home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню






НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В РУССКОГО

Он открыл саквояжик черного цвета, в нем флакон, тампоны. Грим смывался тяжело, неприятно. Глянув в зеркальце, он остался недоволен.

Туалет чистый, музыка из приемника, нет никого. Сунув мелочь в окошечко, подошел к раковине и включил горячую воду. Отмывался долго, основательно. Посмотрел на себя в зеркало. Вид неприятный, лицо «слетело». И так быть не должно. В зеркале увидел другое лицо, за спиной. Мужчина малую нужду справил и теперь застегивается. Вначале они в зыбкой амальгаме глазами встретились и не понравились друг другу, потом Пес обернулся. Мужчина явно растерялся и даже попятился, побледнел.

После того, как он покинул туалет, сел в машину и уехал, мужчина на негнущихся ногах подошел к телефону заведения, попросил разрешения позвонить. Узнав, что телефон не работает, вышел наружу, стал искать автомат, увидел мужчину с «трубой».

— Вы не могли бы позвонить в полицию?

— Не мог бы, — ответил тот по-русски.

— Здесь опасный преступник.

— Что вы говорите?

— Умоляю, нужно позвонить.

— Нужно, так звоните.

— Откуда?

— А мне какое дело?

— Вы за это ответите. Я сейчас номер вашей машины запишу.

— Какие мы законопослушные.

— Он уехал. А я даже не знаю, в какую сторону. И уехал ли вовсе.

— Да иди ты.

На счастье мужчины полицейская машина показалась на шоссе. Он выскочил навстречу, замахал руками, запрыгал.

— Я видел его, того, из телевизора.

— Этого? — и мужчине показали несколько фотографий в альбомчике. Пес — на третьей по счету.

— Вот он.

— Где вы его видели?

— Только что в туалете. Он мыл лицо.

— Документы у вас есть?

— Нет.

— Поедем с нами.

— Зачем?

— Как он был одет?

— Я… Я не заметил.

— То есть как?

— У него лицо такое страшное и он приблизился.

— Хорошо. Но хоть куртка, что еще?

— Серого цвета пиджак и брюки черные. Туфли не помню.

— Рубашка…

— Не помню.

— Головной убор?

— Не было.

— Куда он делся?

— Вышел.

— И уехал?

— И уехал.

— На чем?

— Не знаю.

— А когда в туалет входили, много здесь машин стояло?

— Одна.

— Вот эта?

— Нет, другая.

И мужчина дал описание машины. Через тридцать минут мужчину отпустили, записав номер домашнего телефона.

… Его остановили на следующем посту, примерно в тридцати верстах. Полицейских двое. Им лет по сорок и они русские. Это он понимает по полному отсутствию акцента и по некоторым национальным повадкам. Ну, их счастье. Он просто-напросто выходит из машины, даже не прихватив с собой оружия, и направляется к лесу, через поле.


…Он побежал. Метров триста до опушки леса. Поле в кочках и рытвинах, в высокой траве заболочено. В спину кричали на латышском, потом по-русски: «Стой, стреляем, стой». Но никто не бросился за ним. Полицейских двое. Машина застрянет, по всей видимости, сразу. Можно было и стрелять, но только зачем? Некуда ему было деваться, только он еще не знал этого, и потому, пригибаясь, раскачиваясь, ныряя влево и вперед, направо и назад неумолимо приближался к лесу, недоумевая, почему нет выстрела. Под конец он подвернул ногу, упал, поднялся, оглянувшись на миг, и, «достав» опушку, перекатился, а потом нырнул за первое дерево.

Он задыхался и сердце вспомнило свои худшие времена — подлые толчки и занудливые прострелы из-под лопатки навылет. Отбегал он свое.

Быстрыми шагами, мимо заросших старых окопов он уходил в глубь леса. Он находился сейчас в лесном массиве, составлявшемся треугольником городков Земите, Кандава, Тукумс. Три дороги местного значения и речка Абава. Вот и все поле для маневра. Когда он услышал шум вертолета, то еще не понял, что это за ним, по его душу, но остерегся, и, скатившись в дренажную канаву, укрылся сухим деревцем. Смрадная жижа была прохладной. Вертолетик небольшой, полицейский, утюжил небо прямо над ним, но так ничего и не отыскал. Двадцать пять километров одна дорога, другая такая же, а от Земите до Кандавы и десяти не будет. Тукумс на трассе, там бензозаправка и пост автоинспекции. А еще километрах в десяти — Юрмала. Сейчас бы на пляж, сбросить кокон вонючий, коим стала одежда, и в воду. Деньги в бумажнике небольшие есть. Подмокли, но и мелочью наберется на майку, шорты и паленые кроссовки. В любом ларьке на побережье можно этот джентльменский набор купить, а потом — в электричку.

Двигаясь к месту пересечения дороги Тукумс — Кандава и реки, он и увидел цепь. Вертолетик еще блукал в небе, но уже остановились армейские грузовики на дорогах и началось прочесывание. Следом шло второе кольцо. Где-то фургон. Лес густой, запущенный, но шансов у него практически никаких не было.

От всевидящего глаза на этот раз он укрылся в очередном окопчике, мгновенно зарывшись в траву и листья. Становиться невидимым он учился всю жизнь и мог делать это с легкостью, только вот уже не так быстро. Но, впрочем, и соперник был сейчас не серьезный. Малолетки, призывники и офицеры, половина которых отслужила в свое время в Советской армии. Для всех — развлечение с долей некоторого риска. По всей видимости, у того, кого они искали, оружия никакого не было. Там оно осталось, в автомашине. А нож складной — вот он, в кармане. Тяжелый, проверенный, уже знавший кровь. Сталь высоколегированная, заточка правильная. Устал он стрелять.

Пес все же просчитал все варианты, вернее, их отсутствие. Цепи шли в полный рост, переговариваясь напрямую и по радио.

Хутор этот, что точно в середине треугольника, он увидел как-то вдруг. Дом, постройки, сено, поленница, кобель на цепи. Собака залилась удушливым лаем, забилась на цепи, но дверь в дом не открылась. Тогда он добрался до сеновала, зарылся в сено и стал ждать.

Минут через пятнадцать двор ожил. Цепи сходились в конечной точке. Собака не унималась и наконец появился хозяин. Громко и резко заговорили на латышском. И… ничего не произошло. Точнее, произошло нечто.

«Там под сеном лаз. Спускайся туда», — негромко, но отчетливо произнес женский голос. Кто-то подошел к сеновалу сзади и давал Псу инструкции. Должно быть Дева Мария. Или Гертруда.

— Ты слышишь, русский? Точно посредине амбара. Быстрей вниз.

Солдаты были уже близко, они открывали двери амбара, когда он нашел кольцо на крышке люка подвального и, все силы собирая, приподнял его, проскользнул внутрь, больно придавив руку, и нащупал ногой лестницу.

Подвал оказался глубоким, обложенным кирпичом, это он определил, щелкнув зажигалкой. Никаких припасов здесь не хранилось, но пламя на конце пластмассовой игрушки нагнулось вправо, и он разглядел лаз. «Должно быть, с добрых военных времен», — подумал он, и не ошибся. Одинокий хутор, хорошая добыча и для партизан, и для тех, кто таковыми себя именует, а также для представителей всех властей, имевших место быть здесь. И психология хозяина хутора очевидно не изменилась со временем. Не выдавай пришлого человека, не тронь лиха, пока оно тихо. Власть переменится, он еще вернется. Тот, кого увезут в фургоне. А если его повесят на ближайшем дереве, придут его товарищи. Но, однако, нужно было вползать в лаз. Там наверху уже, наверное, добрались до люка. Он пополз. Пол чистый, утрамбованный, только вот воздуха что-то не хватает и опять предательский толчок, вначале под лопаткой, а потом навылет. Он потерял сознание.


И теперь он смотрел на свое скрюченное в лазе тело и на окрестности. Впрочем, панорама этого тихого леса не различалась вся. Следовало взлететь повыше и увидеть… Но это означало прервать назначенную связь. Впрочем, душа его недолго оставалась в недоумении. Ангел озаботился, и он услышал: «Передохни».

Теперь можно было подниматься в звездные выси и предвкушать иные миры. Теперь он знал, что сможет вернуться…

Но панорама этого леса и полей вдруг необъяснимо расширилась и ночные огни на обширнейшем пространстве, заключенном между морями и океанами, явились ему все. Он летел над тонкой границей, где ночь была неотличима ото дня, и где ночь и день перетекали друг в друга плавно и невозвратно. И тончайшее это состояние границы и было состоянием страны. Города и поселки сменяли друг друга. Они более не блистали так роскошно, как прежде, россыпями ночных огней. Но еще бежали по своим смешным колеям поезда, и люди в них просыпались или засыпали в зависимости от того, что считалось ночью и днем там, на сопряжении колес и рельсов. Он видел одновременно все поезда и дороги и был этим немало изумлен. Но более того — он видел и лица людей сквозь крыши вагонов и домов, сквозь перекрытия и другие разнообразные преграды. Он летел, и где-то внизу, впереди него перемещалась некая неживая тень, которая и была проводником его в этом непредвиденном путешествии. Тень качнулась к северу, и он оказался над Аландскими островами. И, странным образом, различил русские названия улиц, сохранившиеся от тех времен, когда наши моряки совершали предвечерние прогулки по улицам. Потом, сопровождающие его неспокойную душу резко взмыли вверх и растворились вместе с ней в каком-то созвездии. И он увидел звездный ад, но не имел времени для его постижения. И уже опускаясь к земле и водам, ангелы едва не задели крыльями Гельсингфорс. В Суоми все спокойно. Губерния в отличном состоянии. Над губернией чистое небо и звезды. Ранее он бывал здесь часто, транзитом, по мелким делам и для получения каналов связи. Финляндия набита под завязку шпионами всех стран и народов, всех времен и того, что под временем подразумевается. Не успев как следует рассмотреть леса и реки этой окраины, он был вынужден устремиться на юг и перемещался столь быстро, что остановка мгновенная стала неожиданностью полнейшей, но и необходимейшей. Внизу покачивался в мерном своем перемещении Днестр. Совсем рядом возносилась другая душа. Окончательно и невозвратно. Но он не успел проследить Божественный пунктир. Трассы, овеществленные и свинцовые, обозначили Кавказ. Жалость или ее подобие пришли к нему и застили то, что должно было быть очами. А над террасами и нагорьями парило множество непринятых душ.

Потом пришло млечное безмолвие и его оставили ненадолго, все же надзирая, но вскоре полет пересилило несоответствие времени и междувременья. И вот уже Охотское море и заставы, хранящие остров Шикотан и другую окраину, несчастную и блистательную, вдруг приблизились, опасно и зло. Нужно было возвращаться — и лес этот латышский возник вместо океана, и послышалась спокойная и чистая музыка. Он очнулся…

Он очнулся на сеновале. Над ним хлопотал старик. Запах нашатыря и более ничего. Только нашатырь.

— Оклемался?

Пес лежал на спине, под головой самая настоящая подушка, рядом девчонка со шприцем в руках. Он прикрыл глаза и стал прикидывать, что же произошло, где сейчас полиция и солдаты, где нож и нельзя ли захватить джип, если он возле сеновала.

— Не делай глупостей, парень. Все уже ушли.

— Кто ты?

— Айвар. А это Машка. Дрянь блудливая.

Дрянь что-то громко и гневно заговорила на латышском, но дед только ухмыльнулся.

— Давай, потихоньку, вставай, и в дом.

Пес опять напрягся.

— Да не переживай ты, парень. Семь бед — один ответ. В тюрьме есть тоже лазарет.

Он встал и сердце разрешило ему двигаться.

Во дворе, действительно, никого не было.

— Стой, стой. Прежде снимай одежду. Нечего в дом грязь нести. — Старик говорил совершенно без акцента. — Они сейчас вернутся. Но тебя уже в доме не будет. Если не оплошаешь. Сейчас иди. С одной стороны домом закрыт, с другой — забор… Только быстро.

— Почему ты меня не сдал?

— Угадай с трех раз.

— Не смогу.

— Латышей не люблю.

— Как это?

— Войну прошел, чекистов резал, срок мотал, метро строил. Жизнь знаю. Потому и говорю, что хочу.


В доме он дернул ковровую дорожку, рванул кольцо люка, скатился вниз по лесенке, стал передвигать банки и кадушки.

— Падай сюда, Ваня.

Подкоп был таким же узким, как и тот, под сараем. Но ползти пришлось минут тридцать. И ему опять повезло. Вместо того, чтобы ворваться в дом, группа стала ждать его выхода и только через пятнадцать минут «переговоров» началась операция. К этому времени старик восстановил маскировку в подвале и поднялся на поверхность. Его застали мирно пьющим на кухне самогон. Еще с полчаса искали Пса… Потом нашли лаз.

Выход оказался в кустарнике, недалеко от реки. Пес потянул на себя деревянный щит, намертво прихваченный корнями травы, словно вросший в землю. Щит этот осиновый, с годами ставший только прочнее. Он выдавил наконец эту последнюю дверку, она отошла бесшумно, только почва всколыхнулась, и свежий воздух можно было глотнуть ртом. Он полежал еще немного, минуту, другую, медленно выполз наружу. Это был опять старый окоп. Солнце висело спокойное в ясном небе. Он приподнял голову над краем того, что было когда-то бруствером. Латыши обнаружились недалеко, метрах в двухстах. Второе кольцо оцепления. Сидят на земле, покуривают. До шоссе здесь недалеко. Он аккуратно перекатился и пополз. Так и передвигался с полкилометра, ползком, перебежками, бросками. Когда риск быть обнаруженным стал совершенно явным, он встал и пошел. Появился посреди третьей уже цепи, видимо курсантской, словно из-под земли, и спокойно пошел к шоссе. Его никто не окликнул.

На шоссе он остановил первые же «жигули» и уехал в Ригу. Бог сохранил его еще раз. Водитель, русский, молчун, ни слова по пути не проронил. В городе Пес вышел на Юрмалас Гатве, на пустыре сбросил верхнюю одежду, пересчитал и карманные деньги, заботливо оказавшиеся в рубашке. В ближайшем универмаге купил другую летнюю рубашку с коротким рукавом, дешевые кроссовки. В буфете на втором этаже взял кофе с коньяком и более ничего. Очень хорошо подумав, покинул торговое заведение и пошел себе по направлению к центру.

Потом он узнал, что старик этот был «кадровым» лесным братом и только к сорок девятому сдался. Это радовало…


Он несколько засиделся в Салониках. Комнату свою покидать было не велено.

— У вас проблемы, мистер. Придется ждать.

Он и сам знал, что проблемы. Только в состоянии умственной разрухи или по очень веским и важным причинам нужно было сейчас стремиться на Евразийскую равнину. Даже комнату свою в коттедже на улице Виссарионас в Каламари покидать следовало пореже. Иногда он сидел на пристани, иногда на трибуне пустого стадиончика, иногда прогуливался по кладбищу, что совсем недалеко. Еду покупал по минимуму, в разговоры с людьми не вступал, по ночам читал русские газеты и смотрел телевизор. Черная Рожа оставил его в покое. Он не приходил более, что, впрочем, не означало его окончательного и безвозвратного исчезновения. Гнусный бесовской мираж, мыслящая химера был где-то неподалеку. Не мог он вот так запросто оставить его. Бросить столь успешно начавшееся предприятие. А тот, другой, с белыми крыльями, не мог быть вечной нянькой. Но прежде, чем Пес сделает свой окончательный выбор, они непременно выяснят отношения. Это было неизбежным.

Пришел Костас.

Та же история — советский грек, перестройка, Греция, две дочери, одна совсем по-русски не говорит. Он отвечает сейчас за Пса. Это не подполье. Это платная услуга. Ниша специфическая. Войти сюда могут немногие, но никого не сдадут. Только это денег стоит. Деньги у Пса есть. Зарплата, командировочные, другие источники доходов. Накопления некоторые. Можно просто найти себе вот такой домик в спокойной стране. Они еще остались — спокойные. Через разумное количество лет переехать в другое место, потом в третье. И все. Хороший дом, хорошая жена, что еще нужно человеку, чтобы встретить старость? Как там, в фильме про белое солнце и про пустыню? В пустыне довелось быть. Там жарко и пить хочется…

— А почему бы тебе не вернуться в монастырь? На время, разумеется?

— В какой?

— Ну не в русский… К сербам, например…

— Если только в щель, какую-нибудь. В Катунаки. После того, как вертолет тот грохнулся с вождями греческими, с клириками. После кое-чего другого, как например, визита первого лица и интересных находок в связи с этим, в плане присутствия некоторых лиц, не совсем желательных на просторах Святой земли, несомненно… ну, ты все понял, я связно даже говорить перестал. Меня там вели…

— Да кому ты нужен, старый пень. Пей да закусывай. Помолиться можешь…

Костас уходит. Нужно искать другие варианты и еще ждать. Ждать, не догонять. Пей, да закусывай. Телевизор смотри. Новости и триллеры. Танец сиртаки.

Пес хорошо относился к Салоникам. Бывали времена, когда он был здесь почти счастлив. Но город портился на глазах. Затеялось строительство метрополитена. Отличные тоннелепроходческие машины приступили к работе.

«Строительство ведет компания… учитывая полученный в ходе строительства метро в Афинах опыт, компания сотрудничает с археологическими службами. Работы по прокладке тоннелей начались на западной стороне по соседству с железнодорожной станцией, где сохранились стены и дороги, связывающие Салоники… средневековые и византийские здания, монастырь, часть восточного кладбища и центральная городская улица… шестнадцать — двадцать один метр, тогда как археологические ценности на глубине одиннадцати — тринадцати метров».

Там, под европолами и асфальтом, под булыжниками и грунтом — Византия. Метро под Салониками — все равно, что автобан через Каргополь. Как бы сказал Саша Болотников, чтобы трансвеститы и педрилы быстрее перемещались в пространстве. Хотя, что ему до Салоников? В животе юной Арины Болотниковой ворочается нечто. Это он. Пес. Подпесок. Продолжение рода. Зачатый не с трезва. Обкуренный. Может быть, накумаренный. Если вовремя взяться за ум, все еще исправится. Хорошая платная больница. Уход. Забота…

Он залез в холодильник, достал банку пива, подержал в руке, поставил назад. Лег на диван. Уставился в телевизор…

«Накануне кабинет министров Греции одобрил предложение министра общественных работ Георгиоса Суфлиаса возвести первую в греческой столице мечеть в центральном городском районе Вотаникос…» «Посетители окаменелого доисторического леса на западе греческого острова Лесбос смогут насладиться персональной экскурсией, ставшей возможной благодаря наладонным компьютерам и мобильным телефонам третьего поколения».

«Эксклюзивное фото разлучницы Абрамовича…»

Он выключил телевизор, вернулся-таки к холодильнику, отхлебнул узы, нашел на блюдце маслинку, бросил в рот, вернулся на диван, лег лицом к стене, стал медленно засыпать.



ВОЗВРАЩЕНИЕ | Пес и его поводырь | КАРГОПОЛЬ. ОЗЕРО ЛАЧЕ