home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


34

А вскоре пришло время предстать перед судом, с тем чтоб изложить всю «правду» о смерти Эдгара По. От меня ожидали убедительных доказательств того, что действия мои, продиктованные, с точки зрения обывателя, воспаленным воображением, на самом деле говорили о присущих мне здравомыслии и дальновидности и вдобавок принесли щедрые плоды. В течение всего процесса Питер проявлял похвальное усердие, убеждая судей и публику в моей адекватности; на весах общественного мнения наша аргументация уже вполне уравновесила аргументацию наших оппонентов. Поверенный противной стороны обладал голосом, более похожим на львиный рык, — от его раскатов присяжные испытывали священный трепет. Питер уверял, что для нашей полной победы необходимо огласить мою версию причин смерти По.

Хэтти вместе с теткой и другими членами семьи не пропускала ни одного слушания. Труды Питера на мое благо («После всего, что натворил молодой Кларк!») весьма настораживали Блумов, однако они прилежно являлись в суд «поддержать жениха нашей Хэтти». Подозреваю, впрочем, что была и вторая причина такого постоянства — Блумы жаждали лицезреть мой позор и финансовый крах. Нам с Хэтти в перерывах удавалось перекинуться словечком-другим, но не более. Всякий раз нас обнаруживало бдительное око тетки Блум и всякий раз изощренный мозг тетки Блум измышлял новый способ пресечь дальнейшие сношения.

Балтиморцы заждались моего откровения, и вот наконец грянул день. Я должен был предъявить доказательства того, что все мои поступки диктовались единственным желанием — объяснить каждое загадочное обстоятельство, приведшее к смерти Эдгара По. Публика ждала демонстрации мной проникновения в тайну, развенчания этой тайны, сведения ее к цепочке банальных, объяснимых, хотя и роковых обстоятельств. Объяснения являлись мне во сне. Я видел самого К.Огюста Дюпена — внешне очень похожего на Огюста Дюпона; слышал его голос, по пунктам разбирающий каждую подробность. Увы, при пробуждении я не мог воспроизвести ни одного вывода, не мог восстановить ни одного логического рассуждения; в голове толклись обрывочные, а то и взаимоисключающие, фрагменты версий и фраз. Охваченный ощущением безнадежности дела, раздосадованный несовершенством собственной памяти, я откидывался на подушку — тут-то и возникал перед мысленным взором Барон со своими твердыми, заслуживающими доверия, грешащими театральной эффектностью ответами; ответами, умело подогнанными под общественные вкусы и потому крайне убедительными.

О, сколько слов было в моем распоряжении — слов, способных сохранить для меня все, чем я так дорожил.

На меня были направлены взгляды той же категории, что встречали Барона в лекционном зале. Особые, исполненные алчности взгляды, намекающие на этакую сделку между лектором и слушателями, когда обе стороны как бы сговариваются взаимно канифолить самые низменные струны души. Многие из присутствовавших в зале суда жаждали послушать Барона. По всему городу было объявлено, что я раскрою причины смерти По. Пришли Нельсон По и Джон Бенсон — оба по разным причинам нуждались в ответах — любых ответах. Пришла Хэтти — ради нее, ради нашей будущей совместной жизни, ради нашего дома — «Глен-Элизы» — приготовился я погрузить губы в липкий мед Бароновой способности к убеждению. От меня всего-то и требовалось — рассказать историю.

Судья назвал мое имя, и я опустил взор в листки, исписанные моим почерком, перевел дух и начал:

— Ваша честь и господа присяжные заседатели, разрешите сообщить правду о смерти этого человека, а также о моей жизни; правду, доныне никому не известную. Что бы ни отняли у меня, эта история пребудет последним моим достоянием.

Вправе ли я утверждать, вслед за Бароном, что имеющее вид правды и есть правда? Почему бы и нет? В конце концов, я ведь адвокат. Это моя профессия, моя роль.

— В нашем городе есть люди, которые наверняка попытаются остановить мое повествование. Среди вас находятся те, что полагают меня преступником, лжецом, парией; хитрым, безжалостным убийцей. А я, ваша честь, зовусь Квентином Гобсоном Кларком, являюсь уроженцем Балтимора, адвокатом по профессии, а также любителем изящной словесности. Впрочем, история не обо мне. — Тут я уткнулся в листки и продолжал тихо, словно для себя одного: — Ибо предмет моей истории не я сам и не досужие домыслы, но человек, благодаря величию которого в истории останутся и наши с вами имена — даром что вы забыли его прежде, чем он был предан земле. Кто-то должен рассказать о нем. Нельзя бездействовать. Во всяком случае, лично я бездействовать не могу.

Рот мой оставался приоткрытым, но я не в силах был выдавить более ни слова. Я вдруг понял: Бароновой лекции имеется альтернатива. Я мог поведать историю провала. Историю о том, как нашел Дюпона, как привез его в Балтимор, как наемники Бонапартов охотились за ним и по ошибке умертвили Барона. Моя речь попала бы в газеты, вокруг Бонапартов разразился бы скандал, за Дюпоном возобновилась бы слежка — и на сей раз его, пожалуй, нашли бы в любом уголке мира и убили. Я мог завершить, сделать достоянием истории то, что начал.

Обеими руками вцепился я в малакку; две части ее подались в стороны, по пальцам побежала дрожь. И тут прогремел выстрел.

Казалось, стреляют прямо в зале суда. Поднялась паника. Кричали, что здание захвачено буйнопомешанным. Судья отправил секретаря разбираться, а всем присутствующим велел покинуть зал до выяснения обстоятельств и наведения порядка — на каковые действия оптимистично отвел сорок минут. Послышался гул голосов — любопытная публика выражала недовольство. Тогда за дело взялись два охранника.

Через несколько минут в зале остался только я — по крайней мере мне так казалось. В следующее мгновение я увидел бабулю Кларк. Она глубже надвинула черный капор на свои седые волосы и распрямила поля. Впервые с начала процесса я был один на один с моей противницей.

— Тетя, — начал я, — надеюсь, вы меня все еще любите, ведь я — сын своего отца. Пожалуйста, отзовите иск. Не оспаривайте завещание, не ставьте под сомнение мои умственные способности.

Морщинистое лицо бабули Кларк исказила гримаса отвращения.

— Ты потерял свою Хэтти Блум, ты потерял «Глен-Элизу». Ты все потерял, Квентин. Ты был человеком с достойным занятием и достойной фамилией, а теперь ты кто? Человек поэтического склада. Сомнительное звание, и обмен неравноценный. А история твоя стара как мир. Ты вообразил, будто вершишь нечто выдающееся, но выдавалось твое деяние исключительно непомерной глупостью. Бедняга Квентин! Скоро твои жалобы будут терпеливо выслушивать сестры милосердия, что трудятся в приюте для скорбных разумом; больше ты не сможешь нарушать общественный порядок.

Я молчал, и бабуля Кларк продолжила:

— Возможно, ты считаешь, что мое поведение продиктовано злостью; уверяю тебя, ты ошибаешься. Я затеяла тяжбу из жалости к тебе и в память твоих бедных родителей. Каждому балтиморцу понятно: преклонные лета не позволяют мне сделать больше, но на этот акт сострадания твоя двоюродная бабка еще способна. Я способна — слышишь, Квентин? — предотвратить твое перерождение в омерзительнейшее, опаснейшее из чудовищ — в докучливого и суматошного бездельника. Да раскаешься ты в прошлом безумии, да станет покаяние фундаментом для твоего будущего!

Я так и стоял за свидетельской кафедрой; в зале суда сделалось совсем тихо, и эта тишина внушила мне чувство облегчения и глубокую печаль. Почему-то я мысленно сравнил зал суда с пиршественной залой и обнаружил много общего у этих помещений, ведь ни одно, ни другое не бывает совсем пустым — даже по уходе всех зрителей либо гостей. Обессиленный, я почти обрушился на стул.

Даже когда скрипнула, открываясь, дверь и бабуля Кларк бросила «Пардон», умудрившись и в извинение вложить гадливую ненависть; даже когда она вышла, впустив кого-то из коридора, я не очнулся от оцепенения, не повернул голову. Если бы в зал проник безумец, стрелявший из пистолета, я стал бы ему легкой добычей. Я вздрогнул лишь на хлопок закрывшейся двери.

К свидетельской кафедре продвигался Огюст Дюпон, одетый в наиболее элегантный из своих черных сюртуков.

— Мосье Дюпон! — воскликнул я. — Разве вы не слышали — в здании суда сумасшедший, он опасен!

— Это моя работа, сударь, — успокоил Дюпон, жестом обводя скамьи и кафедру. — Толпа была бы неуместна при любом раскладе. — Один бродяга за весьма скромную плату согласился произвести несколько выстрелов в воздух — кстати, из того самого револьвера, что вы мне принесли. Произвести, стало быть, несколько безопасных выстрелов и тем доставить публике мгновения, приятно щекочущие нервы.

— Так это ваших рук дело? Вы воспользовались услугами ассистента? — изумился я.

— Именно.

— Но почему вы не покинули Балтимор, как планировали? Вам нельзя здесь оставаться — вдруг на вас продолжается охота? Вы рискуете жизнью.

— Вы были правы, мосье Кларк. Тогда, в гостинице. Я действительно покидал Францию, и в мыслях не имея расследовать смерть По. Шансы разгадать эту загадку или потерпеть фиаско представлялись мне примерно равными. Одна из целей моего приезда в Балтимор — развенчать миф о своих аналитических способностях, миф, который столько времени не давал мне вести нормальную жизнь. Миф, пугавший людей, в частности, президента Французской республики, убеждавший его в моем умении раскрывать самые секретные замыслы. Люди упорно верили в возможность иметь такие способности, хотели существования человека вроде меня и испытывали бы страх передо мной, даже если бы я больше носа не высунул из свой каморки. Не припомню, сам ли я первый возомнил себя великим аналитиком или укрепился в этом мнении с подачи так называемой общественности.

— Вы занимали меня бессмысленными поручениями, точно докучливого ребенка, а сами прикидывали, как бы ловчее скрыться от преследователей; вы подстроили целый ряд происшествий с целью разубедить их в том, что имеете хоть какое-то отношение к литературному Дюпену. Пока я расследовал смерть По, вы мистифицировали.

— Да, — с прямотой отвечал Дюпон. — Поначалу так и было. Я считал себя уставшим — не от настоящего, а от пережитого. Но вы были настойчивы. Вы полагали, что нам суждено расследовать нечто; именно суждено, на роду написано. Вы уже озвучили им версию Барона? Говоря «им», я разумею толпу, что торчит у здания суда.

— Не успел, но собирался, — ответил я с невеселым смешком, не поднимая глаз от блокнота, от лекции Барона, воспроизведенной мной по памяти. Дюпон попросил разрешения взглянуть на мои записи, уткнулся в блокнот.

— Запись будет уничтожена, — сказал я, когда Дюпон, после беглого прочтения, вернул блокнот. — Я так решил. Я не стану лгать о смерти человека, всю жизнь служившего истине. Ложь Барона не получит огласки.

— Еще как получит, мосье Кларк, — мрачно возразил Дюпон. — Да, пожалуй, не единожды.

— Я никому не излагал версию Барона! — упирался я. — Вряд ли он успел поделиться ею с Бонжур или еще с кем-нибудь. Он хотел единолично сорвать все лавры, не умалить славы предварительным озвучиванием, пусть и близкому человеку. Оригинал мной уничтожен, сударь; уверяю вас, это единственный экземпляр.

— Дело не в том, поделился Барон своими соображениями с кем-нибудь или не поделился. Видите ли, из ряда вон Барона выделяют лишь такие качества, как дотошность и беспардонность, да еще, если вам угодно, поистине бульдожье упрямство — к слову, этим последним и вы грешите. Но идеи Барона безнадежно заурядны. Вот мы и подобрались к сути вашего заблуждения, мосье Кларк. Не важно, в тюремной печи сгорела рукопись или в пламени пожара, опустошившего Вечный город при Нероне, — идеи вернутся, проникнут в сознание всякого недалекого дилетанта, что вздумает искать причины смерти Эдгара По.

— Никто их не ищет…

— Пока не ищет, мосье Кларк. Поверьте, желающих найдется предостаточно. Быть может, пройдет много лет, но выводы Барона — в равной степени ужасающие нелогичностью и подкупающие человеколюбием — непременно вернутся в общественное сознание. И пребудут актуальны, пока не забыт Эдгар По.

— В таком случае, приступлю к уничтожению лжи прямо сейчас, — объявил я и разорвал первую страницу.

— Не делайте этого, — попросил Дюпон, удерживая мою руку.

— Почему, сударь?

— Не стоит их останавливать. Помните, что я говорил про Барона?

— Что нужно быть в курсе всех заблуждений, — отвечал я. В душе шевельнулась, расправила крылья нежданная надежда. — Только так мы сумеем найти истину.

— Правильно. Приведу пример: судя по вашим записям, Барон ошибочно полагал, будто По оказался в Балтиморе, потому что по пути в Нью-Йорк на него напали. Вывод Барона основан на газетных статьях, где сказано, что По ехал в Нью-Йорк с целью забрать свою тещу в Виргинию, где собирался поселиться после женитьбы на Эльмире Шелтон. Барон видит причину дальнейших проблем в опоздании По на поезд до Нью-Йорка и тем демонстрирует банальнейший ход мыслей. По его версии, имело место крушение плана; тогда как дело было лишь в том, что По передумал ехать в Нью-Йорк. И мы так поступим.

— Как поступим? — Сердце колотилось так часто, что слова Дюпона не поспевали за ударами.

Дюпон помрачнел.

— Изменим планы, ибо вы, мосье Кларк, нашли меня.

— Что?

— Вы вот давеча интересовались, почему я рискнул прийти в суд, вместо того чтобы сбежать из города. Отвечаю: потому что вы меня нашли. Меня искали убийцы, а вы вывели их на след. Эй, любезный, пожалуйте сюда!

При этих словах явился барнумский коридорный с саквояжем Дюпона. Последний так оттягивал бедняге руки, словно в нем был человеческий труп. Именно из этого саквояжа я с изумлением извлек в свое время великолепную малакку. Дюпон дал коридорному на чай, отпустил его и запер дверь.

— Итак, вернемся к нашему Барону. Вы не против?

— Мосье Дюпон, уж не хотите ли вы сказать… Вы ведь минуту назад признались, что пришли отнюдь не с целью вдаваться в подробности смерти Эдгара По!

— Какой же вы болван! Намерения не имеют никакого отношения к результатам. Разве я говорил, что мы с вами потерпели фиаско в нашем деле? Говорил? Нет? То-то же. Итак, мосье Кларк, вы готовы?

— Готов.

— Барон вообразил, будто воры пристали к Эдгару По еще в порту и преследовали до самого дома доктора Брукса, каковой дом они и подожгли, в результате чего он сгорел дотла. Длинный ряд ошибок Барона вытекает из ложного предположения, что остановка По в Балтиморе, будучи незапланированной, не имела и цели, а значит, объяснить продолжительность этой остановки можно лишь той или иной формой насилия, примененной к поэту. На самом деле уже первый балтиморский адрес, по которому направился Эдгар По, то есть дом доктора Брукса, позволяет сделать прямо противоположное заключение.

— Брукс — известный издатель и редактор, — вставил я. — Возможно, Эдгар По искал у него поддержки своему «Стилусу» — журналу, которому суждено было задать принципиально иной тон в периодике.

— Вы правы, хотя, осмелюсь заметить, ваше представление о потенциале сего несостоявшегося литературного проекта изрядно идеализировано. В любом случае, если По действительно подвергся преследованию криминальных элементов и был в состоянии оценить угрозу и спасаться бегством, почему он не обратился к родственникам, пусть и недолюбливавшим его, или попросту не заявил в полицию? Но нет, По вздумал искать влиятельного журнального издателя! Полагаю, мы можем с чистой совестью изъять из нашей версии воображаемых бандитов и препроводить Эдгара По к доктору Бруксу по собственной его воле. Продолжим.

Я снова занял место за свидетельской кафедрой.


предыдущая глава | Тень Эдгара По | cледующая глава