home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


28

И снова сознание погрузилось во тьму. Бог весть через сколько времени я вскочил, одолеваемый мучительной жаждой. Горло горело изнутри. Я моргал и щурился, но ничего не видел. Уверенность, что меня ослепили, сменялась надеждой, что я всего-навсего нахожусь в очень темном помещении. И вдруг замаячила зажженная лампа, и детский голосок произнес над самым ухом:

— Он очнулся.

Тогда я разглядел миску с водой и потянулся к ней, но другой голосок отрезал:

— Эта вода для рук.

Действительно, я сильно повредил руку на кладбище.

— Вот вода, пейте.

Круг тусклого света явил двух девочек. Бледные их лица казались зеленоватыми. «Эльфы, как есть эльфы», — подумал я, косясь на полосатые чулки. Газовая лампа разгорелась, и я увидел в руках у одной из девочек стакан с водой. Девочка терпеливо ждала, пока я его возьму; взгляд лучился неземным состраданием. Я жадно выпил воду.

— Где я нахо… — начал было я, но осекся, как бы напоровшись на зловещую табличку. Теперь я разглядел, что гравировка еще не готова, надпись лишь нанесена на поверхность металла. Я прочел ее целиком: «HIC TANDEM FELICIS CONDUNTUR RELIQUAE EDGAR ALLAN POE». Ниже значилось: «OBIT OCT. VII 1849»[26].

С благодарностью обернулся я к детям. Обе девочки вдруг показались ангелами-хранителями.

— Вы не боитесь меня?

— Ни капельки, — отвечала та, что дала мне воды. — Мы беспокоились за вас, мистер. Вы были такой страшный, когда папа привел вас в дом!

Впервые за много месяцев я вздохнул с облегчением. Меня, оказывается, переодели в чистое; я сидел на широкой доске, закрепленной на двух стульях.

— К сожалению, мистер Кларк, в доме, где живут шестеро детей По и один новорожденный младенец По, редко когда найдется свободная кровать.

Слова принадлежали моему спасителю — только это был не Эдгар, а Нельсон По. Со дня нашей последней встречи он сильно изменился — похудел и отпустил усы, за счет чего на первый взгляд мог показаться точной копией своего кузена.

— Джозефина, Гарриэт, бегом спать, — скомандовал Нельсон По, смерив дочерей строгим взглядом. Девочки медлили уходить.

— Вы мне очень помогли, — шепнул я. — А теперь делайте, как велит папа.

Бесшумно они покинули комнату.

— Почему я здесь, мистер По?

— Погодите, скоро вы сможете сами ответить на этот вопрос, — уверенно сказал Нельсон, садясь подле меня.

Оказалось, ему сообщили, что некто пытался извлечь из могилы гроб Эдгара По; несмотря на позднее время, Нельсон нанял экипаж и поспешил на кладбище. Из-за разрушений, принесенных потопом, кучер выбрал кружной путь — по Эмити-стрит. Нельсон По услышал крики из дома, некогда занимаемого Марией Клемм; именно в этом доме пятнадцать лет назад жил и Эдгар По.

Совпадение показалось Нельсону зловещим; он направил кучера к дому миссис Клемм. Там он вышел из экипажа и стал искать причину суматохи, однако, помня о бесчинстве на кладбище, предусмотрительно велел кучеру развернуться, чтобы сэкономить время. И вот, пока кучер поворачивал лошадь, я выскочил на улицу, спугнутый женскими криками и кочергой, и едва не угодил под колеса. Лошадь неминуемо затоптала бы меня, если бы не Нельсон. На тротуаре я лишился чувств.

Втаскивая меня в экипаж, Нельсон заметил глину на тюремной робе и пришел к выводу о связи кладбищенских событий с моим присутствием на Эмити-стрит.

Поскольку я никак не реагировал, Нельсон продолжил рассказ:

— Я сразу отвез вас к себе домой, мистер Кларк, и вместе с посыльным мы соорудили для вас это ложе. Посыльного я отправил за врачом — он живет на соседней улице. Врач ушел совсем недавно. Моя жена молится о возвращении ваших сил. Выходит, это вы были нынче ночью на Вестминстерском кладбище? Отвечайте, сэр!

— Что это? — спросил я, указав на эскиз гравировки. На полке, среди других эскизов и книг, он казался безобидным; и тем не менее именно эта надпись, выхваченная лучом как бы из тьмы моего обморока, была повинна в смертной тоске и клаустрофобическом ужасе, что владели мной целый бесконечный миг.

— Это работа гравера; я нанял его, чтобы поставить приличный памятник на могиле моего кузена. Пожалуй, сейчас не время для таких разговоров. Вы слишком устали, мистер Кларк.

— Хватит сонного забвения! — Действительно, сон освежил меня, но имелось и другое обстоятельство. Пусть Нельсон По не вполне доверял мне, а я — ему, все же он приютил меня, а его дети окружили заботой. Я был в безопасности. — Мистер По, я крайне признателен вам и вашей семье; ваша помощь неоценима. Однако, боюсь, мне известно больше, чем вы думаете. Вы говорили и мне, и полицейским, что Эдгар По был вам не только родственником, но и другом. А я вот выяснил, как он о вас отзывался.

— И как же?

— Он называл вас злейшим из своих врагов!

Нельсон нахмурился, пощупал усы и кивнул в знак согласия.

— Это правда. Я хочу сказать, Эдгар частенько грешил комментариями подобного сорта. Пощады не было ни мне, ни другим близким людям.

— Допустим, но что-то ведь заставляло Эдгара По произносить такие слова.

— Конкретно эта фраза относится ко времени, когда Эдгар покорил сердечко малышки Вирджинии. Как вам известно, я женат на единокровной старшей сестре Вирджинии По. В убеждении, что моя тринадцатилетняя свояченица слишком юна для замужества, я предложил ей переехать к нам. Я хотел дать ей образование и ввести в балтиморское общество. Эдгар усмотрел в этом жестокую обиду. Заявил, что и часу не проживет без Вирджинии. Ему казалось, я сплю и вижу, как бы разрушить его счастье, похитить «милую Сисси». Видите ли, мистер Кларк, выражение «стойкость в беде» не про Эдгара.

— А как насчет письма доктору Снодграссу? Как насчет жалобы, что вы не желаете посодействовать в карьере литератора?

— Полагаю, Эдгар числил меня в завистниках к его поэтическому дару, — прямо отвечал Нельсон. — Я сам в юные годы не был чужд изящной словесности; впрочем, для вас это не секрет. Мои литературные опыты не снискали славы. Вот Эдгар и заключил, будто мне не дает покоя внимание к его стихам — даром что отзывы были как хвалебные, так и ругательные.

— Так он ошибался?

— Насчет зависти? Не совсем. Я никогда не считал себя ровней Эдгару. Если я и завидовал, то не популярности Эдгара в литературных кругах, а искре гениальности, которой отмечены его стихи, да легкости, с какой слова ложились у него на бумагу. Сам я, как ни бился над каждым словом, не мог достичь такого уровня.

— Но почему вы не дали полицейским расследовать причины смерти вашего кузена? Это непростительно, мистер По! — с твердостью объявил я человеку, который спас мне жизнь и приютил в своем доме.

— Вот, значит, в каком свете вам это видится! — тем же спокойным тоном продолжал Нельсон. — Впрочем, причина понятна. Это Уайт заартачился, еще до вашего прихода объявил, что никакого расследования не надо. Балтиморская полиция привыкла закрывать глаза на преступность в нашем городе, особенно если речь идет о приезжих. Мне частенько случается защищать мелких хулиганов, и знали бы вы, сколь много в каждом деле зависит от расположения полицейских. Поймите, я не мог спорить с Уайтом — я бы все равно ничего не добился, только отношения бы испортил. Уайт привык примерно наказывать всякого, кто вздумает явить миру истинный уровень балтиморской преступности; именно поэтому я сразу пресек ваши попытки требовать дальнейшего расследования — для вашего же блага. Порой мне кажется, мы недалеко ушли от времен охоты на ведьм; в тот период преступления замечались стражами порядка лишь тогда, когда это не противоречило интересам обвинителей. — Нельсон поднялся и шагнул к двери. — С нашей первой встречи вы считаете меня врагом Эдгара. Следуйте за мной, мистер Кларк.

Мы прошли в библиотеку, где целые полки были отведены под книги и периодические издания с произведениями Эдгара По. Коллекция почти равнялась моей собственной. Я принялся доставать томики и журналы, пролистывать, читать оглавления.

От Нельсона не укрылась моя сконфуженность — кто бы мог заподозрить в нем такое благоговение перед творчеством кузена!

— В последние годы я злился на Эдгара, — с улыбкой пояснил Нельсон. — Злился даже, когда он отошел в лучший мир. Моя злость была вызвана непрестанным чувством превосходства, которое Эдгар питал ко мне и даже не трудился скрывать. Он считал, что я сам уничтожил в себе поэта. Иными словами, его многолетняя ненависть не была для меня тайной! Но сам я ненависти к Эдгару не испытывал, хоть и не сразу об этом догадался. А потом меня будто осенило: Эдгара нельзя мерить общей меркой. В отличие от обыкновенных людей он выражал себя через литературные произведения; в них жила его душа, а не в его поступках, и уж тем более не в письмах, которые могли быть составлены под влиянием гнева; точно так же, повинуясь минутному настроению, Эдгар бросался досадными комментариями. Его искусство изначально не рассчитано на массового читателя; глупо искать в нем принципы или мораль. Оно — лишь форма существования моего кузена; единственная истинная форма.

Нельсон сидел в кресле на колесиках; он развернулся вместе с креслом, чтобы взять с полки «Гротески и арабески», и вдруг уголок его рта дернулся в той же гримасе, что была одной из отличительных черт Эдгара По. Чтобы скрыть потрясение этим сходством, я уткнулся в апрельский номер «Грэхема» за 1841 год — тот самый номер, где впервые появилась история о Дюпене, «Убийство на улице Морг». Я держал журнал с благоговением и думал о своей собственной коллекции, о милой «Глен-Элизе», где, конечно же, царит сейчас разорение после полицейских обысков, имевших цель вещественно доказать мою преступную одержимость Эдгаром По.

— Известно вам, что за первый рассказ о Дюпене мой кузен получил всего пятьдесят шесть долларов? — спросил Нельсон, заметив дату на журнальной обложке. — С тех пор как Эдгар скончался, пресса только и делает, что поливает его грязью. А этот бесстыжий Грисвольд, так называемый биограф! Какой только напраслины не возвел он на моего кузена! А ведь и я ношу фамилию По; учитывайте это, мистер Кларк! Моя жена, мои дети — тоже По; дочери выйдут замуж, а сыновья передадут фамилию моим внукам. Я — По, мистер Кларк. В последние месяцы я прочел и перечел практически все произведения Эдгара, и знаете что я вам скажу? С каждой новой страницей я ощущал, как крепнет наша связь — близость не только по крови, но и по духу, когда кажется, что Эдгар говорил моими словами, или нет — что у нас с ними были одни и те же слова, только он выпустил свои в мир, а мои — такие же! — остались биться в сердце. — После столь поэтичного пассажа особенно неожиданно и буднично прозвучал вопрос: — Вы встречались с Эдгаром лично, мистер Кларк?

— Нет.

— Это хорошо! — Заметив мое недоумение, Нельсон пояснил: — Я хотел сказать, хорошо в сложившихся обстоятельствах. Ищите душу Эдгара в написанных им словах. Его редкостный гений слишком велик для журнальных публикаций; неудивительно, что Эдгар всюду видел врагов, что не сомневался — со временем врагами станут даже друзья и родственники. Он воспринимал мир как враждебную стихию, беспрестанно тревожился и подозревал всех и каждого — потому, что для мира характерна предубежденность против смелых шагов в литературе, — говорю по собственному юношескому опыту. Жизнь Эдгара была целым рядом экспериментов над собственной природой; так-то, мистер Кларк. В результате он слишком отдалился от суеты нашего мира — зато приблизился к идеалу в литературе. Мы не можем судить об Эдгаре По как о человеке, но можем приобщиться к его гениальности через его произведения. Именно поэтому он оставался недооцененным при жизни; его читали, но не понимали. Это и ко мне относится, и к вам, да и ко всем. — Нельсон помолчал. — Вам уже лучше, мистер Кларк?

Действительно, голова прояснилась, дикие порывы оставили меня в покое. Выходки на кладбище и в доме Марии Клемм казались теперь обрывками дурного сновидения или эпизодами, никому не интересными за давностью лет. Я слегка покраснел, вспомнив, в каком состоянии был обнаружен Нельсоном.

— Да, мне лучше, спасибо. Боюсь, на Эмити-стрит я вел себя неадекватно.

— Едва ли, мистер Кларк, — усмехнулся Нельсон, — стоит винить себя за мысли и поступки, продиктованные ядом.

— О чем вы, мистер По?

— Врач заключил, что вы получили дозу яда. На вашем нёбе он обнаружил следы белого порошка, которые оказались умело составленной смесью нескольких химических веществ. Не волнуйтесь. Врач уверен, что воздействие яда уже кончилось, да и доза была несмертельная.

— Но кто же… — Ответ показался столь очевидным, что я осекся на полуслове. Конечно, тюремные охранники — они ведь наливали мне воду в кружку. Офицер Уайт, взбешенный моим «запирательством», дал это распоряжение, чтобы вызвать у меня помутнение рассудка и вытянуть более-менее приемлемое признание вины! Да и Нельсон только что сообщил о желании Уайта замять дело Эдгара По. Уайт продолжал бы травить меня, пока я не сознался бы, или не умер, или в помрачении ума не наложил на себя руки. Я спасся по счастливой случайности!

О, теперь вполне объяснились мои неистовства после побега; теперь понятно, почему меня одолевали и преследовали столь дикие помыслы. Это же надо — разрыть могилу По, вломиться, подобно разбойнику, в дом, где он жил много лет назад! Маньяк разжал хватку, соскользнул с закорок; я выпрямился, расправил плечи, постиг случившееся ясным и трезвым умом.

Нельсон вдруг забеспокоился, занервничал.

— Не хотите ли еще поспать, мистер Кларк?

— Мальчик, о котором вы упоминали, — тот, что помогал меня тащить и бегал за доктором, — где он? — с внезапным подозрением спросил я. В доме были только дети самого Нельсона.

Нельсон замялся. Теперь ясно слышались новые звуки; отчетливые, они нарастали и приближались. Цокот лошадиных копыт по лужам, скрип колес, плеск дождевой воды.

Нельсон по-птичьи повел головой.

— Мистер Кларк, я адвокат. Вы сбежали из тюрьмы; доложив полиции о вашем местонахождении, я лишь исполнил долг человека, профессионально связанного с законом. Согласитесь, я не мог поступить иначе. В то же время я полагаю вас единственным из людей, кто способен защитить память моего несчастного родича и отстоять мое доброе имя. Я почту за честь, если вы позволите мне быть вашим адвокатом.

Я застыл в изумлении.

— Вспомните, мистер Кларк, вы ведь тоже выступали в суде. На моем месте и вы исполнили бы свой долг.

Нельсон медленно приблизился к двери, явно намереваясь задерживать меня, все еще слабого и измученного, до прихода полиции.

— Надеюсь, вы не сочтете меня слишком строгим отцом, мистер Кларк, — вдруг сказал Нельсон, — если я оставлю вас и пойду проверю, спят ли дети.

— Понимаю, мистер По, — с благодарностью кивнул я.

Едва Нельсон шагнул в холл, откуда вела лестница на второй этаж, как я бросился прочь из библиотеки.

— Да хранит вас Бог! — донеслось вслед.


Миссия была ясна — найти Огюста Дюпона, ибо лишь Дюпон сумеет представить неоспоримые доказательства моей невиновности. Бонжур клялась, что не причинила ему вреда; одна только мысль о том, что Дюпон совсем рядом, внушала мне ощущение собственной непобедимости и заставляла живее передвигаться по затопленным балтиморским улицам. «Быть может, — прикидывал я, — великий аналитик уже начал расследовать дело о выстрелах в лектории; быть может, тем роковым вечером он пришел туда, он, оставаясь неузнанным, все видел и загодя стал готовиться к трудностям, которые, он знал, неминуемо последуют за этим событием».

Но важнее, чем оправдаться перед светом, мне казалось оправдаться перед милой Хэтти — ведь она оставалась моим другом, пока я, изгой и, по всеобщему мнению, преступник, томился в тюрьме. Возможно, кто-то сочтет желание нелепым, трату времени — бессмысленной, когда на горизонте моей жизни маячил эшафот, а Хэтти намеревалась выйти за другого; и все-таки я решил во что бы то ни стало доказать ей свою невиновность.

В последние дни мне не удавалось толком просохнуть; в ушах, бронхах и легких, да и во всех органах словно бы хлюпала вода — результат побега через канализационную трубу, кладбищенского бесчинства и эскапады по предательским улицам родного города. Атлантика как будто взломала берега и устремилась к Тихому океану в неистовом желании слить с ним свои воды. Я отыскал Эдвина, и он добыл для меня сухое белье и поношенный костюм. Вместе мы решили, что прятаться мне лучше всего в пустующем пакгаузе, принадлежавшем когда-то отцовской фирме, — я проник туда через плохо закрепленную дверь, о дефекте которой помнил с давних пор.

— Спасибо тебе, Эдвин. Твоя помощь неоценима, однако больше я не желаю рисковать твоей безопасностью. Я и без того навлек достаточно бед на близких людей.

— Вы делали то, во что верили, — отвечал Эдвин. — Вы жизнь этому посвятили. Мистер Эдди мертв. Барон смертельно ранен. Ваш друг исчез. Да и прочим досталось на орехи. Хотя бы вы должны в живых остаться, а то и правду рассказать некому будет.

— Нельзя, Эдвин, чтобы тебя заподозрили в помощи беглому преступнику; будь осторожен.

Я не попусту волновался — всякий свободный негр, обвиненный в более-менее значительном правонарушении, наказывался у нас жесточайшим, с точки зрения человека, уже вкусившего свободы, способом — беднягу снова делали рабом.

— Мне к опасностям не привыкать, мистер Кларк; где это видано, чтоб лесной житель да филина боялся? — Эдвин хохотнул. — Вдобавок, насколько мне известно, даже в Балтиморе не предосудительно одевать нагих. Ну как вам в этих обносках? Ночь перекантоваться сможете?

Итак, Эдвин не отказался от меня — регулярно приходил в пакгауз, приносил поесть. Мне очень хотелось видеть Хэтти, но я воздерживался от визита, чтобы не подвергать опасности ее репутацию. От своего убежища я тоже не удалялся — возле «Глен-Элизы» наверняка дежурили полицейские. При мне был апрельский «Грэхем» 1841 года, бессознательно прихваченный из библиотеки Нельсона По — тот самый номер, где впервые появился рассказ «Убийство на улице Морг», представивший миру великого Дюпена. Я не расставался с журналом; я видел в нем талисман; без конца перечитывал рассказ и гадал, насколько продвинулся Дюпон в расследовании обстоятельств ранения Барона. За неимением других книг я стал читать прочие публикации, даром что журнал был десятилетней давности.

Как-то Эдвин застал меня ошеломленно глядящим на журнальную страницу.

— Как вы себя чувствуете, мистер Кларк?

Я не отрывался от журнала; я читал и перечитывал статью. Говорить я тогда не мог, и сейчас не представляю, в каких выражениях описывать свое открытие — правду о Дюпоне (или Дюпене). Как видите, потрясение до сих пор остается потрясением; я не адаптировался к нему, слова мне изменяют. Проще говоря, я понял: Дюпон — вовсе не прототип Дюпена.


Прочитав несколько раз лекцию Барона и убедившись, что запомнил ее слово в слово, я швырнул листки, исписанные убористым почерком, в камин, который помещался в холле между мужским и женским отделениями. Разумеется, в ранении Барона я не был повинен — зато уничтожил его труд. Хранить лекцию было нельзя — в случае обнаружения она послужила бы веской уликой против меня.

Не скажу, что версия Барона была неубедительна. Напротив, весьма убедительна, хотя и лжива — в то время как По писал только правду, не смущаясь тем, что поверить ему готовы немногие. На Бароновой теории я остановлюсь позже, а пока прошу заметить: Барон хотел использовать лекцию как повод провозгласить себя прототипом Дюпена.

вал у вашего покорного слуги — так же как и сами сюжеты, к слову, правдивые… Ведь Дюпен именно этим и занимается — раскрывает истину. Фигляры и мошенники, лорды и короли прячут истину — Дюпен находит ее. Дюпену она известна. Дюпен говорит о ней. Однако, друзья мои, полагаю, для вас не тайна, что глашатай истины неминуемо объявляется безумцем; что его в лучшем случае игнорируют, а в худшем — убивают. Вот мы с вами и приблизились к разгадке, вот и заглянули за край…» — воображаю, как Барон встряхивает шевелюрой, делает скорбную мину; возможно, из уголка глаза катится по щеке скупая слеза — «… за край могилы, друзья мои, заглянули мы с вами, ибо Эдгар По не сам покинул нас. О нет, смерть его была насильственной…»

Так вот, Эдвин застал меня в пустом пакгаузе, в луче света, над апрельским «Грэхемом», где впервые появился знаменитый Дюпен. «Повезло же “Грэхему”, что По работал у них именно в то время, — думал я. — По внес огромную лепту в журнал не только как автор, но и как редактор». И тут я вдруг замер, перестал листать. Подвинулся ближе к свету. Журнал был раскрыт вовсе не на искомой странице.

Ах, в том же самом номере, подарившем читателям рассказ «Убийство на улице Морг»; в том же самом апрельском номере 1841 года редактор — то есть Эдгар По — поместил рецензию на книгу «Портреты знаменитых современников»[27]. Название говорит само за себя. Первой мое внимание привлекла Жорж Санд, прославленная романистка. В памяти всплыло ее настоящее имя, вычитанное, вероятно, из какой-то давней статьи, — Амандина-Аврора-Люсиль Дюпен. Это уж потом, чтобы свободно печататься, она взяла мужской псевдоним. В рецензии Эдгар По приводил анекдот об обыкновении Санд одеваться в мужской фрак и курить сигары.

А потом я наткнулся на фамилию Ламартин. Возможно, для вас она в новинку — в Америке немногие знают парижского поэта и философа. Но слушайте дальше. Я перелистнул несколько страниц, быстро нашел «Убийство на улице Морг», этот первый в мире рассказ о логическом мышлении: «…пока мы не поравнялись с переулком, который носит имя Ламартина и вымощен на новый лад — плотно пригнанными плитками, уложенными в шахматном порядке». Каково? Простое совпадение или непростое? Почему имя выдающегося французского писателя упомянуто Эдгаром По сразу и в рассказе, и в рецензии — и под одной журнальной обложкой? Однако это не все. Продолжим чтение рассказа «Убийство на улице Морг»; доберемся до перечисления свидетелей. Итак:

«Поль Дюма, врач, показывает, что утром, едва рассвело, его позвали освидетельствовать тела убитых женщин».

Разве не вызывает этот Дюма в нашей памяти Александра Дюма, изобретательного автора авантюрных романов? Читаем далее:

«Изидор Мюзе, жандарм, показывает, что за ним пришли около трех утра».

Правильно — слегка измененная фамилия позаимствована у Альфреда де Мюссе, французского поэта, возлюбленного самой Жорж Санд. Полагаю, читатель уже догадался, куда я клоню, какое заключение на подходе. Но тогда, в пустом пакгаузе, я едва не лишился рассудка — настолько неожиданно было прозрение. Я почти различал в гулкой тишине смешок Эдгара По, довольного своей проделкой. Действительно, аллегория на состояние современной французской литературы удалась! Однако ссылки на Жорж Санд (то есть Аврору Дюпен), Ламартина, Мюссе и Дюма являются лишь самыми заметными в сплетении скрытых аллюзий, понятных лишь эрудитам.

А если По преследовал именно эту цель (в чем я теперь не сомневался), значит, и прототипа у его персонажа не было. Ни Огюст Дюпон, ни Барон Клод Дюпен не могут претендовать на это звание, ибо литературный Дюпен есть плод писательской фантазии с чертами разных персонажей. От этого открытия ваш покорный слуга так расхрабрился, что предпринял вылазку к ближайшей книжной лавке и украл несколько книг, из коих почерпнул дополнительные сведения: например, что у Жорж Санд был брат, который умер в младенчестве, а звали его — правильно, Огюст. Огюст Дюпен. Знал ли об этом По? Какой посыл приготовил он своим читателям? Не воскресил ли маленького мальчика в теле гениального аналитика, противостоящего смерти и жестокости? Быть может, По думал о своем собственном брате, Уильяме Генри, с которым его разлучили в раннем детстве?

Я лихорадочно читал дальше. Каждая подробность приобрела новый смысл; в частности, описание жилища и привычек К. Огюста Дюпена:

«Наше уединение было полным. Мы никого не хотели видеть. Я скрыл от друзей свой новый адрес, а Дюпен давно порвал с Парижем, да и Париж не вспоминал о нем. Мы жили только в себе и для себя».

Что это, если не прозрачнейший намек: гений логического мышления существует только в воображении поэта? На ум пришел отрывок из газетной статьи — той самой, которую Джон Бенсон передал мне через библиотекаря:

От «преданной читательницы» в наше издание поступила следующая информация: Эдгар А. По, эсквайр, литератор одаренный и непредсказуемый, «списал» своего персонажа, гениального Огюста Дюпена, с реального человека, носящего похожее имя и славящегося мощным аналитическим умом. Сей почтенный джентльмен широко известен в Париже…

Как мог я клюнуть на столь грубую наживку? Как усмотрел руководство к действию в столь расплывчатых клише? Как не заметил взбалмошности в столь бульварном стиле? Кто она, эта «преданная читательница»? Какое отношение имела к Эдгару По? С чего я решил, будто она достойна доверия? Да есть ли она вообще? О, как я тщетно ждал ответа на каждый вопрос из прошлого, а тем временем настоящее объяло мой разум дьявольски черными крылами. В ушах раздавался голос: «Дюпон — всего лишь мошенник, По мертв, и ты тоже умрешь, ты взойдешь на эшафот, будешь вздернут — за то, что желал большего, чем было тебе дано».

Дюпон растаял как дым; Дюпона не вернуть.

— Кларк, вам плохо? Может, к доктору вас проводить?

Это Эдвин тормошил меня, старался стряхнуть тяжкий транс.

— Эдвин, Эдвин! Я почти мертв! — выдохнул я, не смутившись нелепостью формулировки.


Мне давно следовало отвлечься от собственных злоключений и рассказать подробнее о трагедии, которая, собственно, и запустила цепочку драматических событий. Я имею в виду смерть Эдгара По. На протяжении нескольких глав я ссылался на лекцию Барона, и дальнейшие ссылки, без раскрытия сути, были бы с моей стороны неуважением к читателю. Как я уже говорил, в память мою врезалось каждое слово записок Барона. Фамилия Рейнольдс будет, несомненно, отдаваться в наших ушах похоронным звоном всякий раз при воспоминании об Эдгаре По, ибо то было его прощальное слово, напутствие нам. Он мог бы также добавить: «Вот, Бог и Отец мой, взгляни, как я умираю. Взгляните, друзья и родичи, остающиеся покуда в юдоли скорбей. Взгляните и узнайте, кто тому виной…»

Мне искренне жаль, что Барон так и не поведал миру свою версию смерти По, пусть даже губительную для истины. Ибо теперь читатель не получит полной картины — не увидит Барона, расхаживающего по сцене, как некогда, в лучшие времена, — по залу суда. Вообразите, как Барон, сверкнув безупречными зубами, простирает руки к аудитории и объявляет, что раскрыл тайну:


предыдущая глава | Тень Эдгара По | cледующая глава