home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


18

— Барон сказал, что По не пил и вообще смерть наступила не в результате злоупотребления алкоголем, хотя именно так писали в газетах.

С этими словами я примостился на краешке стула в собственной библиотеке; Дюпон сидел напротив.

Честно говоря, я вовсе не хотел выражать удовлетворение Бароновой беседой со Снодграссом; не хотел слишком превозносить способности и дар убеждения Барона. В конце концов, Барон был нашим главным соперником; Барон мешал нам более, чем кто-либо.

— Видели бы вы, мосье Дюпон, как доктор Снодграсс изменился в лице! — воскликнул я неожиданно для себя самого. — Словно Дюпен нанес ему удар в челюсть — ни больше ни меньше! — Я не мог сдержать смеха. — По-моему, Снодграсс, этот фальшивый друг, этот предатель, вполне заслужил подобное обращение.

Вдруг мне пришла в голову не относящаяся к делу мысль, а точнее, нечто вроде праздного вопроса. Есть ли в текстах Эдгара По намеки, что прошлое К. Огюста Дюпена связано с адвокатской практикой — вот о чем я подумал. Мысль оказалась назойливая. Вопрос звенел в висках, не оставлял иного выбора, кроме как отыскать ответ.

— Что еще?

— А? — Я вздрогнул, сообразив, что слишком затянул паузу.

— Что еще вы заметили нынче, сударь? — уточнил Дюпон, отодвигаясь вместе со стулом от письменного стола, заваленного газетами.

Я изложил остальные важные моменты — в частности, сообщил, что в закусочной неизвестно почему находился Генри Герринг, а также дал подробное описание одежды Эдгара По. Я проявил довольно осторожности, чтобы не называть более имени Барона Дюпена, — оно равно резало мой и Дюпонов слух.

— Сначала Нельсон По, потом Герринг! А теперь Снодграсс! — воскликнул я с неприязнью.

— Вы о чем, сударь?

— Все они были на похоронах Эдгара По; предполагается, что они должны его превозносить. Однако Снодграсс называет великого поэта опустившимся пропойцей. Нельсон По не предпринимает никаких действий в защиту доброго имени своего кузена. Генри Герринг появляется в злополучной закусочной прежде, чем Снодграсс за ним посылает, но лишь за тем, чтобы отправить своего племянника одного в больницу.

Дюпон потер подбородок, поцокал языком и вместе со стулом развернулся ко мне спиной.


Приблизительно в это время в моем мозгу начала формироваться, а затем и требовать внимания следующая мысль: Дюпон поощряет меня шпионить главным образом для того, чтобы я не путался под ногами. После приведенного выше разговора, который заметно усилил мою тревогу, я лишь периодически докладывал Дюпону о своих последних изысканиях; доклады, как правило, принимались с небрежным безразличием. Порой я возвращался поздно, когда Дюпон уже спал; в таких случаях я в сжатой форме, однако ничего не упуская, излагал для него сведения на бумаге. Дюпоново бездействие при обнаружении Бонжур в библиотеке; бездействие необъяснимое и окрашенное презрением; бездействие, повлекшее непристойную сцену и серьезную размолвку между мной и Хэтти, не находило оправданий с моей стороны. Полагаю, от Дюпона не укрылось мое охлаждение к нему, хотя он и не подавал виду.

Однажды за завтраком я сказал:

— Вот подумываю, не написать ли письмо в печатный орган нью-йоркского Общества трезвости. Они заявили, будто Эдгар По скончался от пьянства, а это ложь. Пусть представят имена своих так называемых свидетелей, а не могут — так нечего и клеветать.

Дюпон долго молчал, наконец возвел на меня затуманенный рассеянностью взгляд.

— Что вы думаете о статье в печатном органе Общества трезвости? Что вы думаете, мосье Дюпон?

— Я думаю, что это словосочетание — печатный орган Общества трезвости — говорит само за себя. По официальной версии, их цель — повсеместное сокращение употребления спиртных напитков, но это лицевая сторона. На самом деле они хотят прямо противоположного — стабильного удлинения списка известных людей, погубленных пьянством. Таково условие существования печатного органа; в противном случае читатели усомнятся в его необходимости. К сожалению, Эдгар По невольно упрочил репутацию сего издания.

— То есть вы сомневаетесь в подлинности их доказательств?

— Да, сомневаюсь.

Я воспрянул; на миг мне показалось даже, что приятельские отношения с Дюпоном полностью восстановлены.

— У вас ведь есть что противопоставить нью-йоркским трезвенникам, верно, сударь? Сумеем мы доказать, что По не пил в тот вечер?

— Насколько мне помнится, я не выражал подобной уверенности.

Я не нашелся с ответом — так сильно было потрясение. Не то чтобы Дюпон сделал окончательный вывод, но я испугался, что вот-вот сделает, и притом прямо противоположный недавнему выводу Барона. Захотелось сменить тему или вовсе прекратить разговор.

— На самом деле, — продолжал Дюпон, готовый подтвердить мои опасения, — Эдгар По почти наверняка пил в день выборов.

Я не ослышался? Дюпон и впрямь проделал такой путь, в прямом и в переносном смысле, с единственной целью — надежнее закрепить за великим поэтом репутацию пьяницы?

— А теперь расскажите-ка поподробнее о подписке, которую начал Барон, — распорядился Дюпон.

Я был рад ухватиться за любую тему. Барон Дюпен продолжал поправлять свои дела посредством подписки, организованной им в Балтиморе. В одном из ресторанов, который специализировался на блюдах из устриц, Барон с благосклонностью принял вступительные взносы сразу от целой дюжины энтузиастов. Владелец заведения, недовольный выходками французского подданного, с готовностью изложил мне все сказанное Бароном. «Через две недели, друзья мои, — обещал Барон, — вы впервые услышите правду о смерти Эдгара По!» Однажды он добавил лично для Бонжур: «Дай срок, в Париже узнают о моем успехе; о, что тогда будет!» На слове «будет» Барон замолк — его несытое воображение уже рисовало целую пиршественную залу, двери в которую откроет ему этот пока несостоявшийся успех…


Через несколько дней Барон Дюпен появился в холле своей гостиницы с весьма мрачным выражением лица. Я позднее подкупил коридорного и узнал причину расстройства Барона. Оказывается, чернокожий Баронов слуга не пришел на его зов. Имел место изрядный переполох, но в конце концов от городских властей сообщили, что юный Ньюман получил вольную. Барон понял, что обманут, и догадался, кем именно. Отреагировал он смехом.

— Чему ты смеешься? — удивилась Бонжур.

— Собственной недальновидности, детка, — отвечал Барон. — Следовало быть умнее. Конечно, Ньюмана освободили.

— Ты хочешь сказать, его Дюпон освободил? Но как ему удалось?

— Ты не знаешь Дюпона. Ничего — это дело наживное.

Рассказ коридорного вызвал у меня недобрую улыбку.

По Дюпонову указанию днем раньше я выяснил имя владельца Ньюмана. Этот человек погряз в долгах и срочно нуждался в денежных средствах, поэтому-то он и сдал своего раба Барону на неопределенный срок. Про обещание Барона купить Ньюману свободу он и не слыхивал. Вдобавок он пребывал в уверенности, что Ньюман служит «в небольшой семье»; истинное положение дел крайне возмутило его. Впрочем, ярость, как бы она ни была сильна, не подвигла злосчастного должника гордо отвергнуть выписанный мной чек в уплату за свободу молодого негра. Мне как адвокату нередко случалось иметь дело с должниками; я всегда вел себя так, чтобы не задеть их и без меня уязвленного самолюбия и учесть их нужды.

Я лично препроводил юношу на вокзал и посадил в поезд до Бостона. Закон штата Мэриленд гласит: освобожденный раб должен немедленно покинуть территорию штата, дабы не влиять разлагающе на других чернокожих, оставшихся рабами. По дороге на вокзал Ньюман светился от счастья и в то же время едва сдерживал дрожь; ему все казалось, что земля разверзнется у нас под ногами прежде, чем он окажется за пределами штата. По правде говоря, у Ньюмана были веские основания бояться. До вокзала оставались считанные ярды, когда за нашими спинами раздался грохот, мигом очистивший мостовую от всех пешеходов, включая нас.

Приближались три омнибуса с чернокожими мужчинами, женщинами и детьми. За омнибусами ехали несколько конных. Одного, высокого и седого, я узнал — то был Хоуп Слэттер, самый влиятельный в Балтиморе работорговец. Балтиморские работорговцы обыкновенно держали чернокожих, приобретенных у перекупщиков, запертыми в специальных помещениях (как правило, флигелях собственных домов) до тех пор, пока невольников не набиралось достаточно, чтобы «не гонять порожняком» судно и окупить расходы по доставке «товара» в Новый Орлеан, этот перевалочный пункт, откуда чернокожие отправлялись на плантации. Теперь Слэттер со своими помощниками держал путь в порт. В каждом омнибусе было около дюжины невольников.

Почти вплотную к омнибусам держались другие чернокожие. В надежде на последнее прикосновение они тянули к окнам руки, то и дело переходили на бег, чтобы успеть сказать любимым людям самое важное. Я затруднялся определить, где больше рыдали — в омнибусах или на улице. Особенно выделялся высокий женский голос — невидимая снаружи негритянка громко жаловалась неизвестно кому (а скорее, всякому, кто мог ее услышать) на Слэттера: хозяин, дескать, продал ее на условии, что она не будет разлучена с семьей, а Слэттер условие не выполнил.

Напрасно я поторапливал Ньюмана — душераздирающая сцена, быть может, последняя, коей он стал свидетелем, словно парализовала его. Между тем медлить было опасно. Работорговец и его помощники держали кнуты наготове в качестве предупреждения всякому, кто словами или действиями вздумает препятствовать зловещей процессии. Какой-то чернокожий подтянулся на руках к самому окну и повис так, выкрикивая имя своей жены. Женщина пробиралась к мужу, расталкивая пассажиров. Слэттер это заметил и в мгновение ока подскочил к омнибусу.

— А ну прекрати! — велел он негру.

Негр проигнорировал угрозу — жена как раз добралась до него, он тянул руки, чтобы ее обнять.

Тогда в руках Слэттера явилась трость с ремешком, надежно закрепленным на запястье. Этой тростью работорговец ударил негра по спине, затем по животу. Бедняга остался корчиться в пыли.

— Так-то, пес! Проваливай, пока я полицию не вызвал! А то пожалеешь, что на свет родился!

Объезжая на лошади упавшего негра, Слэттер поднял взгляд и увидел нас с Ньюманом. Впрочем, я его мало интересовал — все внимание сосредоточилось на моем чернокожем спутнике.

— А это еще кто? — мрачно вопросил Слэттер, приблизившись и глядя на нас с высоты седла. Трость его указывала Ньюману в грудь.

Губы юноши задрожали; он попытался заговорить, но не издал ни звука. Я надеялся, что Слэттер сейчас отстанет, продолжит свое гнусное занятие, но не тут-то было.

Трость переместилась выше, ко рту Ньюмана, затем обвела всю его фигуру. Со стороны могло показаться, будто Слэттер читает лекцию в медицинском колледже.

— Неплохой товар. Рот здоровый, зубы хорошие, переломов не было — по крайней мере на беглый взгляд. Из него выйдет толковый кучер или лакей — конечно, если вымуштровать как полагается. — Следующая реплика была адресована мне. — Могу продать вашего красавца минимум за шестьсот долларов. Разумеется, за комиссионные. Как вам предложение, приятель?

— Этот человек мне не принадлежит, — отвечал я. — И не продается.

— Уж не прижили ли вы его от какой-нибудь мулатки? — съязвил Слэттер.

— Меня зовут Квентин Кларк, я адвокат, уроженец Балтимора. А этот юноша освобожден от уз рабства.

— Босс, я свободный человек, — пролепетал Ньюман.

— Неужели? — раздумчиво переспросил Слэттер, разворачивая лошадь и пристальнее глядя на Ньюмана. — В таком случае покажи купчую.

При этих словах Ньюман, только утром получивший все необходимые документы, задрожал и попятился.

— Ну же, давай показывай! — Слэттер ткнул юношу тростью в плечо.

— Оставьте его в покое! — крикнул я. — Я лично выкупил его. Этот человек свободнее вас, мистер Слэттер, ибо знает, каково быть рабом.

Слэттер хотел сильнее ударить Ньюмана в плечо и ударил бы, если бы я не блокировал его оружие малаккой.

— Вот вы, мистер Слэттер, требуете документы у моего спутника. А что вы скажете, если власти проверят рабов в ваших омнибусах? Вы можете поручиться, что все они продаются в соответствии с условиями прежних хозяев?

Слэттер одарил меня мрачной усмешкой, с глумливой учтивостью убрал трость, ни слова более не говоря, пришпорил лошадь и поскакал догонять скорбную процессию, которая успела изрядно продвинуться к порту. Ньюман едва дышал от страха.

— Почему ты не предъявил документы? — набросился я на беднягу. — Они при тебе? Ты не потерял их?

Ньюман указал на собственную голову, точнее, на потрепанную шляпу — документы были зашиты в поля. А затем поведал о любимом трюке работорговцев — потребовать документы об освобождении и порвать их на глазах у доверчивого негра. Множество чернокожих, едва освободившись, попадали в лапы работорговцев и продавались в другие штаты, подальше от свидетелей освобождения, чтобы уже навсегда остаться рабами.


предыдущая глава | Тень Эдгара По | cледующая глава