home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


IX

Зенон уже не мог ответить, так как остался один в вестибюле. Ада поднималась по боковой мраморной лестнице, он поймал ее последний взгляд, упавший на него словно лепесток отцветающего лета. Он снова вышел в уличный шум и туман.

Зенон был лихорадочно возбужден всем пережитым, а последние ее слова обожгли его сердце и наполнили его чувством радости и какого-то странного счастья.

«Невероятно! — думал он. — Точно глава написанного романа. Пережито, но совершенно неправдоподобно».

Он пришел в себя лишь на перекрестке улиц, где теснилось такое множество экипажей, что не было возможности перейти на другую сторону. Но вот по мановению белой указки полицейского бурный поток движения застыл на месте и растаял: путь был свободен.

«Как сама жизнь!» — продолжал он размышлять, останавливаясь по временам перед витринами магазинов и не осознавая, на что смотрит, охваченный воспоминаниями и радостно взволнованный. Он плыл бессознательно в толпе, как щепка, подхваченная течением, не думая даже, куда и зачем плывет.

«Как это странно!» — удивлялся он, лишь теперь понимая, как необыкновенно все то, что он только что пережил. Он очутился в Гайд-парке и долго блуждал по пустынным дорожкам, теряющимся в бледном, туманном воздухе. День был серый и пасмурный, все кругом дышало тишиной, было грустно и мертвенно. Бессильно дрожали застывшие деревья, воды блестели, как тусклые, ослепшие глаза, а где-то высоко над парком кружили стаи птиц и по временам раздавалось громкое карканье.

Грусть этого серого дня медленно просачивалась в сердце, и сестра ее — меланхолия овладела всем его существом. Его охватило непонятное разочарование, потух сердечный жар, скука засыпала его серым пеплом безволия. Даже те волшебные видения, которыми так недавно он насыщал свое воображение, постепенно превращались во что-то обыденное, случайное и будничное. Даже последние слова Ады казались ему теперь давно прозвучавшим и пустым эхом. Он вдруг почувствовал, что этот недавно пережитый душевный подъем, это возродившееся с появлением Ады ощущение счастья, расползается и линяет, как изношенная одежда, убегает из души, как вода из надтреснутого сосуда, оставляя лишь сознание собственного бессилия.

«Чудо продолжалось одно лишь мгновение. Воскрешенное умирает вечной смертью!» — печально думал он, почувствовав в этот миг горькую правду своего сердца: Аду он больше не любит. Вандя была ему тоже чужда и безразлична. Он еще не хотел признаться себе в этом, объясняя все минутной усталостью.

Ему стало так неприятно и стыдно, что он торопливо направился домой, стараясь больше ни о чем не думать.

В столовой он уже никого не застал и, быстро позавтракав, перешел в читальный зал, где пили кофе.

Мистрис Трэси по обыкновению гуляла по комнате с кошкой на руках, а еще две, белые как снег, ходили за ней по пятам. Мистер Смит поджаривал перед камином свое сморщенное сухое лицо, несколько дам заняли большой диван в углу комнаты и разговаривали вполголоса.

— Опять дождь! — простонала мистрис Трэси, глядя в окно.

— Как обычно! Ужасный климат, я почти совсем забыл, какое бывает солнце. Еще несколько недель такой погоды, и... — Зенон замолчал.

Где-то в глубине квартиры жалобно завыла пантера.

— Это животное доводит меня до отчаяния!

— Ба? Вас? — удивилась одна дама.

— Почти всю ночь не спал, так она скулила.

— Странно, моя комната рядом с оранжереей, но я ничего не слышала, — заметила мистрис Трэси, поглядывая на дам. По их лицам скользнула какая-то таинственная, двусмысленная улыбочка.

— Завидую вам, у вас крепкий сон. А я просыпался всякий раз, как она выла.

— Она тоскует по своей госпоже.

— А может быть, разговаривает «с ним», — таинственно произнес мистер Смит, вынимая из кармана соль.

Снова раздался короткий рев Ба, на этот раз так близко, что кошки, ощетинившись, бросились в объятия мистрис Трэси, которая стояла неподвижно, водя вокруг испуганными глазами.

— Не знаете ли вы, когда вернется мисс Дэзи? — прервала наконец хозяйка неприятное молчание. Испуганные дамы облегченно вздохнули, а мистер Смит сильно ударил по головешкам, отчего на пол посыпались искры.

— Не знаю, — удивился Зенон ее вопросу, но все взгляды обратились на него.

— Мисс Блаватская справляется о ней по нескольку раз в день, а я не знаю, что ей сказать.

— Об этом должны знать друзья мисс Дэзи.

— Я думала, что вы сможете сообщить мне что-нибудь, — заметила мистрис Трэси.

— Я? Откуда такое предположение? Я знаю мисс Дэзи меньше, чем кто-либо другой в пансионе. — Но, заметив недоверчивые взгляды и неприятное выражение любопытства на лицах, он стал более настойчиво, чем сам того желал, убеждать всех, что он ничего не знает о мисс Дэзи.

— В таком случае знает только Ба, — серьезно заметил мистер Смит.

— Только она ничего не скажет! А жаль! — насмешливо произнес Зенон, поднимаясь с места.

— Нам не скажет, но вам — если б вы только захотели...

Зенон засмеялся, его рассмешил торжественный тон и выражение его лица.

— Я приведу ее, пусть сама скажет...

Мистер Смит как тигр бросился к двери, дамы с криком сорвались с места, а мистрис Трэси побледнела как полотно и простонала слабым голосом:

— Ради Бога, мы все умрем от страха, — и стала лихорадочно креститься.

— Неужели вы подумали, что я и в самом деле смогу привести Ба? — спрашивал Зенон, сконфуженный их испугом, но дамы молчали, не успев еще прийти в себя, только мистер Смит умоляюще простонал:

— Прошу вас, не называйте даже ее имени!

— Разве в ней воплотился Бафомель?

Мистер Смит в ужасе прижался к стене и, быстро вынув из жилетного кармана соль, поспешно начал сыпать ее вокруг себя.

Зенон сдержался, чтобы не засмеяться, и, извинившись за шутку, направился к двери.

— У меня к вам большая просьба, — остановил его писклявый голос. Он обернулся в дверях, прикрывая вежливой улыбкой неожиданно охватившую его скуку.

— В субботу мы устраиваем в нашей ложе большое собрание, — серьезно говорил мистер Смит, взяв его за пуговицу сюртука, — мисс Блаватская будет давать отчет о своем путешествии в Тибет и о сношениях с далай-ламой. Поразительные вещи. Она привезла с собой одного из тибетских братьев, — очень сильный медиум. После отчета в более тесном кругу состоится сеанс, вы увидите настоящие чудеса. Сама Блаватская очень желает познакомиться с вами и просит вас быть на собрании; будут только избранные, мы отказали даже Стэду, но для нас очень важно, чтобы вы были, познакомились с нашим учением и убедились в его истинности.

— Мистер Джо будет?

— К сожалению, нет; мистер Джо покинул братьев, изменил нам ради мисс Дэзи и ради «того»... — он робко оглянулся и стал перебирать пальцами, рассыпая соль.

— Наоборот, я знаю, что он относился к ней враждебно.

Мистер Смит таинственно прошептал ему на ухо:

— А теперь он ее самый верный раб. Нас уверяли, что он уже вошел в Палладинскую ложу, в которой якобы находится и она, состоя там «жрицей совершенного треугольника»... А я наверняка знаю, что она там является «Агнцем Белой Жертвы». Ужасно? Что?

— Может быть, и ужасно, но только для тех, кто понимает, что это значит.

— Посвящена самому... возлюбленная «того»...

— Вы когда-нибудь должны будете объяснить мне всю эту таинственную номенклатуру...

— Готов служить вам хоть сейчас, чтобы вы поняли весь ужас влияния мисс Дэзи и всю опасность, какой подвергается мистер Джо.

— Сейчас мне некогда, но я попрошу вас об этом в субботу, после собрания... — Он пожал ему руку и поспешил к себе.

Рассказ мистера Смита, его тревожный шепот и то настроение, которое царило в читальном зале, снова расшевелили в нем забытые, уже отложившиеся в памяти впечатления. Он ничего не мог вспомнить ясно, разрозненные обрывки каких-то сцен, звуков и красок с быстротой молнии проносились в его мозгу.

«Палладинская ложа, Агнец, Белая Жертва, Бафомет — что все это значит?» Он пытался стряхнуть с себя беспокойный кошмар.

— Помнишь?

Ему показалось, что кто-то шепнул ему это на ухо. Зенон подозрительно огляделся. Опять беспомощно стоял он посередине комнаты, захваченный хаотическим вихрем воспоминаний, клубившихся в его мозгу ураганом диких безумных призраков.

«Что это? Во сне ли я видел все это? Или читал об этом когда-то и теперь не могу вспомнить?» Он старался хотя бы на одно мгновение сосредоточиться и разобраться в круговороте воспоминаний.

Вдруг все провалилось, исчезло в бездне забытья. Он как бы вынырнул внезапно из-под бурных волн на сырую, грустную поверхность дня и сразу не мог понять, почему он стоит посредине комнаты. Куда он собирался идти? Что собирался делать? Продолжалось это одно мгновение, после чего он окончательно пришел в себя.

Жизнь продолжалась. Зенон вернулся к однообразным будничным занятиям и смотрел на окружающее как раньше — равнодушно и свысока, ко всему относясь с высокомерной снисходительностью. Даже общество, собиравшееся за табльдотом, перестало отталкивать его своим спиритическим фанатизмом и постоянными диспутами. Он глядел на них как на смешных маньяков и со сдержанной иронией прислушивался к их бесконечным спорам. А Дэзи и все, что было связано с ней, казалось ему теперь таким далеким и выцветшим, как история, давным-давно прочитанная в какой-то фантастической книжке. А ведь она еще так недавно уехала. И Джо перестал интересовать его. Встречаясь с ним во дворце Бертелет, он обращался с ним как с человеком, с которым недавно познакомился. Он был так трезво настроен, что замечал только поверхность жизни, самые грубые ее черты. Казалось, Зенон потерял способность более глубоко понимать и чувствовать мир и людей. Его ничто не занимало, кроме личных дел, и при каждом удобном случае он смеялся над всякими идеалистическими порывами. Была в этом какая-то необъяснимая притупленность сознания, почти полное отсутствие тонких чувств и переживаний. Эта странная перемена не прошла незамеченной, на нее обратили внимание и во дворце Бертелет.

Однажды после завтрака мисс Долли заговорила об упадке нравственности в народных массах и кстати обрушилась на мужчин за их развращенность и эгоизм. Разговор оживился, даже всегда молчаливый Джо стал доказывать, — впрочем, очень осторожно, чтобы не задеть отца, — что причины нравственного упадка скрываются в капиталистическом строе, в распущенности господствующих классов и в том, что человечество все более пропитывается исключительно материальными интересами. В итоге он обрушился на христианство, утверждая, что оно распространяет общественную ложь, и противопоставил ему учение самого Христа, содержащееся в Евангелии. Мисс Эллен горячо поддержала его, цитируя в подтверждение различные священные тексты, и, увлекаясь все сильнее, доказывала, что только Евангелие может спасти мир.

Зенон все время тихо разговаривал с Бэти, рассказывая ей о своих родных, которых он обещал привести к ней в ближайшую субботу к последнему чаю; но, раздраженный рассуждениями Джо и плаксивым голосом мисс Эллен, он вдруг заявил категоричным тоном:

— Миром правят палка, насилие и страх. Закон, угрожающий тюрьмой или виселицей, оказывает гораздо большее моральное влияние на человеческое стадо, чем все проповеди любви и всепрощения, взятые вместе, и не в провозвестниках кротости и милосердия нуждается мир, не их ждет современное человечество, а только «господина», который должен быть неумолимым повелителем и палачом!

Все были поражены его жестокими словами и холодным сарказмом, который звучал в его голосе. Разговор оборвался, все были задеты и чувствовали себя неловко, не понимая, что с ним произошло. Бэти тоже на него обиделась и только на прощанье пожала ему руку сильнее, чем всегда.

— Значит, в субботу мы ждем вас?

— Да, я привезу их обязательно. Вы должны их полюбить.

Девушка после минутного колебания робко спросила:

— Пани Ада очень красива?

— Очень! Но я знаю одну маленькую мисс, гораздо более красивую, милую и любимую! Гораздо более! — шептал он, целуя ей руки. Она вырвалась, сияющая и счастливая, забыв обо всех неприятностях.

— Ты будешь на этом празднике сближения двух наций? — смеясь обратился он к Джо, когда они выходили на улицу.

— Очень буду рад познакомиться с твоими родственниками, — искренне ответил Джо.

Поезд нес их уже над городом, утонувшим в грязных облаках дыма и тумана, когда Джо снова заговорил:

— Ты сегодня говорил так, точно у тебя подменили душу.

Зенон сухо, иронически засмеялся:

— Я отрезвел, чувствую себя здоровым, сплю прекрасно, ем с аппетитом, отлично работаю и ничем не огорчаюсь — вот секрет моего душевного состояния. Знаешь, я до такой степени чувствую себя хорошо, что решил совсем уехать из вашего пансиона.

— Я уже слышал об этом; говорят, мистрис Трэси командировала мистера Смита, чтобы он упросил тебя остаться.

— Смешной человек! Ты и не догадываешься, что он мне рассказал про тебя!

— Вероятно, жаловался на мой уход из ложи.

— Говорил и об этом, но, кроме того, сказал мне с величайшим сожалением и страхом за тебя, что ты стал поклонником мисс Дэзи и оба вы служите Бафомету!.. Видишь! И еще: будто ты вступил в какую-то Палладинскую ложу.

— Неправда! Даю тебе честное слово! — горячо возразил Джо. — Чтобы я пошел вместе с ними! Чтобы я поклонялся Бафомету и этому адскому вампиру! Что за безобразная выдумка! — Он вздрогнул как бы от чувства гадливости и страха.

— Прости, я невольно причинил тебе неприятность. Смит говорил мне об этом без всяких оговорок, поэтому я тебе откровенно все повторил.

— Только у сладострастного кретина могли возникнуть в голове такие гадкие ассоциации.

— Что это за Палладинская ложа?

— Храм, посвященный культу дьявола. Там собираются его поклонники. Мисс Дэзи там, вероятно, состоит жрицей.

— Она — «жрица совершенного треугольника», как мне сказал мистер Смит.

— Если не больше! Может быть, она даже «Агнец», — шепнул Джо, беспокойно рассматривая толпу, выходившую вместе с ними со станции.

— Где же находится эта ложа?

— Говорят, где-то в окрестностях Лондона, в какой-то старой церкви.

— Ведь я там был! — воскликнул Зенон, вспомнив фантастическую сцену в подземелье.

— Ты был там? И все видел? — спрашивал Джо, глубоко потрясенный, отводя его в сторону, к какой-то витрине и впиваясь в него взглядом.

— Да, но знаешь ли... уже ничего не помню... мне что-то показалось, а теперь... право, ничего не помню.

— Вспомни! Подземелье церкви, старые гробы, ночь, какой-то торжественный обряд, Бафомет, Дэзи... — подсказывал Джо, настаивая.

— Нет, к сожалению, не могу... Что-то сверкнуло в мозгу и исчезло, как камень в океане, пропало бесследно... Подожди... подземелье?.. Сейчас... нет, нет, мне вспомнился подвал Клуба эксцентриков! Вздор какой-то, мимолетный кошмар! О чем это мы говорили?

— О Палладинской ложе, о Бафомете и Дэзи.

— Другими словами, ни о чем! — заметил Зенон с иронией и поехал в Гайд-парк, где, по обыкновению, терпеливо выслушивал жалобы больного, играл с Вандей, которая безумно любила его, и затем, как всегда, отправлялся с Адой на прогулку, показывал ей достопримечательности города и окрестностей. Словно заключив между собой негласное соглашение никогда не касаться прошлого, они оба свято соблюдали это условие. Ада ни одним словом не выдавала того, что происходило в ее сердце, какие бури сотрясали ее, какое порой овладевало ею отчаяние, а он даже не догадывался об этом, всегда видя ее веселое лицо, встречая ее дружеский взгляд. Но она старалась покорить его всей силой своего терпения, сознательно стремясь к этому, и Зенон сам не заметил, как сильно уже подчинился ей. Она опутала его узами верной и заботливой дружбы, словно горячим объятием любящих рук, и он даже не пытался освободиться. Но он не любил ее, он лишь восторгался ею как прекрасной поэмой жизни, как великим произведением искусства, которое он мог созерцать в радостной тишине и которое давало его душе эмоциональный заряд. Он стал ей поверять свои мечты и литературные замыслы. Многие часы они проводили в музеях, увлекались разговорами на художественные темы. Он посвящал ее в планы своих будущих работ, заметив, что, рассказывая ей о своих замыслах, он сам видел их лучше и конкретнее, а ее умные, тактичные замечания так восполняли его идеи, что даже еще не оформившиеся туманные сюжеты приобретали законченность и реальное воплощение.

Кроме того, Ада понемногу внушала ему мысль о возвращении на родину. Она действовала так незаметно и в то же время так настойчиво, что он уже сам начинал желать этого. Они даже составили план издания его произведений по-польски в ее переводе. Ада была неутомима в этой тихой борьбе с ним за него же и все сильнее верила в победу. Однако ее сильно обеспокоило известие, что визит во дворец Бертелет уже назначен.

— Мне очень интересно познакомиться с этой семьей, — холодно сказала она.

— А Бэти заинтересовалась тобой. Спрашивала меня, красива ли ты.

Чудные глаза Ады остановились на нем беспокойно и взволнованно.

— Я сказал только правду.

— Зачем мне красота! — шепнула она, отворачивая побледневшее лицо и полные скорби глаза.

Он не заметил этого, как и многого не замечал в том состоянии притупления всех чувств, в каком он находился с некоторого времени.

— Я уверен, что ты полюбишь Бэти, — произнес он спустя мгновенье.

— Очень бы этого хотела!

Он даже не обратил внимания на ее холодный, равнодушный тон.

— Но ты должна мне искренне сказать, какое она произведет на тебя впечатление.

Ада обещала и сразу же перевела разговор на другую тему. Этим вопрос был исчерпан, и уже ни в этот день, ни в следующие они больше не касались его, всецело занятые проектом большой мистерии о Христе, которую Зенон намеревался писать. Он так был поглощен этой идеей, что не замечал ничего вокруг.

— Знаешь, я чувствую себя как бы беременным, — сказал он однажды, здороваясь с Адой. — Образы, которые я ношу в себе, просятся на свет Божий. Ты не можешь себе представить, как иногда мне бывает страшно в этой толпе. Сегодня утром меня осаждали мои крестьяне, хотят идти на Рим!

Ада, понимавшая, о чем он говорит, спросила с любопытством:

— И ты их пустишь?

— Должен! Пусть идут разрушать нашу подлую жизнь. О н  поведет их покорять мир, скреплять свое небесное царство. Окончательный бой произойдет в Риме в замке Ангела, — они будут там осаждать всех королей и властителей земли. Ужасная борьба за господство над миром и жизнью, борьба за будущее!

— И победят? Должны ведь победить! — шептала Ада, как бы прося его об этом.

— Увы, должен победить грубый жизненный инстинкт! Мне ужасно жаль Христа и моих крестьян, но для них уже нет места на свете, — они должны погибнуть!

Он говорил с такой глубокой грустью, что ее глаза наполнились горячими слезами.

— И уже ничто не может спасти их, они погибнут, потому что в мире есть место только для торговли и фабрик. Идеал современного человека — наслаждаться! Больше он ничего не требует. Поэтому Христос должен проиграть последний бой. От Него все отрекутся, предадут Его наиболее верные. Я даже уверен, что Его опять распнут на всех перекрестках и во всех сердцах, а имя Его предадут позору и надругательствам. Люди хотят только размножаться, жрать и околевать, а Христос мешает им окончательно погрязнуть в скотстве, указывает какие-то иные цели, мешает наслаждаться, блуждает среди них как упрек их подлой совести. Поэтому — долой Его! Долой все вопросы, которые выводят из равновесия! Я не христианин, но я люблю этот чудный образ Назаретянина, люблю Его, как крик печальной души, прорывающийся во все времена и среди всех народов. Бедный мечтатель, святое видение всех сердец, томящихся по бессмертию! Истинно сказал Он ученикам своим: «Царство мое не от мира сего». Правда, не было ни одного мгновения, в которое бы Он царил на земле. Исповедовали Его уста и церкви, но сердца человеческие отрекались от Него постоянно. Его славили в храмах, а Он уже лежал мертвый, убитый предательством и отречением. Он в этом не виноват, это другие, жадные до власти, запятнали Его мечты и сон о человеческом счастье превратили в холодную, рационалистическую государственную систему. В их руках мистический цветок мечты превратился в скипетр, которым они загнали человеческое стадо в подземелья, откуда уже нет выхода. Они опутали людей страхом и захватили власть над ними путем насилия. Христианство восторжествовало, но Христа в нем никогда не было, никогда!

— Жизнь ужасна, — прошептала Ада, взволнованная до слез.

— Ужасны только люди. Жизнь сама по себе — добро, но мы сделали из нее муку для себя самих и мерзость. В этом и состоит вечная трагедия.

Они расстались грустные, но еще крепче связанные общностью мыслей и чувств.

В субботу, когда они все вместе возвращались из дворца Бертелет, Зенон спросил Аду:

— Вы помните свое обещание?

Она вопросительно поглядела на него, не догадываясь, о чем он говорит.

— Вы обещали мне сказать, какое впечатление произведет на вас мисс Бэти.

— Очаровательная барышня! — воскликнула Ада не задумываясь, но таким тоном, что Генрих сделал беспокойное движение.

— Она сегодня была в плохом настроении, — заметил Зенон, вспоминая, как Бэти была робка и с каким тревожным любопытством поглядывала все время на Аду и на него.

— Оригинальная семья, — все, точно живьем, взяты из английского романа, — сказал Генрих.

— В особенности тетки. Мисс Эллен дала мне целую пачку брошюр.

— О назначении женщины? Я наизусть знаю все эти бредни старых дев. Она принадлежит к секте «этических евангелисток».

— А мне мистер Джо рассказывал такие необыкновенные вещи из своих путешествий в Бирму, что мне они показались совершенно фантастическими.

— Нет, он наверняка не фантазировал, вся эта семья — люди, достойные во всех отношениях.

— Но приняли нас чересчур по-английски. Можно было получить насморк в этой возвышенно-ледяной атмосфере.

— А ты предпочитаешь наши обычаи, когда от порога целуются, за ужином пьют за любовь и дружбу, к утру провозглашают брудершафт, а на следующий день не узнают друг друга?

— Все же я предпочитаю это, чем такую скучную церемонность, — настаивал Генрих.

Ада замяла неприятный разговор, и они отправились в Грин-парк, так как погода была удивительно хороша, было тепло и сухо. Толпа заполнила все аллеи и широкие газоны. Сумерки уже начинали опускаться голубоватым туманом, затихал городской шум, стали зажигаться огни. Они остановились перед девочками в белых платьях и накидках, с увлечением игравшими в футбол. Вдруг Вандя испуганно шепнула:

— Мама, эта дама опять на меня смотрит.

Ада прикрыла собой девочку, ища глазами зловещую даму. Та стояла в нескольких шагах от них, одетая, как и раньше, во все черное; волосы были как медь, лицо странно бледное, губы красные как кровь, глаза синие и жестокие.

— Пан Зенон!

Ада хотела обратить его внимание на эту даму.

Но Зенон не слыхал, как бы загипнотизированный неожиданным появлением Дэзи. Она улыбнулась ему и исчезла в толпе, и он напрасно искал ее глазами.

— Видите, вон та рыжая дама... там, у клумбы.

Он неохотно поглядел в указанном направлении.

— Уже исчезла! Я встречаю ее сегодня уже в третий раз; она так пристально смотрит на Вандю, что это невольно обращает на себя внимание. Удивительно красива, но в ней есть что-то демоническое.

— Демон и в то же время Мадонна, — шепнул он невольно.

— Вы ее знаете?

— Я ее видел мельком, и у меня невольно возникло это сравнение.

Аде хотелось продолжить разговор об этой странной незнакомке, но Зенон сослался на какое-то неотложное дело и уехал домой.

Он не ошибся в расчете и нагнал Дэзи еще на лестнице.

— Я был уверен, что это вы! — весело заговорил он, но, сразу охлажденный ее небрежным рукопожатием, молча стал подыматься по лестнице. Его сковывал ее гордый, пронизывающий взгляд, мерцающий фосфорическим сиянием и вводивший его в непонятное смущение.

— Вы давно приехали? — решился он наконец спросить.

Губы ее шевельнулись, и какой-то шепот повеял ему в лицо. Он не услышал слов, но его охватило непонятное очарование самих звуков.

Проводив ее до дверей квартиры, Зенон намеревался уйти.

— Вы будете сегодня на сеансе Блаватской?

— Я, собственно говоря, обещал, но, но...

— Но вы придете, прошу вас об этом, — повелительно шепнула она, прощаясь.

Очутившись в своей квартире, он машинально зажег свет, сел за письменный стол и застыл над начатой сценой из мистерии. Он снова переживал эту неожиданную встречу с Дэзи, вспоминал каждую мелочь, воспроизводил в памяти каждый ее взгляд и каждое слово, мысленно всматриваясь во все с величайшим вниманием. И все это показалось ему до того странным, что бурная волна беспокойства залила его сердце, окончательно выведя его из равновесия.

Он пытался вырваться из заколдованного круга воспоминаний, но очарование, таившееся в них, сковывало его все более тяжкими цепями.

«Она, по-видимому, сглазила меня», — вспомнил он простонародное выражение, и теперь оно уже не показалось ему смешным и наивным, как когда-то, — он почувствовал свою прямо-таки физическую зависимость от Дэзи, непреодолимую власть ее над собой.

«Это какая-то чертовщина!» — подумал он и вдруг отшатнулся и омертвел от ужаса, как будто оказался на краю бездны, которая внезапно перед ним разверзлась.

Кошмарные сцены, виденные когда-то в подземелье, снова ворвались в его мозг и проносились длинной, необыкновенно яркой вереницей. Он ясно видел грустное повелительное лицо Бафомета, сидевшего на троне, и у ног его среди кадильного дыма голову Дэзи.

«Да, это она, теперь я ясно вижу, это она», — думал он, напрягая внимание, чтобы не упустить из виду ни одной мельчайшей подробности. Он наклонился вперед, напряженно всматриваясь, как будто все это происходило здесь перед ним, перед его глазами. Даже то пение, которое когда-то звучало как далекое эхо, теперь он ясно слышал, различая каждое слово, повторяя с невольным пафосом:

Salute, о Satana,

О, ribellione,

О forza vindice

De la ragione!

Sacri a te salgano

Gl’incensi e i voti!

Hai vinto il Geova

De i sacerdoti.

— Salute, о Satana! — шептал он, охваченный священным ужасом, подавленный величием печального лица повелителя, милосердно склонившегося над толпой своих почитателей, которые покорно теснились у его ног. Зенон даже не дрогнул, когда с носилок поднялась нагая фигура, окутанная плащом рыжих волос, и сплелась с Бафометом в любовном объятии.

Кровавая дымка заволокла мистерию восторженного безумия и как бы унесла Бафомета и Дэзи куда-то в пространство, а в подземелье вспыхнул костер, как пламенный куст, в который стали бросать поломанные кресты, церковные облачения и бледные громадные священные символы, подобные умершим солнцам.

Ба завыла протяжно и зловеще.

— Salute, о Satana! Salute! Salute!..

Все могущественнее разносились звуки гимна — казалось, его поет весь мир, охваченный восторгом любви, веры и надежды.


предыдущая глава | Вампир | _ _ _