home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


30

«Грэхем» десятилетней давности повлиял на мою душу куда пагубнее, чем тюремный яд; во всяком случае, через три дня после прочтения статьи о французских писателях я предстал Эдвину в состоянии совершенно помраченном; оборванный, перепачканный, выхваченный Нельсоном По практически из-под колес экипажа, я и то не был так жалок, ибо теперь отравлены были душа и сердце, а не кровь.

Эдвин заговорил о Дюпоне: мол, хорошо бы разыскать его, он бы мне помог. Но для меня Дюпона не существовало более. Кто он такой? Что в нем проку? Скорее всего Эдгар По ни о каком Дюпоне даже не слыхивал. Истина слишком долго была перевернута с ног на голову. Возможно, сам Дюпон с маниакальной дотошностью, одну за другой, заимствовал черты литературного Дюпена, а не Эдгар По списывал своего персонажа с эксцентричного парижского следователя. Нечего удивляться, почему Дюпон скрывается — он понял, что замахнулся на роль, которая ему не по плечу. Я столько времени провел бок о бок с Дюпоном; как я мог игнорировать его болезненную реакцию на литературу? Дюпон, будь он истинным прототипом Дюпена, должен был бы черпать силы из рассказов о себе самом — ан нет. Наверно, гордость причастностью к выходу Дюпона из скорлупы и отплытию в Штаты заставляла меня непрестанно баюкать собственный разум. О, эта пыль запоздалых озарений; как старается она перетянуть чашу весов самооправдания и как тщетны ее попытки! А если без лирики — я был совсем один.

Наводнение между тем шло на убыль; возле моего убежища все чаще появлялись люди, и Эдвин посоветовал перебраться в другое место — съемную комнату в восточной части Балтимора, в доме, удаленном от оживленных улиц. В назначенное время Эдвин собирался остановить возле пакгауза фургон со свежими газетами — укрывшись среди них, мне надлежало ехать на новую квартиру. Но, сам не свой из-за утраты Дюпона, я проворонил час тайной транспортировки.

По моей просьбе Эдвин приносил произведения Эдгара По. С рассвета до заката сидел я в пустом пакгаузе и читал рассказы о Дюпене, мучимый одним навязчивым вопросом: если Дюпен не имел прототипа, если не существовало человека, чей гений вдохновил Эдгара По на создание Дюпена — почему я с таким жаром поверил в парижского аналитика? И вот я стал сначала переписывать разрозненные фразы из По, а затем, без какой-либо конкретной цели, излагать на бумаге содержание каждого рассказа, слово за словом, как бы переводя По с языка символов на общеупотребительный язык.

Нет, Эдгар По не скомпоновал своего Дюпена, позаимствовав черты знаменитых французов, — Дюпен стал собирательным образом человека как такового. Не знаю, как лучше преподнести читателю это конкретное озарение. В ушах снова и снова звучал голос Нельсона По: «Ищите душу Эдгара в написанных им словах… Он слишком отдалился от суеты нашего мира… Мы не можем судить об Эдгаре По как о человеке, но можем приобщиться к его гениальности через его произведения». Дюпен существовал на самом деле — в рассказах, а правда о Дюпене жила в наших умах. Дюпен находился среди нас; в нас самих; являлся оборотной стороной каждого из нас, точнее, совокупностью этих скрытых «я», и глупо было при поисках руководствоваться сходством имени или биографии; глупо было вообще заниматься поисками. В голове вертелась фраза из «Убийства на улице Морг»: «Мы жили только в себе и для себя…»

Внезапно я вспомнил про Эдвина, фургон и переезд.

— Вы в порядке! — воскликнул Эдвин, беря меня за руку. — А я уже хотел вас по всему городу искать. Снимайте свое пальто, берите вот это, — Эдвин дал мне поношенное серое пальто. — Скорее! Давно пора сматываться! Я и фургон-то нанял нарочно, чтоб вас везти. Живее, мистер Кларк!

— Спасибо тебе, Эдвин. Только, друг, я в новом убежище не задержусь. Мне срочно надо встретиться с одним человеком.

— Где будете встречаться? — нахмурился Эдвин.

— В Вашингтоне. Этого человека зовут Монтор, он — французский посланник. От него я впервые узнал о Дюпоне; он готовил меня к путешествию в Париж.

Я пошел было прочь; Эдвин коснулся моего рукава.

— А вы доверяете этому Монтору, мистер Кларк?

— Нет, не доверяю.


Анри Монтор, французский посланник в Вашингтоне, был крайне обеспокоен — в Париже выступления красных республиканцев и их сторонников приобрели принципиально иной характер. Попросту сделались очень дерзкими — на всех площадях раздается: «Vive la Republique!» Парижане устали от политического застоя — он и впрямь затянулся, уже много месяцев ни волнений, ни переворотов — как тут не затосковать? Похоже, размышлял Монтор, им наскучил Луи Наполеон. Последствия могут быть катастрофическими.

Впрочем, не стоит спешить с выводами. Мосье Монтор сам не в восторге от Луи Наполеона. Не то президент, не то принц; избалованный, самонадеянный субъект, выехавший на дядюшкиной популярности; предпринял уже две глупые попытки узурпировать власть; обе провалились. И все же, как ни плох Луи Наполеон, а Монтору отнюдь не улыбается потеря нынешней должности. И не то чтобы Вашингтон ему так уж по вкусу (еда, например, даже в ресторанах самых фешенебельных отелей какая-то пресная, кукурузные лепешки — и те не с пылу с жару, а так, тепленькие); нет, Монтор дорожит почетом, которым он окружен как эмиссар другой державы.

Все французские газеты, какие только можно достать в Вашингтоне, Монтор прочитывал от первой до последней строчки (если помните, именно на почве французских газет возник его интерес к чудаку-балтиморцу, выискивавшему информацию об Огюсте Дюпоне). Все больше изданий, заметил Монтор, позволяют себе выпады против принца-президента; пусть это лишь безболезненные уколы, но тенденция наводит на мысль. Недавно Наполеон велел префекту и жандармерии закрыть строптивые издания. Почему? Чего именно опасаются он и его советники? На что, по их мнению, решатся революционеры? Какие планы они вынашивают? Франция и так республика! Можно избрать другого президента. Не злоумышляют ли мятежники сперва ослабить положение Наполеона, чтобы внешний враг без риска занял его место? Нет, в разгадывании истинного революционного плана мосье Монтор преуспел не более прочих. Однако события на Елисейских полях волновали его беспрестанно.

Были у мосье Монтора и другие заботы, не столь масштабные. Например, в Балтиморе некто тяжело ранил гражданина Франции. По слухам, потерпевший — скандально известный адвокат, защитник отпетых мерзавцев, фат Клод Дюпен по кличке Барон, который много лет жил в Лондоне. Барон, ха! А чем его баронство подтверждается? Ясно, что этот болван вляпался. Однако он — французский подданный, и Монтору о нем сообщил в письме глава балтиморской полиции.

Впрочем, это случилось несколько недель назад; а в тот вечер Монтор даже не вспомнил о Бароне. Он мечтал выспаться. У мосье Монтора было в жизни две слабости; к чести его следует сказать, что ни одна из них не имела отношения к богатству или власти. Этим мосье Монтор выгодно отличался от прочих посланников своего принца. Итак, Монтор любил предстать в выгодном свете перед незнакомым человеком (на каковую склонность мы уже намекали), а еще он любил спать по много часов кряду.

Однажды Монтор разговорился в читальном зале с молодым балтиморцем, интересовавшимся Огюстом Дюпоном. Имя Дюпона Монтор произносил с придыханием. Правда, он не мог вспомнить, когда последний раз Дюпон явил мощь своего интеллекта — но что с того! Молодой балтиморец был так увлечен — у Монтора язык не повернулся разрушить его иллюзию. С тех пор минуло изрядно времени — месяцев шесть, — и в Монторовой памяти (блажен, чья память коротка!) сохранились лишь смутный образ молодого человека да обрывки их многочисленных бесед. Так было до того вечера, когда Монтор, войдя в свой дом, на мгновение задумался, почему в камине гудит огонь, а в следующее мгновение заметил за своим столом незнакомца.

— Кто?.. Как?.. — Монтор позабыл, что говорят в таких случаях. — Кто вас впустил? Зачем вы здесь?

Ответа не последовало.

— Я сейчас полицию вызову, — пригрозил Монтор. — Кто вы такой? Ваше имя?

— Вы не узнаете меня? — на хорошем французском спросил незваный гость.

Монтор прищурился. В защиту его заметим, что освещение оставляло желать лучшего, а гость с виду походил на бродягу и соответственно внушал оправданные опасения.

— Как же, как же, — зачастил Монтор; он узнал гостя, даром что не помнил имени. — Вы — тот молодой человек из Балтимора… но как вы очутились в моем доме?

— Я заговорил с вашим лакеем по-французски. Сказал, что у нас назначено совещание международного значения, велел возвращаться через два часа и оплатил доставленные неудобства.

— По какому такому праву?.. — Наконец-то! Монтор вспомнил обстоятельства знакомства с молодым человеком. — Конечно! Мы встретились в читальном зале, разговорились о французской прессе. Я еще помогал вам совершенствоваться во французском языке и несколько раз вывел в свет. Вы Квентин, не так ли? Вы искали прототипа Дю…

— Квентин Гобсон Кларк. Вижу, вы меня вспомнили.

— А теперь, мосье… Кларк, — двигатель ума Монтора заработал на бешеных оборотах, — я вынужден просить вас покинуть пределы моего жилища.

Монтору совершенно не хотелось оставлять чужого человека на ночь, пусть они когда-то и общались, пусть и человек этот помнился ему совершенно безобидным. Монтора смутило имя — Квентин Кларк; причем смутило не в связи с воспоминаниями периода читального зала. Нет, это имя в последние недели приобрело новый, зловещий смысл.

Несколько секунд понадобилось, чтобы Монтор сумел произнести хоть какое-то слово — и слово это было «Убийство!».


— Мосье Монтор, — заговорил я, когда он чуть успокоился. — Полагаю, вам все известно о Бароне Дюпене.

— Вы, — начал Монтор, — вы же…

Не слишком скоро французский посланник сумел объяснить, что имя Квентин Кларк называли ему в связи с убийством французского подданного; именно Квентин Кларк был первым и единственным в списке подозреваемых.

— Да. Это обо мне. Только я ни в кого не стрелял. Наоборот, я надеюсь, что вы располагаете информацией, которая поможет вычислить настоящего преступника.

Монтор больше не выказывал желания звать полицию.

— Помогать вам? После того как вы вломились в мой дом, подкупили моего слугу? Зачем вы это сделали?

— Исключительно ради истины. Если поиски предполагают марание рук, я готов.

— Мне сказали, что вы в тюрьме!

— Неужели? А не сообщили заодно, как подмешивали мне яд в воду, чтобы я себя оговорил?

— Не понимаю, куда вы клоните, мосье Кларк! — прошипел Монтор. — Я не имею отношения к грязным методам дознания, вдобавок в глаза не видел этого… этого так называемого барона!

— Его преследовали двое французов; отъявленные негодяи. Полагаю, они исполняли приказ некоей персоны, которая отличается изворотливым умом и дальновидностью. — По заверению Бонжур, их не могли подослать кредиторы; в то же время французы упоминали какой-то «приказ». Ясно, что негодяями руководила отнюдь не жажда наживы. — Мосье Монтор, о перемещениях французских подданных по Америке вы должны знать все.

— Ах, мосье Кларк, неужели, по вашему мнению, я провожу дни в порту, заглядывая в иллюминаторы пароходов? Кстати, полиция наверняка будет вас искать за ваше… за ваше дерзкое, возмутительное вторжение! — Монтор нахмурился, вспомнив, что меня ищут за преступление куда более тяжкое. — Вы очень изменились с нашей первой встречи, мосье Кларк.

Я поднялся из-за стола, окинул Монтора холодным взглядом:

— Полагаю, у вас имеются соображения на предмет того, где могут скрываться подобные субъекты и кто предоставляет им убежище. Вы знакомы со всеми влиятельными французами Балтимора. Кстати, мосье Монтор, никто не отменял вероятность, что эти крайне опасные личности доберутся и до вас.

— Мосье Кларк, с того дня, как Луи Наполеон стал президентом, я по мере сил защищаю его интересы. Если в Штатах и есть преступники французского происхождения, скрывающиеся как от наших, так и от ваших властей, они точно не станут искать защиты у меня. Надеюсь, вы это понимаете. Если нет, советую как следует поразмыслить.

Монтор заметил, с какой серьезностью я слушаю, и попытался сменить тему, чтобы вернуть мое дружелюбие.

— Разве не я помог вам в поисках Огюста Дюпона — прототипа литературного Дюпена? Кстати, как у вас дела? Ездили вы в Париж? Встречались с Дюпоном?

— К Огюсту Дюпону мое дело не имеет никакого отношения, — холодно отвечал я. Ни угрожающего жеста, ни зловещей гримасы не последовало с моей стороны, однако Монтор съежился — он успел поверить в мою невменяемость, и немалого труда стоило удержаться и делом не подтвердить его страхи.

Впрочем, мне не пришлось требовать сведений.

— Бонапарты! — внезапно пролепетал Монтор.

— Бонапарты? — опешил я.

— Балтиморские Бонапарты, — пояснил он. — В частности, мосье Жером Бонапарт.

— Помню, вы представляли меня каким-то Бонапартам. Это было на костюмированном балу, незадолго до моего отплытия в Европу. Вы познакомили меня с Жеромом Бонапартом и его матушкой. Но с чего вы решили, будто человек вроде Жерома Бонапарта знает о преступниках больше вашего? Он ведь родственник Наполеона, не так ли?

— Нет. То есть да. В смысле, он родня Наполеону, но не тому, от которого трепетала вся Европа. Видите ли, брат Наполеона — императора Наполеона — в девятнадцать лет солдатом попал в Америку, влюбился в богатую американку Элизабет Паттерсон и женился на ней. Вы встречались с ней на балу — она была в королевской мантии. У них родился сын, его назвали Жеромом в честь отца — на балу он представлял турецкого янычара. Когда этому Жерому не исполнилось и двух лет от роду, император Наполеон велел своему брату бросить молодую жену; брат повозмущался, побунтовал, да и покорился. Элизабет Паттерсон вместе с младенцем вернулась в Балтимор; император больше не считал родней ни ее, ни ее сына, своего племянника. Отныне оба стали отрубленной ветвью на горделивом семейном древе.

— Понимаю, — произнес я. — Пожалуйста, продолжайте, мосье Монтор.

— Преступники не стали бы искать поддержки у меня, официального представителя существующей власти президента Луи Наполеона. Зато они вполне могли обратиться к людям, некогда отвергнутым этой семьей. Да, именно так! — Монтор оживился, как будто осознал вдруг: вот оно, дело его жизни, почетная и святая миссия. — Да, сударь, это весьма, весьма вероятно!

— У вас есть карта Балтимора?

Монтор махнул в сторону полочки в холле. Взгляд переместился с меня на окно и дверь. Мои вопросы застали его врасплох, но сейчас он явно подбирал фразы для возмущенного заявления в полицию.

«Пусть себе подбирает», — подумал я, нашел и вырвал нужную страницу. По моим расчетам, я должен был успеть достигнуть вокзала прежде, чем Монторов донос достигнет ушей вашингтонских полицейских.


Действительно, кондуктор не проявил ко мне ни малейшего интереса. На всякий случай я устроился в последнем пассажирском вагоне, а чтобы лучше видеть окрестности, открыл окно — порывы холодного воздуха провоцировали недовольные взгляды попутчиков. Один персонаж сплюнул табачную жвачку в красноречивой близости от моих ботинок, но я лишь подобрал ноги.

Я высматривал признаки напряжения, изо всех сил боролся со сном, позволяя глазам закрыться не дольше чем на несколько секунд. Один раз какой-то мальчик выскочил на рельсы перед поездом, отважно ухватился за метельник (устройство, предназначенное для разгона овец, коров и свиней, могущих оказаться на железнодорожном полотне) и по нему пролез в первый вагон. Я встревожился, но убедил себя, что мальчик просто решил проехать без билета. Вскоре вид безрассудного юного «зайца» изгладился из моей памяти — я забылся коротким сном.

Я очнулся от жестокого толчка. Дернувшись, поезд стал сбавлять скорость — впереди был мост через лощину. Я вскочил и собирался уже спросить, в чем дело, но другой пассажир опередил меня. Суетливый кондуктор, явно из тех, что шарахаются от собственной тени, не мог вымолвить ни слова. Ответил за него хладнокровный механик:

— Поезд столкнулся с дилижансом. Из дилижанса выпали две женщины, обеим изрядно досталось. Дилижанс починке не подлежит.

Кондуктор проскользнул мимо механика и скрылся в следующем вагоне.

— Боже милосердный! — воскликнул другой пассажир, явно ожидая от меня аналогичной реакции. Я попятился к двери грузового вагона; дверь была заперта.

Не сводя глаз с механика, я мысленно ругал себя за эту непростительную оплошность — сон. Считанные минуты забытья — и уже не понять, наяву или во сне я слышал грохот и треск. Механик казался подозрительно спокойным для человека, только что ставшего участником катастрофы, в которой, возможно, погибли две женщины.

— Дилижанс починке не подлежит, — произнес механик и смутился, сообразив, что повторяется.

— А я вот не слыхал шума, — бросил я пробный камень. Вдруг все лгут? Вдруг скорость сбавили, чтобы полицейским ловчее было запрыгивать в вагон?

— Все это очень странно, мистер, — заметил экзальтированный пассажир, сидевший напротив. — Я тоже не слышал ничего необычного, а разве не у меня самый тонкий слух в Вашингтоне?

Реплика все решила. Я бросился к двери, а поезд тем временем продолжал снижать скорость.

— Эй, вы! Стойте! Что это вы задумали?

Механик схватил меня за локоть. Я вырвался, он потерял равновесие и споткнулся о саквояж. Экзальтированный пассажир дернулся было в мою сторону, но по выражению лица понял: удерживать меня бесполезно и чревато.

Я надавил плечом на дверь, она поддалась, я выпрыгнул и покатился по траве, устилавшей почти отвесный склон лощины.


предыдущая глава | Тень Эдгара По | cледующая глава