимо чудесная перспектива. Он с трудом оторвался от созерцания, понимая, что наверху будет все еще краше. Не спеша прочел про себя молитву. Потом другую. Если закончится все на горе, будет ему великое счастье. Спишется многое. Только не дождетесь, гражданин литовскоподданный. Придется вам еще немного помучиться.

— Тут очаг, — вернул его в мир Саша.

— И что из того?

— Чайку бы. Я нашел паечку. Потом тут макароны с мясом и картофель в порошке. Сухарики. Вина нет, но есть винная тара в изобилии.

— Где?

— На помоечке.

— То есть?

— Тут, за углом, банки консервные, тара, пакеты пластиковые, коробки из-под сока. Есть русская поллитровка.

— Вот оно как.

— Чайку бы.

Склон порос какими-то кустами, сухими, колючими, как саксаул, и совершенно обломанными. Многие чаек тут пили. Природа не поспевала за кусторубами. Из инструмента в хозяйстве нашлись совершенно тупой топор и еще более тупая пила. Все из глубины веков. Наверное, еще при строительстве храма этого и, одновременно приюта, использовались. С тех пор не правились, но в деле были постоянно. И это хорошо. При отлаженном инструменте, да под поллитровки, все эти деревца и кустики были бы сведены в нуль.

Веток они все же сухих измыслили. Очень хорошо горела и пластиковая тара. Очажок был открытым, обитым листовым железом и с дымоходом. Вода вскипела мгновенно. Колодец располагался здесь же, рядом. Тяжелая крышка, ворот, цепь, ведро из других столетий.

— А откуда здесь вода? На вершине? Скажи, Болотников. Прокомментируй.

— Чего тут комментировать. Чудо. Чех сказал, на вершине еще колодец.

— Вы на каком языке говорили?

— Ни на каком. Чего он, не человек, что ли?

— По-русски говорит?

— Не…

— А ты по-чешски?

— Да мы только про тебя, про воду, про иконы.

— Какие иконы?

— А вот, у нас здесь. Спаситель. Богородица.

— Ну?

— Молиться будем? Просить чего?

— Ты только, чтобы просить, молишься?

— Да нет. По разным случаям.

— Иди. Попроси, чтобы до вершины дошли через час.

— А ты в силах?

— В силах.

— А сам будешь просить?

— Я уже со смертного одра попросил.

— А это…

— Уйди с глаз. Я отдыхаю…

Саша заворчал, поплелся внутрь, забубнил что-то. Молитвослов там имелся русский.

Однако идти было нужно. Потом могло и сил-то не стать.


«Макароны по-флотски» разварили до состояния супа. Картошку — по кондиции.

Чая не оказалось. Саша сосредоточенно выскребал миску, Пес ел понемногу.

Перед уходом и он помолился перед простыми, старыми иконами. Таких церквей еще видеть ему не приходилось. Хотел заглянуть за служебную дверку, в алтарь, но опомнился.

На пути к вершине ничего не случилось. Крест был виден издалека, большой, на растяжках. Домик тот, с верхним храмом, открылся совсем неожиданно, когда, наломавшись на камнях, потеряв пару раз тропу и отыскав снова по красным меткам, наконец, вышли на небольшое плато, потом на гребень — и все…

Тумана и мороси в тот вечер не было. С одной стороны Пес увидел Мраморное море, потом Эгейское, различались острова, непосредственно Халкидики. Гора Олимп. Константинополь не различался. Не та сегодня случилась атмосфера.

Панагия внизу. Еще ниже, с километр, два каменных строения. На облака падает закатная тень горы. С другой стороны — отвесная стена и обрыв. Пропасть. Так нужно зачем-то. Снег лежит на самой вершине, дует ветер, но без остервенения.


Церковь Преображения — Метаморфоза, еще меньше, чем церквушка внизу. Здесь на полу уместится человека четыре. В углу — свернутый поролон, два одеяла. Икон разнообразных много. Люди оставляют здесь и бумажные, копеечные, и дорогие, в окладах. Неизбежные молитвословы, служебные книги. Журнал регистрации посетителей. Можно написать восторженную реплику, стишок, или просто так отметиться. Медная печать и подушечка с чернилами. На печати крест, что на вершине, и угол церкви с крестом поменьше. И несколько слов. Пес вышел на воздух. Ни макаронов тут, ни пюре из хлопьев. На подветренной стороне следы костра. Свинства гораздо меньше. Почти не наблюдается. Колодец и рай над головой.

— Ну что, брат Болотников?

— Да. Болотников.

— Думал ли ты о том, какие тебя ждут изменения в близком будущем?

— Ты о чем?

— Ты мне немножко про Каргополь расскажи еще. А я послушаю. Мне сладостно.

— А мне страшно.

— Это хорошо, что страшно. Теперь меньше будешь браги жрать, когда вернешься. Дурацких брошюрок не будешь читать. Купим тебе в лавке богоугодных книг. Ты вообще причащался когда?

— Не…

— Вот. Перед причастием три дня не пьют и постятся. Еще, правда, Последование надо читать и Богородичное правило.

— И что?

— Ты исповедаться должен и причаститься.

— Я еще не умираю…

Пес рассмеялся.

— Ты у друганов своих спроси. У монахов. Они тебе объяснят, что это нужно делать минимум по четыре раза в год. На Большие посты. А, вообще, кто раз в месяц, кто в неделю. Да ладно, тебе прощается. Это причастие дорогого будет стоить. Дай-ка крестик.

— Зачем?

— Нужно окунуть в лампадки. Видишь, там горят? Вот. Окуни и попроси у Господа прощения и отпущения грехов. Своими словами.


… Пол был чистым и прохладным. Теперь осталось только немного отдохнуть и сосредоточиться. И немного подумать о Месопотамии. Выбрать из книги приличествующий случаю фрагмент. Пожалуй, подойдет тот, где о жизни и смерти.

Кажется, там было так. После того, как царь пересказал свои военные приключения и победы, он сказал: «Это ШИМТУ, произнесенная для меня богами. Они заставили ее стать моей ШИМТУ». После царь стал говорить о своих победах и поражениях, как о доле, данной ему от рождения. Как и о всей своей жизни и всей смерти. ШИМТУ — это натура камня или человека, или воды. Но это и нечто большее, чем просто жизнь, смерть или предназначение. И посланец смерти называется «НАМТАР», а НАМ это шумерский эквивалент ШИМТУ. НАМТАР — предназначенная НАМ.

Последнее, что переживает человек, — смерть. Это простой и естественный исход и результат. У месопотамцев этих смерть приходит в виде привратника загробного мира и человек встречает наконец свою ШИМТУ. Слово какое-то нехорошее. Как ОМОН или Министерство экономического развития. Демон, который был рядом с человеком при рождении, появляется перед ним еще раз. Это и есть смерть. Единство и борьба противоположностей. Но каждому — свой демон. Их здесь много сегодня. Времена тоже имеют свойство приходить и уходить. А земля остается. Может быть, сейчас, сегодня, а, может быть, лет через тридцать, во время третьей войны или четвертой.

Солнце зависло в той самой безвозвратной точке, после которой краткий вечер и бесовская ночь. Здесь, на Святой горе, на бывшем нечистом капище эти добрячки чувствуют себя совершенно комфортно. Здесь вам и кино покажут и книжку на ночь прочтут, а вам покажется, что это Молитвослов. Потому нельзя тут ночью на теплые камни выходить и любую дверь запирать необходимо, и не дай бог засыпать без молитвы. Тут война в раю. А значит, Пес попал туда, куда нужно. Ему без войны невыносимо. И отчетливый облик врага не нужен, так как он заведомо лжив. Дьявол и рясу может носить.

Саша сидит снаружи, на небесном поребрике и смотрит вниз. Внизу облака и на них отражается вершина горы. Вона как.

Пес выходит из святого строения.

— Ну, что, вниз? А то темнеет, — говорит Саша.

— Да нет.

— Что нет?

— Не добегу я до сумерек вниз. Заночуем здесь.

— Да здесь же холод… небесный.

— А ты небесного тепла хотел?

— Хотел.

— В уголке поспим. Поролон есть. Одеялки есть. Пошли внутрь.

Стол справа у стены, этажерочка. В столе книга, в которой посетители вершины пишут разные слова и фразы. Саша читает вслух несколько восторженных предложений и несколько по принципу «здесь был брат Вася из Железногорска».

— Есть у тебя бумажные иконки? — спрашивает Пес.

— Есть. Много.

— Давай.

Пес ставит на обороте иконок круглую печать горы, возвращает Саше.

— Жене отдашь. Девкам. Давай. Про Каргополь.

— Дался тебе этот Каргополь. Ты вот много всего знаешь. Молитвы наизусть. Истории всякие. Рассказал бы…

— Ночь длинная. Еще будет время поговорить.

— Ты вот скажи, что это за дорогу хотят строить?

— Какую дорогу?

— К монастырям.

— К каким?

— Ну, к Пантелеймону…

— А это — давний план. Провести на Афон дорогу. Бизнес туристический замутить. Чтобы автобусы с лесбиянками поехали. Пока они с корабля смотрят на берег, а будут монахов клеить. И педрилы. Ну… цивилизация. Отель «пять звезд». При нем — обязательно домовая церковка. Уха по-монастырски, суп от Георгия Победоносца. Они тут такого наворотят.

— И давно?

— Что давно?

— Педрилы дорогу строить хотят?

— Ты в детстве про «черных полковников» слышал? Читал в газетах?

— Папа читал.

— А кто твой папа?

— Болотников.

— Ясно, что не Ручейников. Он был кем?

— Какое тебе дело?

— Ну, если газеты читал, то значит буквы знал.

— Ты моего папу не трогай. И маму… Твои-то, где?

Пес встал, ушел на противоположную сторону, туда, где огромный стальной крест и снег под его основанием. Вот они бесы, рядом. Чего это вдруг взвились оба? Грех. Война — войной, а грех — грехом.

Во времена «черных полковников» уже начинали на Афон шоссейную дорогу. Тогда не вышло. Тогда патриарх Пимен выступил с протестом. Строительство было отменено. Русские владения, идущие от перешейка, который соединяет полуостров с материком, удержали цивилизационный прорыв. Но пришли иные времена. Рядом с Салониками строится новенькое шоссе. Будет нарушен Запрет.

…Там внизу, сейчас, в монастырских церквях блики от лампад на золоте окладов. Монахи поют низкими голосами: «Господи помилуй!» — на разных, но похожих голосах, как было в Византии тысячу лет назад. У многих странная судьба. Однажды монастырь Ксиропотам принял унию с латинянами, и монахи отслужили вместе с ними латинскую мессу. И тут же монастырь просто рассыпался до основания. Всем известный факт. Потом восстановят стены Ксиропотама, но… Когда унию с Римом приняла вся Византийская империя, она рухнула…

Пес взял у Саши Молитвослов и отчеркнул в нем — от сих, до сих. Тот послушно забубнил, встав у иконы Богородицы. Пес опять вышел на воздух. Ночь была уже в нескольких мгновениях, когда, как из-под земли, как чертик из коробочки, появился Викеша, а с ним — монах, в сандалиях и с рюкзачком.

— Вот уж кого не чаял увидеть, — сказал Пес.

— Взаимно.

— А кто это с вами?

— Румын. По-русски ни уха, ни рыла. Но бегает, как лань. Упарился.

— И чего на ночь глядя?

— Да так. Он побежал — и я за ним. Один бы не решился.

— А что же на горе делаем?

— А вы?

— Мы — в стремлении к истине.

— А друг ваш? Александр?

— Внутри. Молится. А я во вторую смену.

— Пойдемте внутрь, Алексей. Холодно уже.

— Вот и имя мое запомнили. А как румына зовут?

— Не говорит.

— Так это же хорошо.

Уже войдя в строение, Пес понял, что, просидев часа три на камешке и глядя вниз, он никого на подъеме не видел. Ну, не прятался же Викеша все это время здесь, в каменном окопе? И почему с румыном?

Пес лег слева, лицом к стене, натянув на голову куртку, и прикрылся, как мог, одеялом, с тем, чтобы Саше осталось что-то от тонкого суконного покрывала. Саша, ощущая каменные плиты пола, прижался к Псу, ощущая поток холодного воздуха — это румын выходил за дверь. Они с Викешей решили ночевать сидя, в стасидиях, кои были и здесь. Румын, должно быть, прочтет Акафист, а Викеша подремлет, ощущая немыслимые минуты этой ночи. Редкая удача.

Было действительно холодно, но от иконы Богородицы исходило совершенно реальное тепло. Словно в печечке малой тлело… И совершенно неожиданно он уснул…

Пес не мог заснуть долго. Он знал, что Черная Рожа попытается и в эту ночь найти его и развлечь… И потому он стал вспоминать, что еще было в тех полезных и поучительных папках, которые он прочитывал перед давней командировкой на Святую гору.

… Иногда говорят, их сорок; иногда — двенадцать. Они безостановочно идут по склонам Святой Горы. Где-то их пристанище. Их скит.

Больше всего Пес не хотел бы увидеть во сне утомленную улыбку Афродиты…

Вот и нашли его. Как и почему? Какая разница?… Может быть, сдали реаниматоры. Может быть, в прошлом совершил оплошку.

Саша переворачивался с боку на бок, примерно два раза в час, но, кажется, спал. Румын добросовестно молился. Викеша сидел в стасидии, закинув голову вправо, прикрыв ноги одеялом. Тонкие блики лампадок завершали волшебство. Зыбкий свет их не морочил, не растекался вокруг иллюзорной нежитью. Это была сама жизнь.

Ветер вершины был жизнью и скрипы, и шорохи ночи были жизнью. Наконец он уснул. Это случилось уже под утро, и тут же к нему пришли родители. Стояли оба будто бы рядом, но не здесь, а в гостиничном номере, только город не понять и не объяснить. Он ясно помнил, что потом нужно будет выйти на улицу, перейти дорогу и встать под навесом автобусной остановки. Желтый «Икарус» отвезет его на другой конец какого-то маленького города. Ни русского, ни латышского, ни греческого. Там его должны ждать. А родители стоят и смотрят. Говорят что-то, но слов не разобрать. Чего это они? Он встает с кровати с набалдашниками, ага, это из детства, и одеялко зеленое, ватное, в пододеяльнике, и какие-то вещички на полках этажерочных, но встает он затем, чтобы к окну подойти, а за ним — девка. Он вспоминает и не может вспомнить. Не было такой в детстве. А рядом еще одна — ростом поменьше. Тоже стоят и смотрят. На дворе солнышко, деревья зеленые. А на нем самом, будто бы, рубаха. Белая.

Пес проснулся от движения воздуха. Это дверь наружу открылась и закрылась. Нет никого в Метаморфозе. Только он и Саша. Розовое и светлое утро. Он встает и разминает себя, затекшего. Укола в сердце не чувствует. Нет никакого укола. Саша, почувствовавший простор и свободу передвижения, перекатывается на место Пса и мгновенно засыпает. Он понимает, что это ненадолго, на минуты, но пытается получить свою долю утреннего счастья.

Пес вышел на воздух. Справа, там, где обрыв и пропасть, — туман. Слева — солнце, Панагия внизу и два человечка быстро бегут вниз. Викеша бы так один не смог, но румын — прирожденный бегун по горам. Будто бы и не бежит, а летит. Пришли, на ночь глядя, ушли, не попрощавшись. Еще ниже — облака. Как будто мосты, наведенные от одного перевала к другому. А где же его девка заветная, та, что из юности, да и была ли она? Баб вялотекущее торжество. А девку свою первую и не вспомнить. И грех ее вспоминать сейчас. Вон как облака переливаются. А ночью они перетекали к звездам. Так что и границы не различить. Сегодня он не глядел на звезды, но другие ночи над другими облаками были. И стал он представлять, как со своей заветной девкой идет по Млечному Пути. Опять за свое. Перила и благость. Там, непременно, перила есть, зыбкие, но надежные, и они за эти перила держатся. Она ему что-то хорошее говорит, но только где ж это услышать, когда звездный ветер сливается с земным, горным. Они по щиколотку утопают в звездах, но еще держатся за руки, ведь если их расплести, то потом только перила останутся, и это навсегда. Перила Млечного Пути, других лестниц, что в конце его, учреждений, отелей, поручни железнодорожных вагонов…

Нога ее правая утопает в туман слишком глубоко и он тянет к ней руку и пробует докричаться, но бесполезно и неостановимо во плоти. Наконец, поняв, что произошло, он вспоминает, что в кармане куртки у него есть яблоко. Он его сберег для нее. Он это яблоко вынимает и бросает ей. И промахивается. Оно на миг повисает над краем бездны… А девка эта меняется лицом и становится той самой Ариной из Каргополя…

Теперь он просыпается по-настоящему. Саша рядом. На часах — семь пятнадцать московского времени. Он встает.

Денек обещает быть славным. Ветер легок, Викеша с румыном далеко внизу. Почти у Панагии.

Пес спустился метров на сто с вершины и справил нужду. Нашел под камнем немного снега и вытер лицо. Поднявшись наверх, открыл колодец, набрал воды в древнее ведерко на цепи, перелил в бутылку из него, умылся окончательно. Вытер лицо платком, повертел его в руках, сложил, спрятал в карман куртки. Потом на жаре, внизу высушит.

Саша вышел на белый свет молча, лицо заспанное, глаза припухшие. Сам, наверное, сейчас не краше.

— Привет! — просто сказал Пес.

— Ага! — ответил Саша и пошел вниз, под склон.

Перед спуском они прочли каждый, что хотел, в церковке и наконец тронулись. При спуске работает совсем другая группа мышц и оттого вначале бежать было просто легко и радостно. Потом, примерно минут через тридцать, Пес опять загрустил. Когда они присели в первый раз, Пес повел такие речи.

— А носишь ли ты с собой какие фотографии?

— А зачем тебе?

— Ну, любопытно. Жену вот показал бы.

— Вот ее, как раз, нет. Девки есть.

— Показал бы.

— Зачем тебе?

— Ну, покажи, не сглажу.

Саша полез в куртку, достал бумажник, вынул фото.

Девки Болотниковские — вот они. А, значит, и продолжение сна, слащавое и кромешно красивое, имело какой-то смысл, а не было подстроено, скажем, Черной Рожей. Его сюда и близко не подпускали небесные силы, а, значит, не все еще так безнадежно у него. Он повеселел.

— А есть у тебя, брат Болотников, тайная привязанность?

— То есть?

— Ну, школьная любовь? Или там из детского садика?

— Чего это вдруг?

— Да я так спросил. Вот дочки у тебя красивые, а жена?

— Дура она.

— Ладно. На горе ругаться — нельзя…

— Нельзя, так нельзя. Пошли, что ли?

— Пошли. Там чайком поправимся. Макаронной.

— Если Викеша не сожрет.

— Это верно. А тебе что снилось, Саша?

— Родители.

— Правда, что ли?

— А чего такого?

— Нет. Я так спросил. Просто.

Впрочем, Саша сна своего не рассказал. Странен был сей сон.

Обладая гигантскими ресурсами свободного времени, Саша в свое время не просто обошел ближние и дальние окрестности Каргополя. Он их исползал спьяна и втрезвую, один и с товарищами. И было у них одно заветное место встреч и отдыха. Вроде зимовьюшки. Рядом с Ошевенским монастырем была когда-то деревня Болотовка. Потом жители ее вымерли. Примерно годах в тридцатых. Кто не умер, ушел. Осталась церква в дремучем лесу. И вот это самое место и приснилось Саше. Только странно, неприятно и торжественно.

Он сидел внутри. За сорванными дверями — непогожий гнусный день.

Сидел он за самодельным столом, на самодельной же табуретке. Сделали их когда-то то ли туристы, то ли краеведы. Пьянь местная на такое не поднимется. От силы могли пеньков втащить или ящик из-под консервов. Сквозь щели в тесовой крыше в храм перетекало мутное небо. Говно птичье, обильное и серое, завершало интерьер. Пустые бутылки и банки давали полный срез эпохи. Хоть музей открывай… Только сидел он не один… Папаша, молодой и в рубахе… Саша заговорить с ним захотел, удивиться только не было разрешено… Но это полбеды.

— Посмотри направо, — папаша сказал.

Посмотрел он — и мать увидел. Сидит рядом, на табуреточке. Молодая и значительная. Но и это еще не все… Весь свой род он увидел, в капюшонах стоят, в плащиках, склонили головы, лиц не видать, но понимает он, что это предки. Помещение как бы раздвинулось, в коридор какой-то ушло, и в этом коридоре источался и едва был виден самый дальний, то есть первый из Болотниковых. От звука своего имени Саша проснулся…

Деревня та называлась Болотовкой. Созвучие простое. А, может быть, и нет. Теперь он думать будет про сон. Все, как надо. Что тут на горе еще видеть? Не про рыбалку же сны? Не про торжество демократии. Но как-то все буднично и значительно. В точку. Мужиков в роду не осталось. Девок две. И от них пусть девки будут. Что бы растворить в чужих удачных судьбах родовую катастрофу.


Они шли по красным стрелкам и натоптанной щебенке, все же сбивались и снова выходили на тропу. Путь назад не занял много времени.

В Панагии застали чехов. Те смотрели в карту, переодевались, доставали воду из колодца, открывали баночки паштетов. Румына и след простыл, а Викеша различался ниже. Он шел вниз не спеша, убедившись, что Пес спускается с вершины. Встретятся на пароме. Наверное. А где же еще? Пес после приступов к дальнейшему прохождению маршрута не годен. Никуда не денется.

Еды в Панагии не прибавилось. Та же картошка в порошке, те же макароны по-флотски. Когда чехи ушли, Саша отправился вниз, за сухими ветками. Ночной холод ушел, накатывал дневной жар. Если так быстро пронестись по тропе, можно до полудня оказаться внизу, в Анне. Там отсидеться до парома. Кофе, яблоки, хлеб, маслины. Может быть, и винца обломится. Псу сейчас винца хотелось теплого. Из баллона, постоявшего на солнце. Согреться. Или водки глоток. Вершина отпускала. Природа брала свое.

Они поели как вчера. Макаронного супа, картошки, сухариков. Потом воды горячей, кипятку по-русски. Потом Пес прилег. Здесь места поболе, чем на вершине. Можно и отдохнуть. Саша два одеяла под себя стелит, двумя укрывается. Благодать. До парома еще времени очень много. Можно не спешить. Ходу отсюда, в худшем случае, три часа.

Псу ничего не привиделось на этом привале. Примерно час он просто проспал, потом лежал на правом боку, иголочки свои ощущал внутри. Идти ему никуда не хотелось. Так бы вот пожить здесь, спать, молиться, чайком разжиться у паломников. Ночью застынешь, днем отогреешься. Вершина недалеко. Долина внизу. Небо, облака, тишина. Но не того хотел от него отец в больничке. Так вот все слишком просто. А то, чего он желал, — внизу. В Пантелеймоне.

— Вставай, Болотников. На корабль опоздаем.

— Да я давно стою. Чай будешь?

— Откуда?

— У болгар взял.

— У каких?

— Да пробегали тут. Ты спал.

— Еще что?

— Водки предлагали.

— Выпил?

— Не… Водки мы внизу напьемся. Вдосталь.

— Вот как ты заговорил. Ну, пошли.

Чай с сухариком пришелся как нельзя более кстати. Густой, крепкий. Только вот без сахара.

Саша с тоской оглядел то, что они сейчас покидали, и пошел вниз не оглядываясь.

— Ну, давай. Про Каргополь. А то не дойду, — попросил Пес.

— Ага. — Согласился Саша. — У нас один мент бересту плетет.

— Зачем?

— Любит. Художник. Лапоточки, корзинки, ведерки. Другое всякое.

— Потом что делает?

— Сдает в магазин народных промыслов.

— Большой мент?

— Не. Метр семьдесят шесть. С пузиком.

— Иди ты, «с пузиком». Чины какие?

— Зам начальника УВД.

— Эка… Интересные дела. И берут бересту?

— Не… Берут немножко. Он не из-за денег.

— Ясно. Еще что? Ты вот как к народу своему относишься? К каргопольскому?

— Плохо отношусь. Народ дикий.

— Чего так?

— Север. Лагерей близко много. Многие опять же осели, сиделые. Опять же ни татарин, ни немец до нас не добрались. Только комиссары пошалили. То есть кровь у нас не обновлялась. Северная кровь придает рожам неизгладимое впечатление. Неподготовленный человек шарахается. Я вот как выгляжу?

— Нормально выглядишь. Как человек с Севера.

— Спасибо. Ты тоже не красавец.

— А я и не претендую. Давай-ка присядем. Водички хочется.

— Хочется — присядем.

— Я вот еще спросить хотел.

— Про лагеря?

— В холле, в гостинице — пианино раздолбанное. Я отдыхал, а молодежь оттягивалась.

— Ну?

— Оно всегда там было?

— Сколько себя помню… А что? Хорошая вещь. Люди играют. Когда выпьют.

Солнце выкатилось на свое привычное место. Тяжелый, наполненный потусторонним теплом воздух, с запахом каменной пыли и памятью о ночи на вершине, прижимал Пса к тропе, как будто рюкзачок с полупудовым камнем на спину ему сам по себе забрался и накинул ремни на плечи. Инерция.

— А почему никто не окает у вас? Ведь Вологодчина рядом, — спросил он Сашу.

— А чего мы должны окать. Мы должны цокать.

— Это как?

— Цасы. Цаска.

— И что?

— Так. Кое-кто. В основном, мы чисто говорим.

— Гордишься?

— А чего мне? Мы народ корневой. Север. Озеро. ГУЛаг.

— А что там у вас в ГУЛаге с ценами? Вот выйдет человек от хозяина и что? Хлебушек почем, хороша ли сметана?

— Недавно молокозавод заработал. Отличное молочко. Сметану, впрочем, лучше покупать Вельского изготовления. Но Вологда всех бьет. Вот там сметана.

На объездной появилась бензоколонка. Опупеть… Такое наворотили. Хошь в кафе сиди, хошь в магазине чипсы покупай. Хошь бензином заправляйся или соляркой. Вот только водопровод не везде. Так что прачечная наша там, где теплые ключи бьют: кому экзотика, кому спасение. Но какое белье. Какое свежее. Мне этих машин говенных не надо. Только с реки. И ни аллергий, ни лишаев. Только козлы автомобили норовят помыть. Перед входом — щит с надписью «Автомобили не мыть!» Все равно лезут. Эй, ты чего, Песка?

Пес стал падать. Опускаться медленно и заваливаться. Саша прихватил его за плечи и протащил в тень. Это, значит, метров пятьдесят. К кривому дереву.

Пес просто отлетал в какую-то бесконечную темноту. Только ему показалось, что его провело по трем огромным шестерням. Ни снов, ни видений, ни знаков. Потом день возвращался в него, свет приходил через мутную щель, и лицо Саши, склонившегося над ним, было первым признаком возвращения.

Вот так. Три шестерни, три круга, должно быть, это — круги ада, и три времени. Все это прошло через него и стальные зубья протащили его сквозь тьму веков. И вслед за ним, взвешивая на стальных точнейших весах, на двух чашках, блестящих от вечной работы, прикинул Создатель все, что у него было за душой: надежду, веру, страх…

Была там и любовь, но он, забывая о жестоких законах механики, преступно длил свое прощание на давней трамвайной остановке. Только он забыл, в каком это городе и в какой стране! В этом он был виновен. Трупы эти служебные, ножи и пули, кровища вечная — это все ничего, это военное, это ладно. Он забыл главное слово, и слово это было — любовь! А когда вспомнил о ней, то неумолимая сталь перерезала те тончайшие нити.

Паперти, площади, разное солнце разных стран…

Вино такое же дерьмовое, как эта рицина. Везде есть своя рицина и уза своя. Брага каргопольская. В этом больше любви, чем в винище элитном! Рвут шестерни, перемалывают, и поломанные иголки уходят своими фрагментами внутрь, в глубину, откуда их никакой хирург не достанет. Что теперь будешь делать, Саша?

Почти всю воду из их запасов израсходовал его друг.

— Ты, Песка, очнулся. И это хорошо. Скоро роща. Там отлежишься. И на пароход, может, успеем.

— А если не успеем?

— Да что нас не пустят, что ли?

— Куда?

— В скит.

— В какой?

— А где мы были?

— Если в Анну идти, то на пароход не успеем. Надо на пароход. В монастыре отлежусь. Там хорошо. Прохладно. Пошли, однако.

Им, этим ступеням каменным, наверное, тысяча лет. Вон как ногами побиты. Мулашки вниз бегут. Албанцы с грузом. Монахи. Какушки мулашкины под ногами, но вот попался фонтанчик с водой. Теперь не пропадем. Они долго сидят, пьют, умываются. Море уже близко. Пристань. Там пиво баночное, холодное, и булка с сыром. Или с ветчиной. Это — кто как захочет. А они на горе побывали, и Пес ожил. Вон как лапами засучил.

На паром они опоздали. Немного так, минут на десять. Но дело еще не было безнадежным. Вот протелепает он до Дафнии, потом вернется и заберет их. Пока можно на пристани посидеть. Посмотреть на море. Облачка нанесло. Как в насмешку. На горе бы их. Да ничего. Вот и паром показался, только что-то не собирается снова приставать. Зачем? Груз взят, груз принят, а то, что на пристани два мужика семафорят и два монаха просят развернуться, это так. Служебному греку сделать лишний расход топлива — да вы смеетесь?

— Вот так, Болотников. Пошли ночлег искать. Да поесть бы чего.

— Ты в сарай портовый зайди. Вон грек яблоко трескает. Купи у него хлеба или что там еще есть?

Пес отправился на переговоры и получил полный отказ. Ни за деньги, ни так.

Они сели под деревом. В тени.

— Там скит. Как называется, не помню. Еще дальше — Павла. А этот — маленький, не помню… Пошли. Красивый домик. Примерно, с километр или менее того. Какие наши годы?

Эти полкилометра стали для них самыми трудными. Причем Пес включил свои служебные, последние возможности. Как он умел это делать. А Саша приуныл. В глазах у него поплыли мошки белые. Идти нужно было по узкой тропе вверх.

Скит возник вдруг прямо за поворотом. Огромный огород, красивое красное здание с верандой и солнечной батареей. Они присели за столом, у входа, и, прежде чем позвонить, Пес помолился.

Вышел, спустившись по лестнице со второго этажа, монах. Он хорошо говорил по-английски.

Оставить их на ночь парень не мог. Старец отбыл по своим делам и благословения на прием гостей не оставлял. Не мог он их пустить, но еды вынес. Основательный пластиковый пакет вынес и от денег отказался. Саша совершенно растрогался, обнял грека, расцеловал. До Павла совсем немного, подтвердил монах. Подкрепившись, дойдете за полчаса, сказал он.

Они сели под оливой. Полная тень и роскошь травы. В пакете — хлеб, оливки, кальмара килограммовая банка, голубцы овощные. Сардинки.

Эту трапезу следовало запомнить до гробовой доски.

Русскую речь они услышали через час, подходя к архандарику.

Не работал никакой архандарик, ремонтировался, а советские абхазы заканчивали трудовой день. Пес предположил относительно их национальности, зная некоторые особенности речи и способы носить одежду. Каких только способов ношения одежды и особенностей речи он не знал.

— Бог в помощь, — приветствовал Пес высокого мужчину, как видно — начальника.

— Бог в помощь.

— Слышим родную речь. Думали, померещилось. А где отцов найти?

— Каких?

— На пароход опоздали. До утра бы прилечь.

— А не работает гостиница. Ремонт у нас. С месяц еще.

— А другая есть?

— Откуда? И начальство в отъезде. Не можно.

— Это конец, — сказал Саша и сел на землю.

— Откуда вы вообще?

— С горы. Заплутали малость. Два дня плутаем.

— А спали где?

— На вершине.

— Там же холодно.

— Не холодней, чем за облаками.

— Совсем вижу, доходяги. Ели чего?

— В скиту дали покушать. Консервы.

Парень оказался понтийским греком, работавшим на подрядах здесь уже лет двадцать. Еще со времен большевиков. Он не имел права пускать их без ведома отцов, но и оставлять на улице посовестился, а потому взял грех на душу. Одна бытовка оказалась совсем свободна. Работяги отбыли в отпуск на Большую землю, и Пес с Сашей получили койки. Они помылись под краном во дворе и были допущены под кухонный навес.

Котлеты, картошка, дорогая и редкая здесь вещь, лук зеленый, хлеб, сыр, неизбежные маслины. Какао.

Пес, лежа после на кровати и поглядывая на Сашу, который медленно приходил в себя, подумал, что Викеша гнусный им просто привиделся, а если бы он был нужен, если бы это была «личка», то кто-то другой пристроился бы рядом, прилепился, помог бы вовремя на паром сесть и там бы передал с рук на руки. А поскольку ничего такого не происходило, то, следовательно, видения эти и беседы о конце времен — плод больного воображения.

Саша отдыхал. Вот он, хозяин, лежит рядом, не подох, водку из него на горе сдуло и мотало так, наверное, чтобы надежнее ему кровь прочистить. Теперь пойдет все как надо. Монастырь, потом Уранополис, потом Салоники, потом Москва, Россия и Каргополь родной. Денег домой привезет. А то, что с ним произошло некоторое происшествие, так это предмет особого разговора. Теперь и жизнь пойдет по-другому.

Ночь прошла в покое и неге. Саша проснулся рано, предполагая, что и на этот раз они могут опоздать на паром, а этого он вовсе не хотел.

Павлом звали понтийского грека, спасителя и благодетеля. Утром он еще и завтрак проставил. Яйца вареные, опять котлеты и хлеб с маслом. Потом на пристань повел. Тут уж не опоздаешь и не ошибешься.


Паром, однако, запаздывал. Пока Пес мирно беседовал с Павлом о различных жизненных коллизиях, о необъяснимом крушении советской Родины и о всяческом дерьме, которое перетекало теперь через бывшие исторические границы по обоим направлениям, Саша сравнивал эту пристань со своей, каргопольской. Сравнение было не в пользу пристани постоянного пребывания.

Городская пристань с некоторых пор оставалась наглухо закрытой. Ранее от нее ходил пассажирский теплоход по озеру Лаче и далее, вверх по реке Свирь. Теперь же там обретался вечно пьяный дед, по кличке Короче, промышляющий рыболовством и мелким вымогательством. Он тянул по всем показателям на городскую достопримечательность. Где теперь теплоход — объяснить никто не мог. Уйти вниз по Онеге к морю невозможно — пороги. Привозили его, очевидно, по частям и фрагментам и собирали на месте. То есть целый теплоход возник и исчез. А он, Саша, как-то об этом не задумывался. То есть, ранее доводилось плавать на нем по озеру и далее. Да что пароход! Люди куда-то подевались, жившие вокруг. Словно и не было их никогда.

Саша не рассказывал Псу свою полную биографию, она ему была как-то не интересна. Это теперь он стал задумываться, кого взял в попутчики, нанял, привез в Северную столицу, а потом и вовсе в другую страну. В монастырь загнал и приладил к молитве. Коли вот так легко и непринужденно шагает он по жизни, значит, или человек ему, что пылинка, или видит он людей совершенно насквозь и не различает в Саше подвоха. Аэродром Сашин и сейчас еще годен. Законсервирован. К западу от города расположен вполне полноценный терминал, как сейчас говорят, но пассажирские перевозки уже давно не производятся. Еще в восьмидесятые годы было четыре еженедельных рейса АН-2 в Архангельск, один рейс в неделю в Ленинград, иногда рейсы в Пудож и Вельск. Сейчас остался лишь пожарный «кукурузник». Пару раз в год случается вертолет с туристами из Петрозаводска. Супруга его — из той, прошлой, аэродромной жизни. И в Питере ему бывать доводилось, и где подале. И настолько он в нынешнюю скотскую жизнь вошел, в рыбалку эту и брагу, что врал искренне и естественно. Потому, что Пес для него — шанс. Как для таксеров, что бомбят у автостанции, каждый новый чмырила — шанс. А люди-то эти дикие, за баранкой имели другую жизнь, наполненную и складную. Вот хотели машину — получи. Хошь ешь ее, хошь пей. Квартира у тебя и «жигуль» для бомбежки. А потом дом, остатки благополучия, дети, внуки, которые скоро подрастут — и в Вологду, а то и в Питер, сидеромами торговать.

Он уже знал, что лет так с тыщу назад, в афонских монастырях подвизалось более пятидесяти тысяч монахов. Столько веков люди приезжали сюда и менялись. Как сейчас он сидит на пристани другим человеком, а как это вышло, посреди пьянства и словоблудия — необъяснимо. Послушание, смирение, молитва — это мимо него. Только краем зацепило. А что же происходило с плотью тех, кто здесь остался? Говорят, что даже сухие кости умерших праведников способны исцелять и передавать благодать не только людям, но и всему окружающему пространству. Даже вещи. И не только вещи — сама земля. «Молитва веры есть духовный магнит, привлекающий благодатную и чудотворную силу». Так за трапезой сказал пацан, при читке. Процитировал. Земли надо набрать отсюда в баночку, шишек, листиков. Мака присушить. Воды из крана на пристани. Течет она сверху и вся едина. Святая. Чем она от той, что с церквы несут, отличается, стал задумываться. И тут его Пес оторвал от мыслей. Паром показался.

Павел вместе с ними на борт пошел. Накануне ему работяги список совали — сколько стирального порошка, сколько консервов каких и другого чего. В Уранополис отправился по хозяйству. Опять монахи в кроссовках и сапожках, в продуваемых ветром скуфейках. Как первый раз увидел монаха местного живого, так оторваться от этого зрелища не может. Ни в фильме, а наяву. Одет, абы во что. Торбочку тащит, худой. Зачем это?

— Что, брат Саша? Сейчас вот, как один миг, пролетит плаванье — и в Пантелеймоне. На родных кроватях. Там на службу. Завтра на послушание. Ты что попросил бы?

— Чугуни таскать на колокольню.

— А потом?

— А потом в тебя ими бросаться.

— Ну, неплохо, неплохо…

На пароме Пес одну за другой всосал пару баночек пива. Саша к одной приложился и не допил. Не пошло.


На пристани Пантелеймона, как всегда, многолюдно. Пес быстренько вышел, свернул направо и через арку — к архандарику. Саша за ним. А идти уже тяжеловато. Ноги болят. Нагулялись, однако. А в гостинице — приключение. Где, что, как? Искать их или просто вещи вынести в комнату хранения? Строгий отец прибежал и выговаривал. Тот, что с игуменом, на возвышении сидит в трапезной. Значит, в больших чинах. Какие-то они не типичные с Псом. Тачки катают и по горам бегают. Остальные норовят, в большинстве, к концу утрени показаться в храме, чтобы не очень бессовестно было в трапезную идти. Оно тоже не просто. Люди деньги копят на поездку. Им хочется больше посмотреть и отдохнуть. Есть, впрочем, и другие. Им, в какой-нибудь Капитоловке деньги миром собирают, они потом просфорки в мешочек складывают и в поминальник пишут человек сто. А есть и богатые. Те тачку — ни за что. Стремно.

Природа брала свое. Едва добравшись до кельи, они возлегли по своим коечкам и уснули мгновенно, хотя накануне провели ночь в сравнительном покое и благополучии.

Такая тонкая вещь, как сны, в святых местах утончается донельзя. Все в них имеет значение и смысл. Здесь, как нигде, сильна божественная доминанта и, как нигде, отодвинута бесовщина. Под дверью скрестись и в храме срамные мысли наводить — ее обычное дело. А сны — иное. Черная Рожа никак не мог в последние часы пробиться. Прочнейшая оболочка защищала пульсирующий сгусток внутри Пса, а снаружи попробуй его тронь. Получишь в лицо или по почкам. Крепкий мужик. То, что спать можно было без кошмарных эстрадных миниатюр, Псу было внове. Но, используя эту передышку, он откровенно отдыхал.

Саше же приснился сон, от которого он, очнувшись, просто подскочил на продавленных пружинах. Привиделась ему война с германцем. Та, что была последней. Видел он ее, как бы со слов своего покойного родителя, бесконечно пересказанную и оттого осточертевшую. Только теперь он был на рабочем месте своего папаши, то есть в рабочем поселке, в леспромхозе. Для фронта он тогда годами не вышел. Существовал он в этом сне совершенно комфортно, там и тушенка была от союзных демократов и объявленные танцы в клубе, и скорое окончание кампании. Вот-то потекут из Европы вагоны, и в обком сядет наконец честный мужик — фронтовик. Скоро народ накроет столы во дворах и помянет добром комиссара. Но помянуть не вышло. Било…


предыдущая глава | Пес и его поводырь | ВОЗВРАЩЕНИЕ