home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню












РАССКАЗ АЛЕКСАНДРА БОЛОТНИКОВА О КАРГОПОЛЕ И ЖИТЕЛЯХ ВО ВСЕХ ПОКОЛЕНИЯХ (ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО — БАЙКА)

— Род мой от 1606 года. Сюда был сослан великий крестьянский вождь Иван Исаич Болотников. Слыхал, о таком?

— Как же не слыхать. Известнейшая личность. Сволочь и мятежник.

— Да ты че?

— На польские деньги мятежи все у нас происходили и на шведские. На японские и германские.

— Вопрос спорный. Обсудим потом. Ты рыбку-то кушай и вот лечо и баклажаны.

— Я, Саня, скушаю. Самогон-то сам гонишь?

— А то! Потом ни в глазу, ни в голове. Ты не сомневайся.

— А работаешь ты где?

— В бригаде, — скромно ответил он, — ты вот про род мой послушай. Болотникова сюда сослали и утопили в проруби. Но перед этим он обрюхатил служку.

— Его в монастыре что ли держали?

— А то… Потом она ушла в мир и родила. Это и есть мой род.

— Так ты потомственный революционер?

— Я — Болотников. Мы такие одни.

— И чем же славен еще этот город?

— Монастырей здесь было два. Церквей восемнадцать. Был вал земляной и ров, а на валу стояла стена с семью башнями. Все через нас шло. Потом, естественное дело — Архангельский город. Торговля мимо. Дошло до того, что стали мы заштатным городком Олонецкой губернии. Даже железную дорогу пустили мимо. Теперь вот соборы пятиглавые, леспромхоз и рыба. И другая коммерческая радость. В «Шелковнице» был? А также дискобар для молодежи. Ты мне денег дашь немножко?

Так вот чем объяснялась причина гостеприимства.

— Сколько?

— А дашь? Я тебе отдам потом.

— Давай выпьем.

— Давай, конечно. За дружбу.

— И щедрость, — добавил Алексей.

Никаких денег в городке не было в помине. Рыба была, лес кругляк, другая продукция и молока вволю. Спрос определяет предложение. Были наливки в магазине и никакого джин-тоника. В единственно работающем ларе торговали заколками и жвачкой. Пиво только отвоевывало пространство. Только проникать начало в живую ткань города. И зачем эти баночки, если разливное почти задаром. Это как напитками гнусными торговать при живом автомате «газ-воды». Со ста долларами здесь можно было жить если не вечно, то достаточно долго. Заезжие буржуи не в счет.

— Я дам тебе пятьсот рублей, брат.

— А штуку? — воспрял повеселевший кормилец.

— А штуку проблематично, но подумаю. А зачем тебе?

— Домой отнесу, — простодушно ответил Сашка, — девкам че купить. Две их у меня. И, понятно, себе заначу. На снасти.

— Ты, вообще, зачем живешь?

— Девок у меня две.

— А что с ними будет? Сколько им?

— Одной одиннадцать, другой четырнадцать.

— Вредный возраст.

— И не говори.

— Еще про город что скажешь?

— Был такой крестьянский сын Попов в нашем городке. Еще до первой революции. Предложено было соединить Онегу с Шексной через озера мелкие на Лаче. Так мы выходили на Балтику. А если бы пороги убрать, то и на Волгу.

— И кто же помешал?

— Так понимаю, революция. Сначала одна, потом другая.

— А как же Беломор-канал? Отцы народов?

— Это сложней. У нас проще. Я тебе потом брошюрку покажу. Ты денег-то точно дашь?

— Да дам я тебе денег.

— Завтра на соборы пойдем. Там вид такой. Справа озеро, слева Онега. И красота…

Пить начали в гостинице и пили потом в городе, на берегу и взгорках, пили на остатках крепостной стены и в лодках. Обрастали коллективом. Алексей купил-таки пива в банках, чем вызвал недоброжелательные реплики собутыльников об экономии, а к тому времени компания разрасталась. Догуливали у костра, с рыбой и картошкой… Пиво пили уже все, неистово. Местные люди прибывали на велосипедах и на них же исчезали.


Очнулся он у себя в номере одетым. Часы механические стояли. Зыбкая небыль за окном не могла говорить достоверно о времени суток. Оставался испытанный способ. Транзистор нашелся на своем месте, на тумбочке возле дивана. Покрутив и пощелкав кнопками долголетнего своего собеседника и сообщника, нашел зыбкую станцию. Скорее догадался, чем услышал, что времени пять часов. Хотелось пить, и он сполз с дивана окончательно, чтобы отправиться на поиски живой воды этого утра. Стол с остатками прерванной трапезы, пропахшая рыбой и брагой комната, и, наконец, вот оно! Пока не находка, а мысль о ней. Ориентир. В сумке, принесенной с вокзала, должна была сохраниться еще с города Вологды банка пива. Купил тогда впрок и забыл. Осторожно, чтобы не потерять зыбкую нить везения, сотканную из пряжи вчерашнего волшебства, открыл сумку, проник в самый низ, нашел тугое тело заветного жестяного сосуда…

Потом медленно, но верно возвращалось сознание.

То, что было, вспоминалось с чувством глубокого удовлетворения. Он сам хотел этого свинства, чтобы вот так запросто и до костерка у лодок. Чтобы забыть про бесцельно прожитые годы. Чтобы не жег позор и как там дальше?

Деньги были в трех местах — в бумажнике, в кармане рубашки и в тайничке на трусах, под самой резинкой. Бумажник несколько пострадал, но в разумных пределах, в рубашке не было ничего, а лежала тысяча в самом укромном месте. Жить стало еще легче. Ему было бы обидно, если бы в родном городе его обнесли на карманные деньги. Через некоторое время захлопали двери и затопали шаги в коридоре. Командировочные начинали день. Округа обросла лесопунктами, и, несмотря на смену общественно-экономических формаций, лес валили и распиливали с остервенением.

Следовало прибраться в помещении. Там же, в сумке, нашелся дорогой сердцу кипятильник-крошка. Налив в граненый стакан воды из графина, Алексей вскипятил воды, сыпанул щепотку чаю, так как ненавидел пакетики, прикрыл крышкой. Из полезного и целесообразного на столе нашлось сало, хлеб, крупные куски семги. Банки, принесенные в дар Саней, он составил в холодильник еще с вечера. Самогона оставалось на дне бутыли примерно на четверть. Откуда эта бутыль взялась, он не помнил. Ту, что принес гость, они унесли с собой, как и бражку. Значит, что-то еще приносили ночью. Как попал он в номер, тоже не помнил.

Далее он все сделал правильно. Встал под душ, переоделся, отбрил распухшую личину, отчистил зубы дорогой пастой. Присел к столу. Оставалась еще какая-то незавершенность. Дефицит счастья некоторый. Немного подумав, он отпил чаю, потом плеснул в свободную склянку самогона, немного выпил и закусил семужкой. Хорошо. Потом опять помыл руки и прилег отдохнуть уже по-настоящему.

Саша появился около десяти и прервал утренние грезы.

— Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро, — так поприветствовал он Алексея.

— А да… здравствуй.

— У тебя осталось че? Я поправлюсь немного.

— Да. Конечно.

— А потом на соборы.

— Какие соборы?

— Христорождественский. Слыхал о таком?

— А нельзя попозже?

— Попозже я занят.

Так не хотелось ему выходить в мир из сладкого утреннего забвенья. Русское похмелье и есть истинное. Всякое другое — грубая подделка.

— Ты денег-то дашь мне немного?

— Боюсь, что уже нет. Потерял вчера.

— Ты не потерял, а позорно растратил. На хрен это пиво нужно было? Чистый глицерин. А штуку из кармашка я у тебя забрал у реки.

— Ты?

— Я. Чтобы не потратил. Там много было охотников до дармового. Ты же всех угощал.

— И что там с деньгами?

— А вот они.

Саша положил на стол две мятых пятисотрублевки.

— Поразительная забота. Я тебе сколько обещал?

— Пятьсот.

— Возьми все. Отдашь когда-нибудь. Хотя ты мне, вон, сколько всего припер.

— Я тебе отдам. Осенью морошку сдам или рыбой приторгую. Мне сейчас девкам покупать надо много чего. Вышлю.

— А чего, Саша, чайки так разорались?

— Чайка — целесообразнейшая птица.

Алексей медленно поднялся и сел. День предполагался солнечным.


… Собор врос в землю, так что окна нижнего яруса находились вровень с мостовой. Стены старого храма были опутаны трещинами, которые сливались в тяжелый узор. По углам собор был укреплен каменными контрфорсами, покрытыми почерневшими от времени досками.

— А что там наверху? На колокольне? Что за разруха?

Страшный обломок шпиля на фоне ясного неба был неожиданен. У основания колокольни табличка призывала держаться подальше от этого места.

— У вас что, стреляли по наблюдательному пункту, по эстонским террористам?

— Молния, брат, в прошлом годе, в июле месяце. Горело три дня. Так красиво горело…

— А крест где? Сгорел?

— Кресты не горят. Провалился на чердак. Там в завалах и лежит. Путь наверх запрещен.

— Но мы поднимемся.

— Можно и подняться.

— А ты был там?

— Конечно.

— А зачем был?

— Там же колокола. Учитель звонил. Мы привыкли.

— Какой учитель?

— Музыкальный. Красиво так звонил. Сладостно.

— Может, потому и сгорела? Он же мирской?

— Не… Говорят, по-другому. Пошли, покуда.

Наверху, как и предполагалось, была мерзость запустения, что всегда наступает после пожара. По уцелевшей балке, держась за скобы и выступы, они пробрались на колокольню. Там, внизу, и крест, и колокола вмиг остановленного падения, мусор пожарища, балки и камни. Перст Божий. Не так жили, не то делали. Молния попала точно в крест. А построили колокольню опять же после большого пожара в восемнадцатом веке. Тогда выгорело три четверти города. А пожар был за что-то другое даден. От пожара до пожара. От сумы до тюрьмы. Учебники краеведения. От карлика до гоблина. Век золотой Екатерины…

Внизу — площадь Красноармейская. Она же Соборная. Алексей сразу забыл про разруху, про уцелевшую покуда внизу изумительную отделку окон и наличников, потому что весь город, чудесным образом спасшийся от панельной застройки, утонувший в садах, окруженный лесами и непроходимыми болотами, опять раскрылся перед ним. И прямо по этой самой Красноармейской площади шли люди. И один безошибочно различался как Барабанов. Не уехал вовсе, а остался по каким-то, ему одному ведомым делам. Дело делать или баклуши бить. Имеет право. Он тут — градообразующая личность.

— Расскажи что-нибудь, — попросил Алексей своего попутчика.

— Ты про эстонский НП заикнулся? Тогда слушай. Дело было в ту войну.

— В какую?

— В германскую. В Отечественную. У нас про это все знают.

— Излагай.

— Абвер в массовом порядке готовил и засылал диверсантов на нашу сторону и на Север тоже. Немцев интересовало разрушение железной дороги под Архангельском и Мурманском.

В 42-м году чухонцы были сброшены с самолетов в два этапа под Коношу. Это — Архангельский край. Ну, там разведка, эшелон-другой под откос. Пятое, десятое. Ну, а главное, ты только не падай с колокольни, — нужно было произвести измерение глубин в озере Лаче. Это чтобы потом на гидросамолетах налететь всей стаей. Жидко обосрались чухонцы.

Первую группу увидели местные. Сев «на хвост» чухне, смершевцы потом загнали их в болота и чащобы. Тут погода испортилась, раненые появились. Немцы с самолетов сбрасывали пайку и все такое, но большинство тюков попало в руки коренного населения. Чухне пришлось грабить местных, добывая харч.

Встретиться обеим группам не удалось. Курсантов пехотного из Устюга подтянули. Гидросамолет все же появился, его отхрячили из стрелкового оружия и он позорно сел на озеро, не Лаче, а другое какое-то, где и был добит. Кое-кого взяли в плен. Кое-кто ушел. Группа постепенно уменьшалась в размерах — раненых они достреливали. Все кончилось в дождливую ночь на берегу реки Водла. Пятерых чухонцев захватили четверо погранцов заградительного отряда. Остальные были выловлены к восьмому ноября. Так что это тебе не Шуйского душить по приказу Годунова. Это оперативно-розыскные мероприятия. Есть чем гордиться.

— А действующих храмов много?

— Один. Иоанновский. Только открыли. Зайдем?

— В другой раз. Что там еще у тебя?



ОЗЕРО ЛАЧЕ. 2002 ГОД | Пес и его поводырь | ОХОТНИК НА ПСА