home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


В битвах за Мадрид


За свободу Испании

За свободу Испании
а легковой малолитражной автомашине марки «фиат» с водителем Педро Аринеро находимся в пути. Еду с ним в Мадрид для получения боевой задачи пятибатарейной зенитной артиллерийской группе и рекогносцировки огневых позиций. Наш путь пролегает через территорию Кастилии — родины идальго Дон Кихота из ЛаМанчи, тихой и скромной области Испании. Кастилия знаменита провинцией Куэнка с висячими домами в горах, провинцией Сьюдад Реаль со знаменитыми толедскими воротами, крепостными стенами города Молина-де-Арагон в провинции Гвадалахара, городом Сигуэнса с его Арабским мостом, наконец столицей — Мадридом с его чудесной архитектурой и знаменитыми памятниками испанской культуры. Все это живо в моем воображении.

Нам, советским добровольцам, еще многое предстояло увидеть, услышать и прочувствовать, находясь в многострадальной, истерзанной бомбами, снарядами и свинцовым огнем фашистов стране.

Впереди каменистая дорога. На горизонте виднеются широко разбросанные белые дома крестьян, асиенды (усадьбы) зажиточных землевладельцев, оливковые рощи, заботливо обработанные крестьянами, селения с высокими башнями католических церквей, старинные средневековые замки с крепостными стенами и висячими мостами. Испанский пейзаж чарует своей причудливой красотой, сменой красок голубых отрогов дальних гор и холмов, чередованием их с кирпично-красным цветом плоскогорья. Причудлив оранжевый небосклон. Вид испанского пейзажа создает особое душевное настроение приподнятости, воодушевления.

У моего одногодка Педро Аринеро типичная внешность красивого молодого испанца. Он строен, широк в плечах и узок в талии, его густые вьющиеся темно-каштановые волосы прядями спадают на четко очерченные темные брови, на смуглом лице блестят большие карие глаза со смешинкой и озорством. По своей внешности и натуре он сильно напоминает моего закадычного друга школьных лет Жоржа Юрчука.

Аринеро умеет лихо танцевать арагонскую хоту, петь андалузские очаровательные песни фламенко, недурно играет на гитаре, умеет артистически свистеть и... виртуозно ругаться. Он подвижен, экспансивен, быстро загорается, так же быстро остывает и идет на мировую. Педро несколько легкомыслен и излишне доверчив (характерная черта многих испанцев): в каждом встретившемся ему человеке видит своего амиго (друга, приятеля). Аринеро любит и уважает свою профессию, дотошно разбирается в устройстве автомобиля, быстро устраняет неисправности. В целом даже со своими недостатками это дельный парень, с ним в боевой обстановке не пропадешь. Так думалось в первые дни нашего знакомства. Надо полагать, что и он что-то схожее думал обо мне. Пробыв с испанским другом неразлучно девять месяцев на фронте, я убедился в безошибочной оценке его достоинств и недостатков.

К характеристике Педро Аринеро следует еще добавить, что он был щеголем, любил «пофорсить», обожал военную форму: на голове у него подаренная мной широкая фуражка, лихо сдвинутая на затылок; на ногах— фасонистые сапоги; тонкая талия схвачена широким кожаным ремнем с портупеей через плечо, на боку кобура с пистолетом советской марки ТТ. Пистолет составлял предмет особой гордости молодого испанца, он пользовался любым поводом для того, чтобы им похвастаться.

До войны Педро Аринеро был водителем такси в Мадриде и некоторое время личным шофером губернатора альбасетской провинции. При обгоне впереди идущей автомашины он столкнулся с ней, и роскошный «кадиллак» губернатора потерпел аварию. Как ни доказывал Педро своему хозяину свою невиновность, как ни убеждал, что его подвел нетрезвый анархист, вывернувший руль в сторону их роскошной автомашины, чтобы воспрепятствовать обгону,— ничего не помогло. Разгневанный сеньор губернатор приказал пересадить Педро на видавшую виды, бывшую неоднократно в аварии малолитражку городского самоуправления, откуда она по мобилизации поступила в гараж военного ведомства, а затем вместе с водителем перешла в мое распоряжение.

По пути в Мадрид Педро рассказал мне о своей жизни. Отца он потерял рано. Будучи любителем быстрой езды (испанские шоферы ездят со скоростью не менее 100 километров в час), его отец погиб в автомобильной катастрофе. В селении Педроньерас, расположенном в 120 километрах к югу от Мадрида, живут его мать и невеста (мадре и новиа). Аринеро рад, что едет на фронт, там он «постарается убить вот этой пистола (он похлопывает рукой по кобуре своего пистолета) проклятого фасиста Франко». В таком плане шел наш дорожный непринужденный разговор.

Маршрут поездки в Мадрид был выбран так, чтобы накоротке заехать на родину Педро — в селение Педроньерас. Мне хотелось сделать приятное своему испанскому другу. Навестить мадре и новиа перед отправкой на фронт, в осажденный Мадрид, будет для него хорошей душевной зарядкой, а для меня может оказаться удобным случаем, чтобы познакомиться ближе с простыми людьми Испании, узнать их думы и чаяния. Мое решение о выборе маршрута было для Педро приятным сюрпризом, и он воспринял это с радостью.

Название селения Педроньерас происходит от испанского слова «пьедра» (камень). По-русски этот населенный пункт мог бы называться Каменка. Как только издали показался островерхий высокий шпиль католической церкви этого селения, Педро снял головной убор, перекрестился, подмигнул мне и произнес:

— Сейчас состоится самая дорогая моя встреча в жизни, — и лицо молодого парня озарилось счастливой улыбкой. Мне невольно передалось его чувство ожидания встречи с родными людьми, со своими односельчанами, и я подумал: «Придется ли мне когда-то испытать такое же счастье встречи со своими близкими, с родным очагом?»

Въезжаем в селение. По обеим сторонам улицы разбросаны дома, сложенные из белого камня. Он здесь в избытке на полях, в оливковых рощах, на виноградниках.

Крестьяне Кастилии — каменистой, выжженной солнцем земли — с большим трудом отвоевывают каждый ее клочок, обильно орошая его своим потом. Каменистая почва трудно поддается обработке, но трудолюбивые кастильянос выращивают на ней оливы, цитрусовые плоды и виноград.

Подъехали к небольшому дому. Педро остановил машину, громко и продолжительно посигналил и произнес:

— Здесь дом моей мадре!

Мать Педро оказалась еще не старой, хотя и преждевременно увядшей женщиной. Следы нелегкой крестьянской жизни, когда ежедневно рабочие зори почти сходятся, оставили на ее лице непрошеные морщины. Донья Франсиска передала сыну Педро характерные черты былой своей красоты. Ее большие, открытые глаза светились материнской радостью и нежностью. Дом доньи Франсиски быстро стал наполняться ближайшими соседями. Прибежала одной из первых румяно-смуглая, миловидная девушка, пряча глаза за длинными ресницами, нетерпеливо кинулась к своему жениху.

— Вероника, радость моя! — воскликнул Педро, обнимая и целуя невесту.

Как только улегся несколько пыл встречи, Педро представил меня матери, невесте и всем собравшимся:

— Ми хефе и амиго, камарада русо Мигель! (Мой начальник и друг, русский товарищ Мигель!).

Этой короткой фразы было достаточно, чтобы разжечь костер сердечных приветствий и пожеланий в адрес «камарада русо». Каждый из испанцев старался пожать мне руку и слегка похлопать по плечу. Проникшие в дом дети удивленно таращили на меня глаза.

Дружно наполняются глиняные чашки молодым виноградным вином, со всех сторон тянутся руки, чтобы чокнуться за здоровье прибывших гостей — камарада Мигеля и нуэстра компатриота (нашего земляка) Педро. Постепенно завязывается непринужденный разговор. Обсуждается вначале главная тема: обстановка на Мадридском фронте. Дядя моего испанского друга Клементе, пожилой, рассудительный крестьянин, пытается выяснить, удержится ли Мадрид, какие шансы на победу над фашистами, чем окончится ла гуэрра (война)?

Изредка обращаясь за помощью к Педро для перевода, отвечаю, что защитники Мадрида отдадут все силы, чтобы отбить у фашистов охоту к посягательству на столицу Испанской республики, что победа зависит от воли и мужества испанского народа, которому помогают и его борьбе трудящиеся многих стран мира, в том числе и советские люди. В рядах интернациональных бригад, сражающихся на Мадридском фронте, есть и советские добровольцы. Мы будем вместе с испанскими братьями сражаться за Мадрид, и фашисты у его стен сломают себе шею. Фашистам во главе с генералом Франко придется когда-нибудь ответить испанскому народу за свои злодеяния, за варварские воздушные налеты, артиллерийский обстрел, убийства мирных жителей — детей, женщин, больных и стариков.

— Фасиста Франко я убью на фронте пулей из этой пистола,— похвастался Педро своим пистолетом, вынимая его из кобуры и показывая своим соотечественникам.— А мой амиго и хефе, камарада русо Мигель,— продолжал он,— будет сбивать все самолеты фашистов, которые полетят на Мадрид.

Крестьяне, вдумчиво вникнув в мои слова, заторопились с вопросами:

— Можно ли простому рабочему и крестьянину в Советской России выучиться на инженера, учителя, доктора, получить образование? Могут ли советские люди свободно ходить в церковь? Есть ли в Советской России частная собственность? Правда ли, что в Советской стране все абсолютно общее, в том числе и жены?

Вопросов подобного рода было много, и мне становилось совершенно ясно, что среди простого народа Испании существует много туманных и превратных представлений о нашем социальном строе и жизни советских людей, чему всячески способствовали злобные измышления окопавшихся в Испании троцкистов, остатков эмигрантской белогвардейщины, проповеди реакционного духовенства и другие источники дезинформации о нашей стране.

Испанские крестьяне, слушая ответы, восхищались тем, что в Советском Союзе любому труженику предоставлены широкие возможности для бесплатного образования и что студентам государство платит стипендию. Они узнали, что церковь отделена от государства, но свобода вероисповедания гарантируется Советской Конституцией. Им было рассказано, что в Стране Советов вся земля, фабрики и заводы, все богатства принадлежат трудящимся, а их личное имущество охраняется законом. Что версия об общих женах в нашей стране — это грязная и нелепая клевета, что советская семья является ячейкой нашего государства и мы боремся за ее крепость и счастье.

Наконец наступила моя очередь задать несколько интересовавших меня вопросов. Один из них: как испанцы относятся к различным партиям и за что они в Испании борются. Мои собеседники поглядели друг на друга, толкая соседа в бок — дескать, отвечай...

Подумав немного, вызвался наиболее авторитетный из них — Клементе:

— Ну, возьмем анархистов, про них говорить нечего. Они в Каталонии вершат делами, то же и в Арагоне. Насильно реквизируют у крестьян урожай, запрещают им продавать в городе продукты, создают какие-то свои комитеты, которые обворовывают людей. Крестьяне их не любят и им не верят. В Педроньерасе раньше их было несколько человек, но с началом войны они разбежались кто куда. Ни один из них на фронт не пошел.

— А что социалисты и республиканцы?

— Эти красиво говорят, много обещают. Но какая нам польза от этого? Коммунисты? Им мы верим, они идут первыми воевать с фашистами. В кортесах Пассионария защищает наши интересы, Хосе Диас роет окопы под Мадридом, Энрике Листер и его бойцы Пятого Коммунистического полка остановили моро (марокканцев) у Сеговийского моста, под Карабанчелем, на подступах к Мадриду. Этот коммунист — боевой и смелый командир. Побольше бы нам таких Листеров, и мы давно победили бы фашистов!

— Твой дядя прогрессивный человек, Педро, хорошо разбирается в политике,— говорю я испанскому другу.

— Он сочувствует коммунистам,— отвечает Аринеро,— до войны работал на каменоломнях, а когда получил увечье, был уволен хозяином без выплаты пособия. За него заступились коммунисты, грозили объявить забастовку, и хозяин пошел на попятную. Теперь мой дядя инвалид, его поврежденная рука не действует, он не может держать в руках винтовку.

Последний мой вопрос к собеседникам: много ли людей, способных воевать на фронте против фашистов, осталось в Педроньерасе?

Желающих ответить теперь много, все говорят, шумя и перебивая друг друга. Педро Аринсро наводит некоторый порядок в нашей беседе, и в разговор вступают по очереди. Выясняется, что в селении остались только старые люди, женщины и дети, а также инвалиды. Все, способные держать оружие в руках, ушли па фронт. Многие погибли от рук фашистов под Талаверой а оставшиеся воюют против фашистов на Арагонском фронте и под Мадридом.

— Война с фашистами приносит нам большие трудности,— жалуются участники беседы.— В хозяйстве нашем не хватает рук: кто будет обрабатывать землю? Наших молодых мужчин убивают на войне фашисты. Надо убить проклятого генерала Франко, хорошо бы перерезать горло Гитлеру и Муссолини за их помощь ему, добиться бы побыстрее победы над проклятыми фашистами.

— Духовенство? Где оно? Наш кура (священник) удрал к фашистам, и мы закрыли церковь на замок. Пусть нас простит наша заступница Санта-Мария и сам Дьос (бог), но мы хотели прибить этого фашиста, и он еле унес ноги.

Слушая простых людей Испании, я не сомневался, что это говорила душа испанского народа, испытывающего огромные трудности в борьбе против фашизма в своей стране, узнавшего о высоком чувстве пролетарского интернационализма советских людей и всего передового человечества, пришедших на помощь испанскому народу в его тяжелой кровопролитной войне.

Наша встреча в доме доньи Франсиски Аринеро закончена, все выходят на улицу, делясь впечатлениями о встрече со своим земляком Педро и его амиго русо. Они еще должны проводить нас. Появляются плетеная бутыль с молодым виноградным вином, маисовые лепешки и другая снедь, виноград, фрукты, и все это укладывается в нашу легковушку. Наступает пора прощания.

Донья Франсиска напутствует своего сына, она желает, чтобы он со своим амиго русо Мигелем не подставляли свои головы под фашистские пули, чтобы нас хранили от опасностей на фронте Санта-Мария и сам Дьос. Не обходится также без обращения к Сан-Антонио— святому, почитаемому в местном селении. Со слезами на глазах прощается с Педро его невеста Вероника. Он обнимает ее и что-то шепчет на ухо, девушка улыбается и вытирает слезы.

Отъезжающие садятся в машину. Крестьяне желают нам счастливого пути, обмениваются прощальными приветами, донья Франсиска крестит и целует сына, высунувшего голову из кабины, по ее скорбному лицу текут непрошеные слезы. Педро с затуманенным взором включает мотор, дает длинный прощальный гудок, машина, медленно набирая скорость, скрывается в облаке поднявшейся на дороге пыли...

Попасть в осажденный Мадрид непросто. Подступы к нему простреливаются артиллерийским, а кое-где и пулеметным огнем. Дорогу, ведущую в город, безопаснее всего проскочить ночью. Участок между небольшими населенными пунктами на подступах к Мадриду (Вальекас и Пуэнте-Вальекас) проезжаем на большой скорости. Въезжаем в Мадрид — легендарный героический город. Из парка Каса-дель-Кампо, занятого фашистами, ведется артиллерийский обстрел улиц и площадей. Со стороны Университетского городка, где проходит передний край обороны Мадрида, доносится пулеметная стрельба.

Мадрид — фронтовой город. На его окраинах траншеи и окопы. В самом же городе нижние этажи и подвалы домов заложены мешками с песком, подготовлены к обороне. По всему видно, что мадридцы дерутся с фашистами за свой город не на жизнь, а на смерть, бьются за каждую улицу, за каждый дом. Мы едем по улицам, заваленным обломками разрушенных авиацией и артиллерией жилых домов, объезжаем глубокие воронки на центральной площади города — Пуэрта-дель-Соль, пересекаем на полной скорости самое опасное место в Мадриде — перекресток улиц Гран-Виа, Монтеро, Ортолеса и Фуэнкарраль. Аринеро даже ночью хорошо ориентируется в Мадриде. Будучи водителем такси, он изучил столицу, знает лабиринты ее улиц, повороты и тупики.

В темноте видны силуэты разрушенных многоэтажных домов. Воздушные бомбардировки врага превратили их в гигантские этажерки, на «полках» которых висят рваные перины, окровавленные простыни. На одной из улиц до основания разрушен госпиталь Сан-Карлос. Фашисты не пощадили даже сокровищ национальной и мировой культуры, их авиацией уничтожены всемирно известные шедевры искусства в бывшем дворце герцогов Альба, изуродованы произведения великих мастеров живописи Веласкеса и Гойи, до основания разрушена знаменитая мадридская библиотека. Обо всем этом мне рассказывал и давал пояснения Педро Аринеро, когда мы проезжали мимо.

Понял и прочувствовал я, что увиденное воочию и услышанное от испанского друга явилось результатом не случайных попаданий фашистских бомб и снарядов, а продуманной и рассчитанной системой наказания несдающегося города, наказания его героических защитников. Если я и раньше испытывал чувство ненависти к фашистам, их зверскому облику, то теперь это чувство удесятерилось.

В Мадриде в ночные часы было пусто, никакого движения. На перекрестках улиц виднелись лишь темные силуэты бойцов внутренней охраны города. Документов, удостоверяющих личность, у нас никто не потребовал. В ответ на вопрос часовых:

— Кьен и адонде ва Устед? (кто вы и куда едете?) — Аринеро, высунув голову из кабины, вполголоса произносил магические слова:

— Эс камарада русо, марчамос а Мадрид (это русский товарищ, мы едем в Мадрид),— часовые, приветственно поднимая вверх руки со сжатыми кулаками, произносили в ответ:

— Салюд, компаньерос, пасен, вива ла република! (привет, товарищи, проезжайте, да здравствует республика!) .

Такой «церемониал» пропуска на любую территорию Испанской республики в то время был обычным явлением. Этим широко пользовалась фашистская агентура, без особых затруднений проникавшая в республиканские штабы, государственные учреждения и другие важные объекты.

Мы торопились в штаб обороны Мадрида, где мне надлежало явиться к начальнику штаба коронелю (полковнику) Винсенте Рохо (в переводе с испанского языка слово «рохо» означает «красный»), представиться ему и получить задачу для зенитной артиллерийской группы, затем разыскать старшего советника по противовоздушной обороне Мадридского фронта советского добровольца полковника Николая Никифоровича Нагорного (псевдоним — Майер) и согласовать с ним вопросы дальнейшей работы под его руководством.

В штабе обороны Мадрида, размещенном в подвалах бывшего министерства финансов, мы разыскали отдел противовоздушной обороны. Педро сопровождал теперь меня уже не как водитель автомашины, а как переводчик, понимавший с полуслова, о чем я говорю на своем, пока не совершенном испанском языке.

Дежурный офицер отдела противовоздушной обороны сонно и безразлично посмотрел на нас:

— Кэ ай, омбрес? (в чем дело, люди?) — спросил он.

Предъявленные ему документы, удостоверяющие личность, он небрежно отстранил со словами:

— Еще чего, зачем лишние формальности?

Но как только он услышал, что один из посетителей — камарада русо, с его лица исчезло сонное выражение, проявился интерес, внимание и любезность. Он спросил у меня о цели прибытия, а затем кратко ознакомил с обстановкой в Мадриде по карте: линия фронта проходит у самых стен города: через населенный пункт Аравака, парк Каса-дель-Кампо, далее Карабанчель, Вильяверде...

— Теперь о противовоздушной обороне Мадрида,— гродолжал знакомить с обстановкой команданте Эскуэрро.— С прибытием в начале ноября советских истребителей И-15, И-16 и советских летчиков-добровольцев вся тяжесть борьбы с авиацией фашистов легла на них. Они героически сражаются, делая по пять-шесть боевых вылетов за день. Такое напряжение летчикам долго выдержать физически невозможно, необходима поддержка зенитными батареями. В нашей системе противовоздушной обороны Мадрида и обороняющих его войск имеются лишь батареи, вооруженные малокалиберными зенитными орудиями системы «Эрликон» с малой высотой и дальностью действительного огня. Эти батареи годятся для борьбы с самолетами на низких высотах. А для обороны Мадрида необходимы батареи, способные поражать воздушные цели на любой возможной высоте.

Получив от команданте Эскуэрро первичную ориентировку об обстановке, я попросил его представить меня полковнику Рохо для получения от него задачи прибывающим из Альбасете зенитным батареям среднего калибра.

— Сейчас доложу о вас коронелю Рохо. Он вернулся с передовой и находится у себя,— сказал Эскуэрро и позвонил начальнику штаба обороны Мадрида о прибытии команданте дель группо де артильериа де контравиасьон — камарада русо Ботин.

— Приходите ко мне с ним минут через пять-семь,— распорядился коронель Рохо.

Выждали установленное время. Наши шаги гулко отдаются в подвальном железобетонном помещении. Повернув за угол, встречаем медленно идущего грузного пожилого человека в генеральской форме, отдаем ему воинское приветствие (поднятая вверх рука со сжатым кулаком), он небрежно кивает головой в ответ и проходит мимо. Эскуэрро шепчет: «Хенераль Миаха...»

Сдерживая волнение, переступаю порог рабочего кабинета фактического руководителя героической обороны Мадрида. Рабочий кабинет коронеля Рохо: просторная комната, большой стол, покрытый зеленым сукном, коммутационное устройство для телефонных переговоров, два мягких кожаных кресла, на стене большая рельефная карта Мадридского фронта, в углу — бронзовая скульптура выдающегося полководца прошлого времени Гонсалеса де Кордовы.

Коронель Винсенте Рохо человек плотного телосложения с умным интеллигентным лицом. Он встретил нас приветливо, всматриваясь усталыми глазами в мое лицо: Представляюсь ему и сообщаю по-испански о цели моего визита. Улыбаясь, Рохо сказал, что он еще не настолько знает русский язык, чтобы вести разговор на нем, придется подучиться. «Могу ли я объясняться по-испански без переводчика?» — поинтересовался он.

— Можно обойтись и без переводчика, мой коронель,— доложил я ему, но с оговоркой, что понимать по-испански мне легче, чем правильно разговаривать.

— Ну, так давайте к делу,— сказал Рохо,— прошу дать характеристику зенитной артиллерии среднего калибра, прибывшей к нам из Советского Союза.

— Мой коронель, в зенитной артиллерийской группе, направляющейся из Альбасеты в Мадрид, пять батарей четырехорудийного состава. Зенитная батарея среднего калибра в одну минуту может выпустить по любой воздушной или наземной цели до 60 снарядов. Досягаемость огня по высоте и дальности — около восьми километров...

— А по танкам и пехоте стрелять можете? — интересуется начальник штаба обороны Мадрида.

— Можем, если потребует обстановка.

— Хорошо, камарада теньенте, смотрите сюда,— произнес Рохо, подходя к рельефной карте,— поставьте на оборону от воздушного противника ваши батареи так, чтобы три из них были в первой линии, а две — во второй. Первая должна обеспечить прикрытие наших передовых частей в западном секторе обороны, а вторая — развернута в самом городе для борьбы с самолетами, прорывающимися к центру Мадрида. Как вы полагаете, правильно это будет?

— Мой коронель, ваше решение позволит зенитчикам решать одновременно две задачи, как одну, поэтому оно правильно.

— Тогда действуйте. Место своего командного пункта согласуйте с камарада Майером. А вы, команданте Эскуэрро, позаботьтесь о связи с зенитной группой.

Затем Рохо спросил, в чем нуждаются зенитчики.

— Зенитные батареи, прибывающие в Аранхуэс по железной дороге, не имеют никакого автотранспорта для перевозки орудий, приборов, боеприпасов и другого военного имущества, а также личного состава. У нас нет стрелкового оружия для самообороны, и мы нуждаемся в средствах связи,— доложил я, надеясь на быстрое удовлетворение наших потребностей.

— Транспорт, оружие, связь,— задумчиво произнес Рохо, потирая седеющие виски.— Одну минуту,— говорит он после короткого раздумья и пишет ордер-предписание местной хунте обороны Аранхуэса о выделении для «артильериа де контравиасьон» необходимого автотранспорта.— Организовать связь с зенитными батареями мы вам поможем, а оружие для самообороны получите позже, из трофейных ресурсов, как только оно у нас появится. Теперь, наверное, все? Аста маньяна!

Возвращаясь из кабинета начальника, делюсь с Эскуэрро впечатлением:

— Толковый, деловой человек коронель...

— Он главная пружина, основной маховик, который регулирует действия наших республиканских войск на Мадридском фронте,— произносит Эскуэрро.— Это человек большой энергии и удивительной работоспособности, мы не знаем, когда он спит. В ладах с военным делом, служил до войны в ударной бригаде в Марокко. Потом читал историю военного искусства, стратегию и тактику в кадетском корпусе в Толедо. С началом войны командовал частями боевого участка, сражаясь против фашистского генерала Мола. Наш коронель всесторонне образованный человек. Он не любит много говорить, но очень много делает для обороны Мадрида,

— А как генерал Миаха? — осторожно поинтересовался я, предполагая получить не менее блестящий отзыв о командующем обороной Мадрида.

— Миаха есть Миаха,— без энтузиазма ответил испанский офицер.— Старый служака, имеет бравый вид, генеральский мундир и много амбиции,— сказал Эскуэрро, понижая голос до шепота.

С ходом времени подтверждалось все более, что главным делом — обороной Мадрида — генерал Миаха себя особенно не утруждал, предоставляя всю будничную кропотливую работу по ее организации коронелю Рохо.

Итак, мой первый шаг по прибытии в Мадрид сделан: в известной мере познакомился с обстановкой и получил боевую задачу. Теперь надо увидеться со старшим советником по противовоздушной обороне Мадридского фронта. Эскуэрро устанавливает местонахождение камарада Майера и сообщает о прибытии «команданте дель групо де артильериа де контравиасьон», и через час с небольшим мы с ним выезжаем на рекогносцировку огневых позиций для зенитных батарей.

Николай Никифорович Нагорный — 36-летний полковник, специалист по противовоздушной обороне, одним из первых советских добровольцев прибыл в Испанию. По внешнему виду спортсмен, по характеру человек кипучей энергии, инициативы и работоспособности. Мягко, не нажимая на административную струну, Николай Никифорович устанавливает со мной четкие взаимоотношения.

— Очень рад твоему появлению в Мадриде, Михаил Поликарпович. Знаю о тебе со слов Тыкина, Богдашевского и Цюрупы. Буду звать по имени, как в Альбасете. Давай, Мигель, поделим между собой обязанности: ты, огневик-зенитчик, будешь моей правой рукой по зенитной обороне. На себя беру организацию оповещения о воздушном противнике Мадрида и войск Центрального фронта, взаимодействие с истребительной авиацией, поддержание связи со штабом обороны Мадрида, подготовку пехотных частей к применению стрелкового оружия при стрельбе по снижающимся самолетам. Тут я предпринимаю кое-какие меры, в частности разработал, размножил типографским способом и распространил в войсках таблицы упражнений при стрельбе из винтовок и пулеметов по низколетящим воздушным целям противника. С прибытием среднего калибра перемещу батареи малокалиберные в боевые порядки частей фронта для усиления противовоздушной обороны войск на малых высотах. Фашистские самолеты, действуя на этих высотах, наносят войскам большие потери.

Свои обязанности я понял. Понял и меру ответственности за работу зенитной артиллерии советского производства, за боевые действия интернациональных батарей, Но как эти обязанности выполнять? Это покажет реальная боевая обстановка, здравый смысл, поможет советом мой новый начальник...

А пока надо встречать прибывающий железнодорожный эшелон с боевой техникой и людьми, перевезти каким-то образом пять батарей из Аранхуэса в Мадрид, развернуть их на огневых позициях, организовать управление боем, разъяснить личному составу задачу, наладить материально-техническое обеспечение батарей. Хлопот у молодого командира было не так уж мало.

По дороге в Аранхуэс беспокоила мысль: как-то получится с автотранспортом для перевозки батарей? Правда, в моем кармане лежит ордер-предписание городской хунте обороны Аранхуэса о выделении транспортных средств, но это пока только бумага. Знал я по опыту, что от анархистов или поумовцев (троцкистов), если они проникли в поры военного или гражданского ведомства, добра не жди...

Аранхуэс — полуразрушенный фашистской авиацией прифронтовой город, находящийся в 60 километрах южнее Мадрида. Здесь конечный пункт и станция выгрузки прибывающих по железной дороге грузов для Мадрида и войск Центрального фронта. Не случайно сюда часто наведываются фашистские бомбардировщики, оставляющие после себя недобрый след.

Вместе с Педро Аринеро направляемся в местную хунту обороны. Ее возглавляет мэр-социалист, пожилой мужчина с одутловатой небритой физиономией. Ему вручается ордер-предписание центра. Мэр долго рассматривает документы, шевелит губами, раздумывает, Собирает членов хунты и советуется с ними. Возникает ожесточенный спор. Некоторые из членов хунты, очевидно анархисты или поумовцы, не хотят подчиняться приказам и распоряжениям центра и предлагают оставить прибывшую зенитную артиллерию для обороны Аранхуэса (!). Посягательства анархистов на зенитную артиллерию нам были известны. На распоряжение республиканского командования о выдвижении на Центральный фронт из Барселоны тяжелой артиллерии, анархистское руководство ответило: «Тяжелые батареи дадим, когда нам центр даст новые зенитные средства».

Зная повадки анархистов, я немало поволновался о судьбе прибывших из Альбасете зенитных батарей. Вместе с Педро Аринеро мы горячо, темпераментно выступили перед членами местной хунты обороны, доказав неправомерность выдвинутого анархистами требования о задержании в Аранхуэсе зенитной артиллерии, предназначенной центральными властями для Мадрида. Нас поддержали коммунисты и левые республиканцы, составлявшие в хунте обороны Аранхуэса большинство. Происходит голосование, и выносится решение в нашу пользу. Для «артильериа де контравиасьон» мобилизуется городской автотранспортный парк из 22 многоместных пассажирских автобусов и нескольких грузовых автомашин.

Быстро выгрузившись из железнодорожного эшелона и прицепив орудия к автобусам, колонна зенитной артиллерии на необычном транспорте двинулась к месту назначения — в Мадрид. Попытка фашистской авиации нанести удар ночью по растянувшейся колонне не удалась, и к утру мы прибыли без потерь в район намеченных огневых позиций.

В течение нескольких дней сплошной облачности, тумана и мелкого дождя фашистская авиация не появлялась над Мадридом. Это позволило прибывшим батареям подготовиться в инженерном отношении. Там, где нельзя было зарыться в землю, орудия, приборы управления огнем и боеприпасы были обложены мешками с песком для защиты людей и боевой техники от бомб, снарядов и стрелкового обстрела фашистов из пятой колонны, засевших на чердаках и в подвалах домов.

Для определения места пункта управления зенитной артиллерией и организации связи с ним требовалось решение Майера. Он находился в траншеях Университетского городка, и мы с Аринеро двинулись туда. Оставив своего водителя в его «коче» (автомобиле) за каменной стеной разрушенного дома, я спустился в траншеи переднего края обороны и занялся поисками своего шефа. Здесь впервые ощутил реальную опасность попасть под любую шальную пулю фашистов, так как нагибаться, «кланяться пулям врага» (по выражению гордых испанцев), маскироваться от противника в первый период войны в Испании было не положено. Такое поведение испанцев на поле боя часто обходилось им дорогой ценой. От показной бравады обе стороны несли немалые потери. Однако с ходом времени им пришлось отказаться от тех романтических представлений об истинной храбрости, которые получили широкое распространение в Испании еще в годы средневековья. Суровая реальность современной войны требовала иных норм поведения людей на поле боя. Бравада уступила место разумному, естественному применению к местности, использованию укрытий и маскировки от наблюдения противника.

Побродив по траншеям в поисках Нагорного, установил, что камарада Майер уехал на другой участок обороны — в район Эль Пардо, и решил поехать туда. Возвращаясь к своей «коче», где должен был ждать Педро Аринеро, я за одним из поворотов траншеи услышал знакомый голос и увидел своего испанского друга.

Переговариваясь с соотечественниками, Педро палил в сторону противника из своей «пистола», посылая в адрес «ихос де путас фасистас» (сукиных сынов фашистов) отборные эпитеты и ругательства, не поддающиеся литературному воспроизведению. Фашисты же с той стороны кричали в рупор:

— Эй, вы, красные собаки! Мы вас всех перестреляем, убирайтесь, пока не поздно, туда, откуда приехали, и подыхайте у себя дома в постели!

Подхожу к своему шоферу и спрашиваю:

— Педро, что ты здесь делаешь, почему не ждешь в своей «коче»?

— Омбре! Разве ты не видишь,— смеется Аринеро,— что я воюю с фашистами? Может, пуля моего пистола попадет в лоб фасиста Франко...

— Ну, ладно, Педро, повоевал, отвел душу — и хватит, поехали!

— Хорошо, ми тоньенте, дай только выпустить последнюю обойму.— И Педро с огромным удовлетворением, которое было отражено на его почти мальчишеском лице, продолжал, стоя во весь рост, стрелять до последнего патрона в сторону противника.

В районе Эль Пардо, в передовых траншеях, я нахожу Николая Никифоровича Нагорного. Здесь он проводит обучение пехотинцев групповому огню из стрелкового оружия по низколетящим самолетам. Мы с ним обсуждаем вопрос о местах расположения органов управления средствами противовоздушной обороны. Принимается решение: КП зенитной группы иметь в районе чехословацкой батареи, занявшей выгодную позицию в центре боевого порядка артиллерии среднего калибра, а пост наблюдения и оповещения о воздушном противнике разместить на верхнем этаже 14-этажного, самого высокого здания в городе, именуемого «Телефоника». В этом здании размещается центральный телефонный узел связи.

По дороге к «Телефонике» наша маленькая автомашина, ведомая Педро, петляет по лабиринтам мадридских улиц, заваленных обломками разрушенных зданий. На уцелевшей стене одного из домов висит плакат, изрешеченный осколками. На нем слова: «Республика Советов боролась одна, окруженная врагами, ее столица Петроград тоже была окружена, и рабочие отстояли свой родной город. Мадридцы, последуйте примеру рабочих Петрограда!»

Николай Никифорович рассказывал, что этот плакат висит здесь с первых дней обороны Мадрида. Если взрывом бомбы или снаряда сносит его, кто-то вывешивает взамен пострадавшего плаката новый. Он тоже оружие против фашизма. В Мадриде в боевой строй стало все. Даже памятник Дон Кихоту и Санчо Пансо, старательно обложенный мешками с песком, кажется двумя солдатами в траншее. Рыцарь без страха и упрека со своим верным другом — тоже на боевом посту...

На фасаде одного из зданий видится повешенный вниз головой портрет генерала Франко с простреленными глазами и нарисованными углем длинными усами. На улице Гран-Виа проезжаем мимо фешенебельного отеля-ресторана с наименованием «Эль Агила» («Орел»), и Педро толкает меня локтем:

— Смотри, здесь до войны было излюбленное место проведения сборищ и кутежей толстосумов, знаменитых тореро, крупных мошенников, бандитов, воров и других «ихос де путас». Здесь фашисты замышляли недоброе против республики, сочетая это с кутежами. Здесь было гнездо врагов свободы и демократии.

К «Телефонике» мы подъехали с восточной стороны этого возвышавшегося над всем городом здания. Его западная сторона подвергалась систематическому обстрелу артиллерией фашистов из парка Каса-дель-Кампо. Каждый удар фашистского снаряда в стену «Телефоники» сопровождался взрывом, сотрясавшим все здание. Лифт работал в восточной части высокой башни только до 9-го этажа, а дальше приходилось подниматься пешком. На лестнице лежал толстый слой пыли и обвалив-шейся штукатурки, широкие проемы окон были без стекол.

На верхнем этаже «Телефоники» находился корректировочно-наблюдательный пункт республиканской полевой артиллерии. Отсюда как на ладони были видны гора Гарабитас, линия вражеских траншей, вспышки артиллерийских батарей фашистов.

Огнем республиканской артиллерии руководил, как уже говорилось, Николай Николаевич Воронов, которого в Испании звали условным именем Вольтер. Он сидел в мягком кресле перед широким оконным проемом в стене. При нашем появлении он оторвался от окуляров стереотрубы и поднялся. Перед нами был высокий, худощавый, несколько экстравагантно одетый человек (в Альбасете он выглядел иначе): в короткую кожаную куртку, брюки-галифе, высокие, шнурованные до колец желтые ботинки-краги, на голове — широкий черный, сдвинутый на правое ухо баскский берет. Если смотреть издали, то по внешнему виду Вольтер смахивал на жюль-верновского Паганеля, но, рассмотрев его вблизи, нельзя было не обратить внимание на энергичное, волевое лицо, твердый взгляд прищуренных глаз, общий облик интеллигентного, вызывающего к себе невольное уважение человека средних лет.

Вольтер среди советских добровольцев любого служебного ранга, а также в кругах высшего военного руководства республиканской Испании пользовался авторитетом опытнейшего артиллериста. С Нагорным был знаком по совместной службе еще в Советском Союзе. Здесь, на «Телефонике», широко улыбаясь, он приветствовал нас по-испански:

— Буэнос диас, компаньерос, комо эстан? (привет, друзья, как дела?)

— Буэнос диас, камарада Вольтер (привет, товарищ Вольтер). Чувствуем себя на высоте,— ответил на приветствие Воронова Нагорный.

Оба советника по-братски обнимаются. Нагорный представляет меня Воронову.

— Знаю и помню тебя, товарищ Мигель, по Альбасете,— произносит Воронов, крепко пожимая руку.— Говорят, ты неплохо подготовил там испанскую зенитную батарею. Надеюсь, и здесь не оплошаешь? Моя помощь зенитчикам в чем-нибудь нужна? — обращается он к Нагорному.

— Позволь, камарада Вольтер, разместить здесь наш пост наблюдения и оповещения о воздушном противнике. Вот и будет это помощью, — ответил Нагорный.

— Почему же не разрешить? В тесноте, да не в обиде. Вот и генерал Дуглас хочет на «Телефонике» иметь своих наблюдателей, он сюда на дежурство будет посылать в чем-то провинившихся летчиков. Не обессудьте, если здесь нас фашисты достанут когда-нибудь бомбами или снарядами. А так здесь комфорт, можно вздремнуть иногда в мягкой мебели...

На верхний этаж «Телефоники» поднимается запыхавшийся человек с кинокамерой в руках. Эго Роман Кармен, мы знакомимся с ним. Он, деловито хмурясь, нацеливает свое «оружие» в район Каса-дель-Кампо и снимает кадры, которые впоследствии станут уникальными и войдут в золотой фонд документальной кинохроники об Испании.

Роман Кармен молод, смел, энергичен и вездесущ. Мы неоднократно увидим его в траншеях Мадрида, на реке Хараме, в боях под Гвадалахарой и Брунете. Он появлялся там, где происходили решающие для судеб Мадрида события. Нельзя было не восхищаться смелостью и мужеством этого, казалось бы, сугубо штатского человека.

Пока на 14-м этаже идут разговоры о размещении здесь нашего поста, начальник связи зенитной группы испанец Морено выясняет у дирекции центрального узла возможность использования постоянных городских линий телефонной сети для связи с зенитными батареями. Результаты переговоров с дирекцией «Телефоники» неутешительны: свободных линий, по заявлению администрации, нет и не будет в ближайшее время. Лейтенант Морено горячится, говорит главному администратору, что если тот не выделит каналов связи с зенитными батареями, то с ним разделаются как с предателем.

— Для связи с Бургосом[3] вы, сеньор, оставили несколько пар проводов, а для нас найти не желаете?— наступал на администратора наш начальник связи.

Первый бой наших зенитных батарей с воздушным противником успеха не принес. Обнаружилась слабая огневая подготовка. Стрельба по воздушным целям велась неорганизованно, отдельными орудиями, Резервы зенитных снарядов оказались истощенными, отсутствовала слаженность в действиях боевых расчетов орудий и приборов управления огнем. В итоге первый блин оказался комом. Весь следующий день на батареях шла отработка слаженности, выявлялись и устранялись недостатки в действиях боевых расчетов. Мы с Николаем Никифоровичем Нагорным производили разбор проведенных стрельб вместе с советскими инструкторами, помогали устранить огрехи в подготовке батарей. К концу 8 февраля общими усилиями удалось «поднатаскать» наши батареи, обстрелять орудийные расчеты, добиться улучшения слаженности их с боевыми расчетами приборов управления артиллерийским зенитным огнем (ПУАЗО). Мы не жалели для этого большого расхода зенитных снарядов, не упуская возможности открывать огонь не только по групповым воздушным целям, но и по отдельным самолетам врага. Результаты принятых мер тут же не замедлили сказаться.

Счет сбитым самолетам был открыт 9 февраля французской зенитной батареей. Поздравить с успехом личный состав батареи на ее огневую позицию прибыл политкомиссар 12-й интербригады Луиджи Лонго (в Испании его назвали Галло) — худощавый человек, одетый в офицерскую форму республиканской армии. Он выразил удовлетворение действиями батарейцев, поблагодарил их, инструктора лейтенанта Елкина, политкомиссара — итальянского коммуниста Бруно Росетти.

Вслед за французской зенитной батареей свой боевой счет сбитым самолетам открыли чехословацкая и немецкая батареи. Потеряв за день боя несколько бомбардировщиков, фашистская авиация увеличила высоту полета в два раза. Мы загоняли ее под потолок. Попадая под огонь зенитной артиллерии, вражеские самолеты торопились сбрасывать свой смертоносный груз, не достигая намеченных объектов. В сражении на реке Хараме, равняясь на своих инструкторов, зенитчики проявили стойкость и мужество. Вели огонь по самолетам фашистов под обстрелом их артиллерии. Чтобы повысить живучесть батарей и уменьшить их потери, было принято решение на ночь перемещаться на запасные позиции.

И это себя оправдало: ночью вражеская авиация бомбила пустые места, а на рассвете мы оказывались вновь на своих основных позициях, не понеся урона в людях и боевой технике.

На французской зенитной батарее живой и энергичный Евгений Елкин нашел ключ к сердцам антифашистов. Они учились у него мужеству, уважали его за высокую профессиональную подготовку. Элино, как его звали бойцы, умело руководил боем с самолетами и танками противника. При действиях в самой сложной обстановке он не терял управления батареей. В борьбе с танками Элино и его деятельные помощники командир огневого взвода Анри Дебернарди и комиссар Бруно Росетти, распределившись по орудийным расчетам, руководили огнем прямой наводкой, заменяли вышедших из строя бойцов.

Иван Семенов и комиссар Богуслав Лаштовичка в сложной, трудной обстановке действовали так же слаженно и уверенно. Убывая со своего пункта управления, я обычно оставлял нештатным заместителем Семенова. И он справлялся с делом благополучно. Поднаторел.

Действия на Хараме Ивана Желтякова также заслуживали доброго слова. Сумрачный и сосредоточенный, в своем неизменном брезентовом плаще, он к этому времени уже овладел немецким языком, свободно подавал команды, бросал меткие замечания по боевой работе огневых и приборных расчетов, добиваясь четкости и слаженности их действий, деловито принимал решения в сложной обстановке. Помнится мне и комиссар этой батареи, гамбургский рабочий, коммунист Ганс Крамм, активно помогавший инструктору поддерживать твердую дисциплину и боевую готовность подразделения.

При всех высоких боевых качествах республиканских инструкторов и личного состава интернациональной группы батарей нельзя было рассчитывать на полный успех в борьбе с воздушным противником без объединенных усилий зенитной артиллерии и истребительной авиации. И мы позаботились об этом.

Одиннадцатого февраля республиканские летчики-добровольцы провели настоящее воздушное сражение, самое большое с начала войны. В нем участвовало свыше ста самолетов. Разбившись на отдельные группы, они с пронзительным воем гонялись друг за другом, совершали фигуры высшего пилотажа, уклоняясь от поражения огнем противника, занимая выгодное положение.

Были слышны звуки пулеметной стрельбы, часто видны машины, объятые пламенем, спускающиеся на парашютах летчики. Смело бросались в воздушный бой с фашистскими самолетами Анатолий Серов, Павел Рычагов, Георгий Захаров, Владимир Пузейкин, Иван Лакеев. Мы узнавали своих летчиков по их воздушному «почерку». Они вели бой с самыми современными для того времени самолетами фашистов: немецкими истребителями «Хейнкель-51», бомбардировщиками «Юнкерс-52», «Юнкерс-86», «Дорнье-17», входившими в авиагруппу немецкого генерала Рихтгофена,— гордость фашистского легиона «Кондор». Республиканские летчики вели также воздушные бои и с лучшими самолетами итальянских фашистов: «Фиат», «Капрони-101», «Савойя-81».

О советских летчиках-добровольцах хотелось бы сказать особо. Действительно, это плеяда самых отважных. Из 59 Героев Советского Союза, получивших столь высокое звание за воинскую доблесть, проявленную в Испании, — 34 были авиаторами. Около сорока стервятников сбила эскадрилья И-15 под командованием старшего лейтенанта П. Г. Рычагова. Тринадцать самолетов уничтожил, обеспечивая действия наземных войск, командир отряда истребителей И-16 старший лейтенант С. П. Денисов. Одним из первых, вслед за М. Н. Якушиным в ночном бою 27 июля 1937 года сбил фашистский «юнкерс» старший лейтенант А. К. Серов. Позже, командуя авиаотрядом и эскадрильей, он участвовал в сорока воздушных боях и лично истребил восемь самолетов. Командир группы лейтенант С. И. Грицевец в 42 воздушных боях уничтожил шесть самолетов врага, а все летчики его группы — 85. Командир эскадрильи майор В. С. Хользунов одним из первых освоил и применил в Испании штурмовые действия на бреющем полете. Советник по авиации комдив Я. В. Смушкевич внес большой вклад в строительство ВВС республики. Он деятельно разрабатывал тактику действий авиации в операциях, был в числе инициаторов применения истребителей ночью, участвовал в руководстве обороной Мадрида.

...Герои-летчики отважно сражаются в воздухе с фашистской авиацией, но отдельные группы бомбардировщиков противника, не атакованные истребителями, упорно продолжают полет к намеченным для удара целям. В таком случае надо огнем зенитной артиллерии уничтожать в первую очередь самолеты врага, летящие курсом на позиции полевой артиллерии, районы сосредоточения танков и вторых эшелонов (резервов) дивизии Листера и бригады Лукача.

Выбор воздушных целей для уничтожения, сосредоточение и распределение зенитного огня по ним — одна из моих важнейших задач. Нагорный подсказывает:

— Постарайся, Мигель, зенитным огнем разбивать плотные боевые порядки фашистских бомбардировщиков, создавать выгодные условия нашим истребителям для атаки, обеспечивай им безопасность от преследования фашистских истребителей при выходе из боя.

Советы и указания Нагорного выполняются четко. За день боя 11 февраля наши зенитные батареи сбили 9 бомбардировщиков, вынудили самолеты фашистов поднять высоту полета до 4-5 тысяч метров, воспрепятствовали им прицельно сбрасывать бомбы на части дивизии Листера в кровопролитных боях за овладение важной в тактическом отношении горой Эль Пингаррон.

Двенадцатого февраля на направлении Мората-де-Тахуньи в полосе действий интербригады генерала Лукача создалась угроза прорыва итальянских танков «ансальдо». Командир бригады просит зенитчиков выделить хотя бы одну батарею для противотанковой обороны в полосе действий его батальонов, так как полевой артиллерии не хватает

Чехословацкая зенитная батарея переключается на противотанковую оборону. Отдаю лейтенанту Семенову приказание:

— Бронебойные снаряды подготовить к стрельбе по танкам и выложить их у орудий. Иметь для стрельбы прямой наводкой по пехоте противника снаряды с установкой взрывателей на картечь. Первым полувзводом командуете вы, вторым — Лаштовичка. Открывать огонь по моей команде. После первого выстрела полувзводом вести огонь самостоятельно в своих секторах.

Из-за невысоких холмов, по пересеченной местности, среди оливковых деревьев выползают танки «ансальдо». Они приближаются на расстояние 400-500 метров, ведя пулеметный огонь по подразделениям 12-й интербригады, за ними продвигается марокканская пехота. В секторах полувзводов чехословацкой зенитной батареи происходит распределение целей между орудиями, слышны доклады «Цель поймана!», «Стволы орудий заряжены бронебойными снарядами». Подаю команду для первого выстрела:

— По танкам фашистов, батарея, огонь!

Почти одновременно раздаются выстрелы всех орудий, несколько танков противника горят, из них выскакивают люди. Семенов и Лаштовичка переносят огонь на другие танки. Всего расстреляно и сожжено до десятка танков врага. Марокканская пехота залегла. Фашистов контратакуют батальоны бригады генерала Лукача. Танков противника в секторах полувзводов чехословацкой зенитной батареи больше нет. От пулеметного огня фашистов с ближней дистанции повреждено одно орудие, убито два человека и три ранено. Батарея приводит себя в порядок, готовясь к стрельбе по самолетам. Атака фалангистов и марокканцев в полосе боевых действий батальона 12-й интербригады отражена, но фашистские самолеты продолжают висеть над республиканскими войсками.

К исходу дня на чехословацкой зенитной батарее появляется генерал Лукач. Мы увидели перед собой моложавого человека с интеллигентным лицом. Одет он был в короткую замшевую куртку с накладными карманами, перехваченную кожаным ремнем с портупеей через плечо, светлые брюки кавалерийского покроя, хорошо начищенные сапоги. На голове генерала — форменная фуражка с широкими полями. Он обращается к артиллеристам-зенитчикам:

— Примите нашу солдатскую признательность за братскую помощь в бою. Говорю это не только от себя, но и от всех моих бойцов-интернационалистов.

Мы знали, что генерал Лукач — это псевдоним венгерского писателя и революционера Мате Залки. Во время первой империалистической войны подпоручик австро-венгерской армии попал в русский плен. После победы Великого Октября он перешел на позиции большевиков, был избран командиром венгерских и австрийских интернационалистов, объявивших лагерь советским. В 1920 году вступает в ряды Коммунистической партии.

Мате Залка идет добровольцем в Красную Армию, командует кавалерийским полком, защищая молодую Советскую Республику. За подвиги в боях против японцев и банд Семенова, против Колчака, Деникина и Врангеля, за умелые действия в рядах Первой Конной армии Буденного Советское правительство наградило Мате Залку орденом Красного Знамени, а также золотым оружием.

После окончания гражданской войны он работал: в Наркоминделе в качестве дипломатического курьера, побывал в Афганистане, Иране, Норвегии, Дании, Швеции и Италии. Все свои способности венгерский революционер отдал своей второй родине — Советскому Союзу. В течение трех лет Мате Залка руководил Московским театром революции, затем работал в аппарате ЦК ВКП(б), писал рассказы, роман «Добердо», которые публиковались в нашей печати. В тридцатые годы он стал близким другом Николая Островского.

Мате Залка прибыл в Испанию, когда начались тревожные дни обороны Мадрида. В Альбасете он вместе со своим другом Павлом Ивановичем Батовым сформировал и подготовил 12-ю интернациональную бригаду, стал ее командиром, Проявив талант военачальника, он получил звание генерала республиканской армии Испании.

12-я интербригада генерала Лукача была сформирована из бойцов 17 национальностей, в основном молодых рабочих, самоотверженных интернационалистов. Павел Иванович Батов рассказывал нам, какие тяжелые испытания пришлось выдержать им по пути в Испанию.

Один из бойцов, югославский антифашист Пера четыре раза попадал в полицию при переходе границ. Два румына, железнодорожные рабочие — братья Бурка подвергались аресту полиции трижды. Польские юноши рабочие суконной фабрики в Лодзи — Петрек и Янек, чтобы попасть в Испанию, прошли пешком всю Германию и Францию. У них не было средств на дорогу, а заработанных на случайных работах жалких грошей им еле хватало на скудное питание. И все-таки молодые антифашисты достигли цели.

Английские шахтеры Антони и Джордж добирались в Испарению на трех пароходах, израсходовав свои скудные сбережения. Канадский рудокоп Георг Фет завербовался в Соединенных Штатах Америки кочегаром торгового судна, сошел во французском порту и с огромными трудностями, добираясь пешком до испанской границы, нелегально перешел ее. Подобных примеров, рассказывал нам Павел Иванович Батов, можно привести множество.

Трудности и опасности не сломили боевого духа антифашистов, стремившихся в Испанию из разных стран мира на помощь испанским трудящимся в их борьбе с фашистами. В этом проявилось великое чувство международной солидарности.

В январе 1937 года интербригада генерала Лукача, вступив в бой с фашистами под Мадридом, показав высокую боеспособность, овладела населенными пунктами Альгора и Мирабуэна, захватила у фашистов много трофеев и вынудила их к беспорядочному бегству с поля боя.

В сражении на реке Хараме интернациональные бригады сыграли исключительно большую роль в победе над фашистами. Здесь в полной мере выявилась несгибаемая стойкость бойцов-интернационалистов. Вместе с испанцами бойцы интернациональных бригад по шесть раз в день переходили в контратаки, неся большие потери.

Нельзя было не восхищаться доблестью и мужеством интербригадовцев, отражавших неистовые контратаки «моро», которые отличались фанатическим упорством.

На самых тяжелых участках сражения «моро» в своих красных фесках, белых шарфах и земляного цвета бурках бросались в рукопашный бой под дикие воинственные выкрики. Высокие боевые качества интернациональных бригад в Испании были не в малой мере выплавлены ратным трудом наших советских добровольцев, образцами их мужества и героизма в боях с фашистами.

В боях на реке Хараме республиканские войска испытывали острый недостаток полевой артиллерии. Как я уже упоминал, руководством Центрального фронта было решено в особо острых ситуациях привлечь для стрельбы по наземным целям некоторую часть зенитной артиллерии. 17 февраля я был вызван на передовой командный пункт фронта. В тот день с утра войска республиканцев начали сильные контратаки на севере из района Эль Пардо частями дивизии Модесто и на юге — дивизией Листера. Они сосредоточили свои усилия на флангах главной группировки противника. Следовало не допустить контратак фашистов во фланг.

Уточнив расположение передового командного пункта фронтового руководства, я отправился туда. За мной, без всякого на это распоряжения, следует Педро Аринеро.

— Педро, оставайся на месте! — кричу ему.

— Омбре! А кто тебе окажет первую помощь, если будешь ранен фашистской пулей или осколком снаряда? — возражает Педро, продолжая следовать за мной.

Преодолев опасные участки, обстреливаемые артиллерийским и пулеметным огнем, мы достигли глубокого оврага. В его крутом склоне вместительный блиндаж. У входа нас останавливает часовой:

— Омбрес, ке ай?

— Бамос пара хефе принсипаль (мы к главному начальнику).

— Вива ла република! Пасен! (да здравствует республика! Проходите!)

В блиндаже у большого, грубо сколоченного стола над картой склонились руководители республиканских войск. Командир испанской дивизии Энрике Листер, крепко сбитый, широкий в плечах испанец со сдвинутой на затылок форменной фуражкой, открывавшей умный лоб и энергичное волевое лицо с большими карими глазами. Генерал Лукач в накидке поверх своей военной формы. Главный советник республиканской артиллерии Н. Н. Воронов. Старший военный советник Центрального фронта К. А. Мерецков. Рядом с ним стоит его переводчица — молодая миловидная женщина Хулия (Мария Фортус), одетая в кожаную куртку и опоясанная широким ремнем, с пистолетом на боку. Мерецков бросает в ее адрес гневные слова:

— Женщины воодушевляют нас, мужчин, на великие дела, но они же мешают нам их выполнить. Какого черта лезете на рожон, кто вас об этом просит?

В ответ на эту тираду Хулия загадочно улыбается и молчит, ожидая, пока он «выпустит пар из котла». Оказывается, в тот день смелая советская переводчица, увидя отходящие под натиском марокканцев и фалангистов подразделения республиканских войск, выскочила из траншеи с поднятым вверх пистолетом и крикнула во весь голос по-испански:

— Мужчины вы, камарадас, или кастраты? Остановитесь! Я женщина, но не боюсь фашистов, будьте настоящими мужчинами, остановитесь!

И сконфуженные пехотинцы прекратили свой поспешный отход, залегли и продолжали огневой бой, сдерживая контратакующего врага.

В открытом бою, когда вокруг свистели пули и рвались снаряды, поведение Хулии было рискованным для ее жизни, но ради общего дела она не посчиталась с опасностью и теперь молча выслушивает разнос своего шефа.

Меня, первым вошедшего в блиндаж, заметил Николай Николаевич Воронов:

— Наш зенитчик прибыл, Кирилл Афанасьевич!— произнес он в сторону Мерецкова.

Старший военный советник Центрального фронта остановил на мне строгий взгляд. На его лице еще были видны остатки раздражения, вызванного поведением его переводчицы. Он слушает доклад:

— Командир зенитной группы, лейтенант Ботин, по вашему приказанию прибыл...

— Подойдите к стереотрубе, посмотрите внимательно и доложите, что увидите на поле боя в районе ориентира пять — заводская труба, — перебил мой доклад Мерецков.

Подхожу к стереотрубе, подгоняю окуляры, осматриваю поле боя и докладываю:

— Ориентир пять — заводская труба, правее 0-50 скопление конницы противника, левее...

— Хорошо, достаточно, — вновь перебивает Мерецков. — Слушайте задачу. Снимите с огневой позиции ближайшую к переднему краю обороны одну из ваших зенитных батарей. Подтяните ее поближе к переднему краю и прямой наводкой уничтожьте марокканскую конницу в районе Сан-Мартин де ла Вега. Надо успеть это сделать до начала контратаки противника в конном строю. Далее действуйте по обстановке, принимайте решение самостоятельно, но лишь по выполнении поставленной вам задачи. Вы хорошо меня поняли?

— Так точно, понял хорошо. Разрешите идти?

— Не идти, а бежать надо, времени у вас в обрез, торопитесь!

Полученная от старшего начальника боевая задача подстегнула меня, и мы с Педро Аринеро минут через пятнадцать, падая и спотыкаясь, вначале по оврагу, а потом от воронки к воронке короткими перебежками, под сильным пулеметным и артиллерийским огнем противника появились на чехословацкой зенитной батарее. С ходу, запыхавшись, ставлю задачу лейтенанту Семенову, он подает команду:

— Огневому взводу отбой, поход, грузить снаряды, транспорт на батарею! Взводу управления и приборному отделению оставаться на месте!

Погрузка снарядов на поданный транспорт в несколько минут закончена, орудия к автомашинам прицеплены. Метров 500 огневой взвод батареи продвигается по оврагу па автотранспорте, потом бойцы на руках выдвигают орудия вперед еще примерно на 200 метров. Развернулись на полуоткрытой позиции и тщательно замаскировались, Быстро подготовились к стрельбе прямой наводкой. Впереди, на южной окраине Сан-Мартин де ла Вега, хорошо видна марокканская конница численностью более эскадрона. Она находится в укрытии за развалинами текстильной фабрики. Кавалеристы еще в пешем строю бегают, суетятся. Пристально наблюдаю за батальонами дивизии Листера, продвигающимися к реке Хараме, до которой уже рукой подать. Марокканская конница ожидает, надо полагать, выгодного момента для решительной контратаки в конном строю, когда передовые батальоны дивизии, Листера переправятся на западный берег реки. Фланговый стремительный удар свежими силами конницы представляет большую угрозу для передовых частей Листера. Теперь это воспринимается мной более осмысленно, и я начинаю еще больше понимать важность поставленной мне боевой задачи. Надо не опоздать и выполнить ее наилучшим образом. Об этом надо хорошо подумать и правильно оценить обстановку. Рассуждаю так. 

Если открыть огонь немедленно, по спешенным кавалеристам, то в основном будут поражены их кони. Марокканцы укроются от огня за толстыми стенами фабричных строений и особенно не пострадают. Затем они контратакуют передние батальоны республиканцев в пешем строю, В то время, когда стороны сблизятся вплотную, возникнет опасность поражения нашим огнем не только противника, но и своей пехоты. Можно было бы, пока кавалеристы не сядут на коней, ударить по пулеметным точкам врага, но тогда нас обнаружит вражеская артиллерия и не позволит выполнить главную задачу — уничтожить. конницу противника.

Оценив все варианты, принимаю решение выбрать наиболее удачный момент для открытия огня прямой наводкой, когда марокканцы в конном строю выедут из-за укрывающих их стен фабричного двора. За противником ведется неослабное наблюдение, орудия заряжены, наводчики держат в перекрестье оптических прицелов район расположения цели. Передовые батальоны дивизии Листера уже подходят к реке, и на западном берегу реки Харамы появляются их головные подразделения.

Марокканцы бегут к лошадям и в конном строю начинают выезжать из-за укрытий. Еще несколько секунд выдержки, вот-вот противник бросится в контратаку. Подаю команду:

— По коннице противника, десять снарядов на орудие, беглый огонь!

Орудия чехословацкой зенитной батареи стреляют на предельном режиме — через каждые пять секунд выстрел. Менее чем за одну минуту по марокканцам выпущено 60 снарядов. Разрывы зенитных снарядов, начиненных стальными сегментами-осколками, накрывают цель. Контратака марокканцев в конном строю сорвана. Огонь зенитных орудий переносим на пулеметные точки врага. Один-два выстрела — и фашистский пулемет замолкает (надо полагать, навсегда). Фашистская артиллерия засекла нашу временную позицию и начала вести пристрелку места ее расположения. Оставаться здесь больше нет смысла, надо уходить, не теряя времени. Орудия быстро свертываются, и огневой взвод зенитной батареи возвращается тем же путем на свою основную позицию. Быстрая, сноровистая работа огневиков чехословацкой зенитной батареи обеспечила выполнение боевой задачи без потерь людей и техники.

Действия зенитчиков в этот день помогли передовым батальонам испанской дивизии Листера развить свой успех в районе Сан-Мартин де ла Вега. Эта дивизия наравне с интернациональными бригадами в боях на реке Хараме проявила высокие боевые качества. Ее командир Энрике Листер умело руководил частями в кровопролитных боях за овладение важной в тактическом отношении высотой Эль Пингаррон.

По своему происхождению Листер был выходцем из семьи испанских рабочих-каменотесов. Из-за своих коммунистических убеждений Энрике некоторое время находился в политэмиграции в Советском Союзе и работал бригадиром забойщиков на строительстве Московского метрополитена. С начала фашистского мятежа в Испании он вернулся на свою родину. По поручению ЦК Испанской компартии Листер сформировал и возглавил знаменитый Пятый Коммунистический полк.

Спустя некоторое время Листера назначают командиром 1-й испанской бригады, отличившейся в ночном бою при овладении важной высотой под Мадридом — Сьерра де лос Анхелес (высота Ангелов), а в сражении на реке Хараме он уже командует дивизией. Человек сильной воли, твердого характера, мужества, личной храбрости и незаурядного воинского таланта, он не терпел постоянного вмешательства и опеки. С Листером не легко было работать Р. Я. Малиновскому, назначенному его советником. Надо было, рассказывал впоследствии Родион Яковлевич, приспосабливаться к характеру Листера, мягко, в ненавязчивой форме, без ущемления авторитета командира дивизии, подсказывать ему наиболее рациональные решения. Камарада Малино (псевдоним Малиновского) много внимания уделял работе непосредственно в частях и подразделениях дивизии, что не могло не сказаться на успехе их боевых действий.

...На пункте управления зенитной артиллерии раздается звонок полевого телефона. Дежурный телефонист подзывает меня к аппарату, и я, услышав глуховатый голос Петровича (псевдоним К. А. Мерецкова), докладываю:

— У телефона лейтенант Ботин...

В ответ слышу:

— С задачей справились, передайте личному составу чехословацкой зенитной батареи нашу благодарность, представьте Майеру для поощрения фамилии отличившихся зенитчиков, а вас, лейтенант Ботин, поздравляю с внеочередным званием капитана, привет!

Отличительной чертой поведения советских добровольцев в сражении на реке Хараме, а впоследствии и в других боевых ситуациях было проявление дружеских, товарищеских чувств друг к другу и взаимной выручки. Эта черта советских людей вместе с их отвагой и мужеством воспринималась как пример бойцами-антифашистами других национальностей. Советские добровольцы в зависимости от обстановки использовали любую возможность для поддержания связи между собой как по телефону, так и путем личного общения.

В боях на Хараме советские командиры-зенитчики установили тесный контакт с республиканцами-танкистами. В широкой долине восточнее селения Мората-де-Тахунья шло сосредоточение подразделений интернациональной танковой бригады генерала Пабло. Здесь я познакомился с командиром танковой роты Дмитрием Погодиным.

— Ты, браток, прикрой нас, танкистов, понадежнее от фашистских авионов. Житья они нам не давали, пока мы сюда выдвигались,— просил Дмитрий Погодин, — а мы врежем фашистам по первое число, как только введут нас в бой.

— Давить их, фашистских гадов, будем, как клопов,— произнес Александр Беляев.— У наших танков пушки, а у них пулеметы. У нас танкисты кто? Орлы боевые! Ты слыхал о Поле Армане, как он расправился с фашистскими танками? Мы стараемся использовать его боевой опыт.

Эта задушевная беседа участников боев на Хараме положила начало нашей большой личной дружбе.

— Все, что можно будет сделать артиллеристам-зенитчикам для обеспечения безопасности танкистов, будет сделано, — обещал я своим фронтовым друзьям-соотечественникам.

В свою очередь, они мне обещали привезти с поля боя трофейное стрелковое оружие, которого у нас не хватало.

На Хараме танкисты были введены в бой у горы Эль Пингаррон. Ведомые командирами рот Погодиным и Цаплиным, республиканские танкисты смело врывались в боевые порядки озверелых фалангистов и марокканцев, давили их пулеметные гнезда, артиллерию, вели бой с итальянскими «ансальдо» и решили судьбу боя в пользу своей пехоты. Им нелегко доставался успех. На Хараме фашисты впервые ввели в бой немецкие противотанковые пушки, применявшие термитные снаряды, те пробивали даже крепкую броню советских танков Т-26. От них погибли командир танковой роты Павел Цаплин и командир взвода Георгий Селезнев, получившие посмертно звание Героев Советского Союза.

В сражении на реке Хараме единственным советским добровольцем-артиллеристом, находившимся в распоряжении Н. Н. Воронова, был Николай Гурьев — любимец не только Николая Николаевича, но и всех наших добровольцев. Колю Гурьева мы ценили как хорошего товарища и уважали за смелость и отвагу. Он сочетал в себе качества отличного артиллериста и разведчика важнейших целей в расположении противника. В подразделениях республиканской пехоты он выдвигался вперед, выявлял цели и безошибочно наносил их координаты на карту.

В один из дней напряженного боя на Хараме с ним произошло следующее. Увлекшись разведкой целей, он не заметил, как оказался на территории противника, обстреливаемой республиканской артиллерией.

С передового командного пункта Н. Н. Воронов вел тщательное наблюдение за полем боя. В стереотрубу с многократным увеличением местности, люди и предметы видны как на ладони. Он заметил там знакомую фигуру Николая Гурьева. Рядом с ним взметнулся огненно-рыжий султан, и артиллерист-разведчик исчез. Дрогнуло сердце Николая Николаевича — погиб отважный артиллерист...

Весть о гибели Николая Гурьева быстро побежала по проводам телефонных линий и дошла до советских добровольцев, сражавшихся на Хараме. Докатилась она и до меня. Позвонил с передового командного пункта дивизии Листера Александр Родимцев:

— Ботя, ты слыхал о Коле Гурьеве?

— А что с ним?

— Миша, нет больше нашего веселого друга, незаменимого тамады. Нет больше Коли Гурьева, убит...

— Откуда, Саша, у тебя такие данные? Как ты об этом узнал?

— Мне только что сообщил об этом Вольтер. Он со слезами на глазах поделился горем, рассказал, как это случилось. Но об этом позже, надо о горестном для нас событии сообщить Ване Татаринову в Эль Пардо.

С глубокой болью в душе приходилось верить тяжелой вести. В случившемся проявился суровый закон войны. Каждый из нас мог так же погибнуть здесь, на Хараме. Так, очевидно, думал не только я.

Каковы же были радость, удивление всех советских добровольцев, когда живой и невредимый Коля Гурьев появился на командно-наблюдательном пункте артиллерии. Какая это была радость для Вольтера!

По телефону слышу голос Гурьева, так знакомый мне:

— Омбре, ке ай?

— Коля, друг, жив? Как выбрался из объятий смерти? Расскажи, дорогой друг. Я счастлив вновь слышать твой голос...

— Миша, все произошло так: топаю я в боевых порядках царицы полей — нашей пехоты, высматриваю, где у фашистов огневые точки. Ищу другие цели для поражения. Увлекся и не заметил, как отошла наша пехота. В суматохе боя фашисты меня не заметили. Не разглядели, не очухались. По ним долбит наша артиллерия, недалеко от меня разрывается снаряд, и я мгновенно падаю в оказавшуюся рядом со мной воронку. Оглушенный, засыпанный песком, пылью и грязью, лежу несколько мгновений, затем поднимаю голову, оглядываюсь вокруг себя и вижу — кругом меня фашисты. Как быть? Что делать? Не попадать же в плен к «ихос де путас фасистас». Застрелиться? Нет, всегда успею — такая мыслишка вертится в моей буйной головушке.

Спасает меня русская смекалка: рядом лежит труп убитого фашиста. Долой с него пилотку с кисточкой, манту (накидку). Весь этот реквизит напяливаю на себя, вылезаю из воронки (будь она благословенна — спасла мне жизнь!), ловлю момент и гигантскими скачками (никогда так не бежал, даже на спортивных состязаниях) скрываюсь в кустарнике. Вбегаю в оливковую рощу, сбрасываю фашистскую одежду (чтобы свои не убили), мчусь снова в боевые порядки нашей пехоты, не потеряла бы она меня опять! Вот такая история!

— Коля, прямо не верится, что ты жив и здоров, а мы уже оплакивали тебя, твою гибель...

— Ха-ха-ха, если оплакивали, буду знать при жизни, а то поди узнай об этом после смерти,— смеется Николай Гурьев.

За две недели кровопролитных боев на реке Хараме фашисты добились немногого. Это нельзя было назвать их победой. Победили республиканцы, сорвавшие план захвата Мадрида. В узкой полосе шириной до 12 и глубиной 3-5 километров фашисты овладели незначительной территорией ценой огромных потерь в людях и боевой технике. После 27 февраля на всем фронте Харамского сражения наступило затишье.

При подведении итогов боевых действий интернациональной зенитно-артиллерийской группы мы порадовались. К концу сражения на Хараме она уничтожила 19 фашистских бомбардировщиков, 11 итальянских танков, более эскадрона марокканской конницы и нескольких пулеметных точек врага.

Успех республиканских войск на Хараме был обеспечен стойкостью и мужеством испанских и интернациональных формирований, героическими действиями советских добровольцев-летчиков, танкистов, пехотинцев и артиллеристов, находившихся в рядах интербригад, Во многом обязаны были республиканцы неутомимой деятельности советников: К. А. Мерецкова, Н. Н. Воронова, П. И. Батова, Р. Я. Малиновского, Я. В. Смушкевича, Н. Н. Нагорного, А. И. Родимцева.

По окончании сражения на Хараме фашисты, мстя за провал своего плана окружения и захвата столицы Испанской республики, возобновили массированные налеты авиации на Мадрид, прикрываемый батареями зенитно-артиллерийской группы и истребительной авиацией.

...Пронзительно воют авиационные моторы, идет напряженный воздушный бой в небе Мадрида. В городе развернуты все пять батарей зенитной артгруппы. Отражением налета фашистской авиации руководят генерал Дуглас и коронель Майер.

Дуглас поглощен воздушной схваткой и в ответ на замечание Майера об улучшении взаимодействия истребителей и зенитной артиллерии некоторое время молчит. Порывистый, решительный, без головного убора, в короткой кожаной куртке, он как бы перенесся в небо и воюет там среди летчиков-героев. В этот миг для него не существует ничего важнее. Он роняет:

— Да, конечно, конечно... все вопросы решим после…

— Надо решать как можно скорее, Яков Владимирович,— настаивает старший советник по противовоздушной обороне Центрального фронта.

Налет фашистской авиации отражен, небо Мадрида очищено от вражеских стервятников, и Дуглас обращается к Майеру:

— Теперь, если не возражаешь, Николай Никифорович, сейчас же поедем в Алкалу-де-Эйнарес на аэродром к моим соколикам, будем договариваться о взаимодействии истребителей и зенитной артиллерии.

Поехали, прихватив с собой меня. На аэродроме нас поджидал помощник Дугласа по истребительной авиации камарада Хулио, улыбчивый, добродушный на вид человек с типично русским лицом.

В низком, полуподземном и закамуфлированном помещении располагались пилоты разных национальностей. По всему видно было, что они составляют единую интернациональную семью, центром которой, ее ядром были советские летчики-добровольцы. Их безошибочно можно было узнать по внешнему подтянутому виду и каким-то другим едва уловимым чертам. Старший по должности в истребительной авиационной группе летчик Иван Копец, уверенный в себе красавец (скорее всего, уверенность и отличала наших добровольцев-летчиков), пристально рассматривал прибывших людей. С ним рядом круглолицый крепыш, один из лучших летчиков-истребителей Георгий Захаров и молчаливый молодой пилот Сергей Плыгунов. К ним присоединились свободные от боевых дежурств летчики-истребители.

Хитровато улыбнувшись, Дуглас обратился к собравшимся вокруг нас летчикам:

— Друзья-соколики, к нам приехали орлы-зенитчики. Давайте договариваться с ними, как действовать в совместных боях со стервятниками. Надо сообща выработать принципы взаимодействия,

— Принцип у нас один: увидел врага — бей,— хмуро произнес Иван Копец,— от этого принципа мы не отойдем.

— Бить можно по-разному,— произнес старший советник по противовоздушной обороне фронта. — Вот сегодня, например, хорошо ли у вас получилось при отражении налета? Как вы полагаете, товарищи летчики?

— А что ж, получилось неплохо, — ответил Иван Копец,— налет отбили, пощипали фашистов малость...

— Могло быть лучше, товарищ Копец,— продолжал майор,— если бы мы с вами действовали более организованно. Смотрите, что получается: вы, летчики, завязываете воздушный бой с истребителями врага, а зенитчики открывают огонь всеми батареями по головной, не атакованной группе бомбардировщиков, и тут же вынуждены прекратить стрельбу: к этой группе бомберов врага подлетают два наших истребителя. Огонь зенитчики вести не могут, опасаются поразить свои самолеты, А бомбардировщики противника идут безнаказанно. Почему? Потому что пара наших истребителей не может атаковать главную цель. Ну как, хорошо это или плохо, товарищ Копец?

— Н-да,— протянул летчик-истребитель,— не очень чисто сработали...

— Давайте договоримся на будущее, как нам действовать в подобной обстановке,— предложил старший авиационный начальник.

Разговор получился полезным для обеих сторон. Условились придерживаться выработанных совместно правил, когда и в каких случаях отдается предпочтение атакам истребителей и когда огню зенитной артиллерии Установили соответствующие сигналы, применяемые летчиками (ракеты разного цвета, «горки», покачивание крыльями и другие эволюции наших самолетов-истребителей).

Боевая дружба между летчиками-истребителями и зенитчиками, найденный ими общий язык в бою впоследствии сыграли немалую роль в борьбе с сильным, хорошо подготовленным воздушным противником.

Прекратив массированные налеты авиации на Мадрид в связи с большими потерями в воздушных боях и от огня зенитчиков, фашисты усилили артиллерийский обстрел многострадального города. Жизнь на улицах испанской столицы вновь замерла. Используя свою агентуру в городе, фашистская артиллерия пыталась подавить или уничтожить зенитные батареи. Мы начали нести потери и от диверсантов «пятой колонны», гнездившихся на чердаках, в подвалах и за стенами разрушенных зданий. Зенитчики готовили запасные позиции, глубже зарывались в землю. Заметив, откуда ведется огонь диверсантов, посылали туда один-два снаряда. Все это никак не было похоже на передышку в боевых действиях.

В таких условиях интернациональная зенитная артиллерийская группа в Мадриде продолжала вести свою вахту, ни на минуту не ослабляя боевую готовность, ни на один час не теряя связи с войсками.

После сражения на реке Хараме советником командира 2-ro Мадридского корпуса коронеля Альсагарая был назначен Родион Яковлевич Малиновский. Части корпуса вели бой с фашистами непосредственно на окраинах Мадрида. У Малино всегда можно было получить самую свежую и достоверную информацию о наземной обстановке. В связи с этим пришлось неоднократно встречаться с ним либо на командном пункте корпуса, либо на «Телефонике», куда он периодически приезжал для обзора поля боя с высоты птичьего поле-та. В свою очередь, он получал исчерпывающую информацию об обстановке по противовоздушной обороне Мадрида.

Родион Яковлевич располагал к себе простотой в обращении и пристальным интересом к вопросам противовоздушной обороны республиканских войск и самой столицы республики. При его активной помощи были изготовлены зенитные прожекторы, чрезвычайно необходимые для обеспечения ночных действий зенитной артиллерии и истребительной авиации. Надо было видеть его счастливую улыбку, когда он вместе с Нагорным во время испытания первого опытного прожектора увидел мощный луч вольтовой дуги, в одно мгновение зажегшего толстую сосновую доску. Эксперимент удался, и можно было приступать к серийному изготовлению зенитных прожекторов на промышленных предприятиях Мадрида, для чего требовалось правительственное распоряжение о реквизиции зеркал большого диаметра, находящихся в ресторанах, отелях и других учреждениях. Это и было сделано с помощью коронеля Малино.

Во время одного из посещений «Телефоники» мне пришлось сопровождать Родиона Яковлевича. Осматривая в стереотрубу поле боя, он обратил внимание на явные признаки расположения какого-то фашистского командного пункта в районе Карабанчель Альто — на южных подступах к Мадриду. Долго наблюдал за районом и, наконец, определил: там наверняка командный пункт, надо бы фашистов окропить артиллерийским огнем.

Немногочисленная наземная артиллерия республиканцев была занята выполнением неотложной задачи по контрбатарейной борьбе. Ждать, когда ей представится возможность открыть огонь по району Карабанчель Альто, было рискованно; выгодная цель могла сменить свое место.

— Слушай, капитан, могут ли зенитные батареи стрелять с закрытых позиций по наземным целям? Прямой наводкой вы, зенитчики, стреляете хорошо, это я знаю, но стрельба с закрытой позиции... Это для меня пока неизвестно, а надо бы ударить по району Карабанчеля!

— Можно попробовать, мой коронель! — (приноравливаюсь с докладом к испанской манере).— Я не забыл правил стрельбы наземной артиллерии. У зенитчиков стрельба по наземным целям особенная. Нужны баллистические таблицы, которых мы не имеем. Попробую пристрелку произвести экспериментально... Для мастеров дело пустяковое,— отшучиваюсь я.

— Ну что ж, капитан, раз пустяковое, действуйте,— одобрил коронель Малино, очевидно задетый некоторой самоуверенностью.

На огневой позиции первой испанской зенитной батареи, развернутой на южной окраине Мадрида, провожу необходимую подготовку. Использую для наблюдения за целью высокую колокольню рядом находящейся католической церкви, веду пристрелку по песчаному бугру на такой же дальности, как и цель, затем делаю доворот по угломеру. Заряженные орудия с установкой углов возвышения и взрывателей на необходимую дальность готовы к открытию огня и ждут команды. Теперь я похож на охотника, выжидающего появления дичи... Наступает решающий момент: с высоты колокольни видны подъезжающие к северной окраине Карабанчель Альто легковые автомашины, сверкнувшие на солнце лаком, из них появляются люди. Есть цель!

— По командному пункту противника, десять снарядов на орудие, беглый огонь!

Разрывы сорока дистанционных снарядов накрывают цель, в ее районе поднимается облако густой пыли, закрывающей наблюдение, но горящая автомашина видна хорошо, как и силуэты заметавшихся людей. Цель поражена: солдаты с санитарными носилками неуклюже суетятся вокруг раненых и убитых.

Несколько дней спустя на «Телефонике», сопровождая главного военного советника республиканской армии Г. М. Штерна, Родион Яковлевич широко улыбнулся мне, хитровато прищурил глаз.

— Капитан Ботин, говорят, теперь в Карабанчель фашисты побаиваются наведываться? Ты их хорошо проучил! Оказывается, зенитчики все же могут стрелять и с закрытых? Убедили, убедили.

...Пока шли бои на реке Хараме, фашисты северо-восточнее Мадрида, в районе Сигуэнсы, сосредоточили итальянский экспедиционный корпус в составе четырех дивизий и двух смешанных испано-итальянских бригад. Корпус насчитывал 50 тысяч человек, 1800 пулеметов, 250 орудий, 140 танков и бронемашин, 120 самолетов и 5000 автомашин. Все это составляло мощную группировку.

Противник ставил задачей нанести главный удар в направлении Гвадалахара — Алкала, соединиться со своими войсками в районе реки Харамы и завершить окружение Мадрида. Противник начал наступление на гвадалахарском направлении 8 марта. Имел численное превосходство в истребительной авиации и приступил в первый же день сражения к усиленной бомбардировке и штурмовке республиканских войск.

Для усиления их противовоздушной обороны наряду с действиями республиканской истребительной авиации сюда были выдвинуты зенитная артиллерийская группа тех же трех батарей, что принимали участие в сражении на Хараме. Французская. чехословацкая и немецкая, они имели уже боевой опыт, были хорошо сколочены и обучены советскими инструкторами-добровольцами. Нам в конце концов повезло: к началу операции под Гвадалахарой избавились от громоздких автобусов, которые незамедлительно были отправлены к своим хозяевам в Аранхуэс. Были разысканы и отобраны у анархистов незаконно захваченные ими наши отечественные автомашины ЗИС-5, которые прибыли в Мадрид и поступили в наше распоряжение в начале марта. Это в значительной мере повышало маневренность зенитных батарей на поле боя.

Разыскав советника командира 4-го армейского корпуса коронеля Колева (В. Я. Колпакчи}, я доложил, что прибыл для получения боевой задачи. Колев, по существу, обеспечивал руководство частями вновь сформированного корпуса. Это был статный мужчина выше среднего роста с обветренным смугло-румяным лицом и умными карими глазами. С его советами республиканское командование считалось и принимало их с уважением и полным доверием.

— Привет зенитчикам,— сказал Колев, выслушав доклад о прибытии в район Гвадалахары зенитных артиллерийских батарей среднего калибра,— вы здесь нам очень нужны. Смотрите на карту. Мы находимся на командном пункте корпуса. Ночью будем выбивать фашистов из Торихи и к утру туда переместимся. Там вы разверните одну из ваших батарей и прикройте ее огнем командный пункт корпуса. Остальные батареи расположите так, чтобы прикрыть от ударов авиации интербригаду Лукача и испанскую бригаду Гонсало Пандо. Положение у нас пока неустойчивое. Италофашисты наседают, их авиация ведет себя довольно нахально, и наши истребители не успевают отбиваться. Учтите также, что на главном направлении наступления итальянцев мы ждем массированного применения их танков. Так что работы у вас, зенитчиков, будет достаточно.

К утру 9 марта зенитные батареи заняли боевой порядок и приготовились к выполнению полученной боевой задачи. В этот же день они вступили в бой с итальянскими танками. Особенно трудно пришлось французской зенитной батарее, занявшей огневую позицию на танкоопасном направлении южнее Бриуэги. Фашисты прилагали все усилия, чтобы перехватить единственную асфальтированную дорогу между Бриуэгой и Торихой, окружить республиканские части и уничтожить их поодиночке. Сюда и устремились танки противника. На их бортах надписи «Vado е ritorno» («Иду и возвращаюсь»). Многим из них вернуться не удалось, их не спасла кичливая надпись, они были уничтожены республиканскими зенитчиками.

...Танки италофашистов ползут на французскую зенитную батарею. Лейтенант Елкин — образец выдержки и отваги для личного состава. Он ранен в плечо, но не оставляет поля боя, распределяет между орудиями цели, назначает им ответственные сектора, продолжает управлять боем батареи. Орудийные расчеты, открывшие огонь по танкам врага, несут потери. Убитых и раненых заменяют командир огневого взвода Анри Дебернарди и комиссар батареи Бруно Росетти. Первая волна танков отбита, шесть танков «ансальдо» уничтожено. Зенитчики на Хараме получили опыт борьбы с ними и хорошо знают их уязвимые места.

Немецкая зенитная батарея, развернувшаяся в полосе действий 12-й интербригады, с таким же мужеством отбивает атаку танков и в интервалах между их появлением ведет огонь по самолетам фашистов. Лейтенант Иван Желтяков с комиссаром батареи Гансом Краммом оказывают необходимую помощь орудийным расчетам, понесшим потери, перегруппировывают силы. Батарея сожгла три танка «ансальдо» и сбила два бомбардировщика фашистов.

В полосе 2-й испанской бригады четко и сноровисто действует чехословацкая зенитная батарея, в районе которой располагается пункт управления зенитной группой. Командир 2-й испанской бригады Гонсало Пандо жмет мне руку, благодарит за умелые действия зенитчиков. До войны он был врачом-хирургом.

— Теперь моя хирургия,— говорит он,— состоит в том, чтобы любым оружием, которое есть в моей бригаде, бить насмерть фашистов. Если окажется только нож в руках — отрезать головы «ихос де путас фасистас».

Гонсало сухощав, утомлен бессонными ночами, но держится мужественно. Эго прекрасный командир! 8 марта его бригаду посетила Долорес Ибаррури, одетая в мужскую солдатскую форму. Она призывала бойцов-испанцев к стойкости и мужеству в боях с италофашистами.

Чехословацкая зенитная батарея сбила четыре самолета врага и подбила два фашистских танка, не понеся потерь в первый день боя. На нее возлагаются большие надежды в будущих боях.

В последующие два дня погода была не летной, моросил мелкий дождь, самолеты противника не появлялись, и зенитные батареи продолжали вести огонь по танкам противника и его пехоте. К утру 12 марта небо очистилось от сплошной облачности, и фашистские самолеты с рассвета начали появляться над республиканскими войсками. Их эскадрильи и отдельные звенья сваливались с неба, как коршуны, снижались до бреющего полета, обрушивали свой огонь и сбрасывали бомбы на боевые порядки интербригады генерала Лукача, которая вела ожесточенный бой с численно превосходящими силами италофашистской дивизии «Черное пламя».

В бою с воздушным противником проявилось огневое мастерство чехословацкой зенитной батареи. Ее огонь препятствовал вражеской авиации наносить удары по батальонам 2-й испанской бригады. Батарея, управляемая твердой волей и умением лейтенанта Семенова, сбила семь бомбардировщиков «Капрони-1». Фашисты пытались разделаться с ней. Вражеские самолеты на бреющем полете поливали ее огнем, забрасывали мелкими фугасными бомбами, пытаясь заставить зенитчиков прекратить огонь. На батарее появились убитые и раненые. И тем не менее зенитчики продолжали вести огонь, Каждое орудие в своем секторе вело дуэльный бой прямой наводкой со штурмующими самолетами.

Поведение батарейцев в бою достойно восхищения. Только сплоченный боевой коллектив, сцементированный идеей солидарности, возглавляемый мужественными советскими добровольцами, способен на такие самоотверженные действия.

Спустя много лет, прошедших со времени боев с фашистами под Гвадалахарой, я не перестаю гордиться нашими советскими зенитчиками и замечательным боевым интернациональным коллективом нашей зенитной артгруппы.

Но не только добровольцы-зенитчики блестяще проявили себя под Гвадалахарой. Мне вспоминается героическое поведение в бою Александра Родимцева. Вижу его идущим в атаку с ручным пулеметом. Советский доброволец, герой-пулеметчик увлекает за собой республиканских пехотинцев, и там, где находится он, намечается успех. Он успевает помочь пулеметчикам 11-й интербригады в устранении задержек, заменяет убитого или раненого бойца — первого номера пулеметного расчета. Своими умелыми действиями, личной храбростью, советом и помощью офицерам интернациональных бригад Павлито завоевал непререкаемый авторитет среди бойцов и командиров республиканских войск. Таков был наш соотечественник Александр Ильич Родимцев, получивший за героизм и мужество, проявленные в Испании, свою первую Звезду Героя Советского Союза.

Нельзя было не восхищаться героизмом наших советских добровольцев-танкистов! Дмитрий Погодин, Александр Беляев — мои боевые друзья, с которыми свела военная судьба еще в боях на Хараме, здесь, под Гвадалахарой, во главе своих танковых рот смело и решительно врывались в боевые порядки италофашистов, находились там, где созревали критические ситуации. Они первыми атаковали врага, увлекая своим примером танковые интернациональные экипажи.

Командир взвода танкистов, смелый и решительный испанец Эрнесто Феррера, преследуя итальянские танки, проник на территорию, захваченную противником. Подошел со своим взводом к месту заправки двадцати танков противника. С расстояния прямого выстрела открыл огонь по ним. Машины горят, цистерна с бензином пылает, танкисты бегут в стороны. Танковый взвод Феррера продолжает продвигаться вперед и на своем пути уничтожает колонну грузовых автомашин, скопившуюся в узком месте у мостовой переправы, превращает их в огромный пылающий костер. Паника, поднявшаяся в тылу врага, вызвала растерянность фашистского командования. Умелыми действиями, огнем и маневром Феррера пробился на свою территорию.

В боях под Гвадалахарой отличилась 11-я интербригада под командованием смелого и мужественного немецкого коммуниста Ганса Кале. Батальоны ее вместе с приданной танковой ротой Дмитрия Погодина, в составе которой действовал взвод испанца Феррера, остановили на Французском шоссе превосходящие силы противника, ликвидируя угрозу его прорыва в тыл республиканских войск. Здесь боевой дерзостью отличалась испанская девушка — командир пулеметной роты Энкарнасион Луна. Она не давала возможности итальянцам подняться под огнем ее роты и перейти в наступление. На этом направлении они не продвинулись ни на шаг.

Остановимся на решающих днях сражения под Гвадалахарой. Начавшаяся ранним утром 14 марта атака республиканских войск развивалась с невиданным упорством. Италофашистская дивизия «Черное пламя» дрогнула и в панике, под ударами республиканской бомбардировочной авиации и танков начала отступление, теряя боеспособность. Испанская бригада Гонсало Пандо, преодолев сопротивление итальянской моторизованной дивизии, решительным броском овладела населенным пунктом Трихуэке. Туда выдвинулся передовой НП полевой и зенитной артиллерии. Разместились мы на коокольне католической церкви, откуда открывалась широкая панорама. К сожалению, объединенный орган управления здесь долго не просуществовал, оказался слишком заметной целью. В колокольню угодила фашистская бомба. Был убит помощник и боевой друг Николая Николаевича Воронова артиллерист полковник А. П. Фомин, а мы с Николаем Гурьевым отделались контузией.

Восемнадцатого марта республиканские войска перешли в решительное наступление, начавшееся массированным ударом республиканской авиации и огневым артиллерийским налетом. Части итальянской дивизии «Божья воля» не выдержали натиска, начали отход, вскоре превратившийся в паническое бегство. Корпус италофашистов, на который франкистское руководство возлагало столь большие надежды, был разгромлен. Значительная часть его личного состава была пленена. Республиканские войска захватили большое количество вооружения, боеприпасов, автотранспорта и интендантское имущество. Сражение под Гвадалахарой закончилось.

В кровопролитных боях зенитные батареи многократно меняли свои огневые позиции, чтобы не отстать от боевых порядков атакующих частей. Кроме того, зенитные батареи должны были создать у противника иллюзию того, что республиканцы располагают большим количеством зенитной артиллерии. Это стало известно из показаний пленных итальянцев. За время боевых действий под Гвадалахарой батареи интернациональной зенитной артгруппы сбили чертову дюжину бомбардировщиков и уничтожили десять италофашистских «ансальдо». Наше руководство высоко оценило боевые действия зенитчиков: лейтенанты Елкин, Семенов и желтяков получили внеочередные звания капитанов. Все добровольцы были представлены к государственным наградам.

Разгром италофашистского экспедиционного корпуса означал провал очередной попытки мятежников овладеть Мадридом. Враг просчитался, недооценив мужество, волю и героизм республиканских войск, одержавших победу значительно меньшими, чем у него, силами. Он недооценил и силу влияния на судьбу сражения Коммунистической партии Испании, силу международной солидарности его участников, оперативное искусство руководителей и их советников, обеспечивших победу над противником в ходе исторического сражения за Мадрид.

Потерпев неудачу в сражении под Гвадалахарой, фашистская авиация отказалась от дневных налетов на Мадрид и перешла к активным действиям ночью. Бомбардировщики противника в ночных условиях легко прорывались к центру Мадрида и сбрасывали свой смертоносный груз.

Истребительная авиация республиканцев без светового прожекторного обеспечения действовать ночью не могла, а малочисленная зенитная артиллерия своим заградительным огнем не успевала ставить перед самолетами противника огневые завесы. Самолеты фашистов действовали с разных направлений, обходя участки заградительного огня. Необходимо было принимать решительные меры к изменению обстановки по противовоздушной обороне Мадрида. И эти меры были предприняты.

Николай Никифорович Нагорный день и ночь находился в производственных мастерских Пятого Коммунистического полка и в других предприятиях, занятых изготовлением зенитных прожекторов. Он вел сложные и нелегкие переговоры с администрацией, и только поддержка рабочего класса Мадрида и его коммунистической партии обеспечили успех: в апреле мы получили 16 зенитных прожекторов, сформировали прожекторную роту, а Константин Валентионок начал обучение прожектористов на аэродроме Алкала-де-Эйнарес, тренируя их ночью по специально выделенным для этой цели самолетам.

За две недели ночных тренировок прожектористы научились ловить и сопровождать самолеты в луче. В последних числах апреля прожекторная рота скрытно заняла позиции вокруг Мадрида. Между взводами и с командиром роты установили телефонную связь. Как-то покажут себя прожектористы в первом ночном бою? Теперь все дело за ними.

...После полуночи 27 апреля дежурные разведчики — наблюдатели за воздушным противником на «Телефонике» доложили:

— Воздух! С запада группа бомбардировщиков противника!

С командного пункта противовоздушной обороны Мадрида подается команда:

— Всем 101 (боевая готовность номер один!) Луна 105! (Прожекторам луч!)

Тяжелый прерывистый гул моторов фашистских бомбардировщиков нарастает, ночное небо внезапно прорезается яркими лучами зенитных прожекторов. Один из вражеских самолетов попадает в луч, делает отчаянные попытки уйти от него, но это ему не удается. Зенитная артиллерия открывает огонь всеми батареями, и бомбардировщик взрывается в воздухе. Лучи прожектора нащупали еще один самолет противника, его атакуют и первыми очередями пулеметного огня сбивают истребители, поднявшиеся в воздух с аэродрома Алкала-де-Эйнарес. Фашистские самолеты, сбросив несколько бомб и обстреляв с пулеметов прожекторные точки, разворачиваются и ложатся на обратный курс. Ночной налет фашистской авиации сорван, где-то далеко вдали ухают разрывы бомб, сброшенных самолетами фашистов, не рискнувших садиться с опасным грузом.

Второй, а за ним третий ночные налеты фашистской авиации на Мадрид отражаются с возрастающим успехом: прожектористы приобрели уже опыт боевой работы, а для зенитной артиллерии поражать ярко освещенные цели даже лучше, чем днем.

В Мадриде возобновилась ночная жизнь, днем закипела деловая активность, открылись магазины, рестораны, кинотеатры. С утра и до поздней ночи у столиков, расставленных хозяевами кафе на тротуарах, сидели посетители, шумно комментировашие события дня. Лишь на больших площадях и перекрестках улиц мадридцы старались появляться только в случае крайней необходимости,— артиллерия фашистов продолжала регулярно посылать сюда через определенные промежутки времени один-два снаряда.

Небольшая передышка в боевых действиях защитников неба Мадрида использовалась для ремонта и восстановления боевой техники, пополнения понесенных потерь в людях.

С большим опозданием, в конце апреля, до нас докатилась весть о потоплении в Средиземном море советского теплохода «Комсомол». Тогда мы еще не знали подробностей этой трагической страницы истории славного советского торгового флота. Лишь позже, познакомившись с бывшим матросом теплохода «Комсомол» Иваном Петровичем Гайдаенко (ныне известным писателем), которому пришлось пережить эту трагедию, вынести муки фашистского плена, я узнал у него, как это произошло.

Днем 14 октября 1936 года, минуя траверз Алжира, советский теплоход «Комсомол» под красным флагом, с четким обозначением своего наименования на борту, был остановлен в Средиземном море орудийным выстрелом фашистского крейсера под монархическим испанским флагом. С его орудий были сняты чехлы, их стволы направлены на советское судно.

С крейсера в шлюпке к теплоходу направилась группа матросов и офицер с переводчиком. Поднявшись на борт советского судна, фашисты выставили свои караулы. Потребовав список команды и отобрав у советских моряков их паспорта, офицер, белокурый немец, спросил у капитана судна Мезенцева, откуда, куда и какой он везет груз. Последовал ответ: судно из порта Поти на Кавказе, везет марганцевую руду в бельгийский порт Гент.

— Хотите осмотреть груз? — спросил капитан теплохода.

— Нет, не надо,— резко ответил немецкий офицер.— Даю 10 минут для вашей эвакуации с борта, после чего судно будет расстреляно и потоплено.

Предупреждение было категорическим, без всяких разъяснений, по какому праву и ради чего это делается. Морские пираты торопились, им медлить было нельзя.

Экипаж теплохода «Комсомол» вынужден был подчиниться грубой военной силе. Подплывая в шлюпке к фашистскому крейсеру, на его борту советские моряки заметили закрашенную надпись «Канарис». На его палубе толпились неряшливо одетые, в парусиновых туфлях матросы испанского фашистского военного корабля.

Высадив команду советского теплохода с общим количеством 36 человек (в их числе две женщины) на борт крейсера, фашисты после тщательного обыска советских моряков выстроили и повернули их лицом к «Комсомолу». Послышался громкий сигнал-команда, и грянул первый залп по теплоходу. Снаряды, попав в резервуары с горючим, вызвали на теплоходе пожар. Объятый огнем, он погрузился в пучину моря.

Всей операцией по захвату экипажа и потоплению советского теплохода руководили гитлеровские морские офицеры. Окруженные солдатами с винтовками наготове, советские моряки были отведены в казематы, где их подвергли жестокому избиению при допросе. Фашисты добивались у пленных моряков ответа: сколько раз они были в республиканской Испании и было ли на теплоходе оружие после июля месяца? Капитан судна и члены экипажа ответили, что после июля месяца советское судно в республиканской Испании было один раз, доставив туда из Советского Союза подарки испанским детям и женщинам. Такой ответ не удовлетворил фашистов, пытки и избиения советских моряков продолжались. Измученные побоями и издевательствами фашистов, члены экипажа «Комсомол» вели себя стойко и мужественно, никто из них не изменил своей Родине и не переметнулся на сторону врага, пытаясь избежать расстрела. Все они готовились умереть от пуль фашистов, сохранив достоинство советских людей. Расстрел им был обещан, но пока откладывался, их везли в порт Кадис, где они были переданы пьяным жандармам.

Арестованным одели железные наручники. Связывая веревками женщин — членов экипажа советского корабля, бандиты кричали: «Смерть вам, смерть, да здравствует смерть!» Они демонстрировали процедуру расстрела своих жертв, поворачивали их лицом к стене, стреляли поверх голов приговоренных к смертной казни людей. Два молодых члена советского экипажа в одну ночь поседели.

Заключенных советских моряков привезли в андалузскую тюрьму в Пуэрто-дель-Санта-Мария. Эту тюрьму жандармы в шутку именовали «Палас каудильо Франко». И они не ошибались: именно палач испанского народа Франко имел преимущественное право претендовать на увековечение своего имени в мрачной тюрьме. Кормили здесь арестованных мутной похлебкой, кишащей червями. У заключенных начался голод, такая еда не принималась организмом человека. Люди начали желтеть, худеть, истощаться и падать от голода. Среди арестованных началась цинга, и они на прогулках в мрачном дворе тюрьмы ели зеленую травку, вылезавшую из щелей каменных плит. Чтобы лишить заключенных этого жалкого источника питания витаминами, фашистские тюремщики полили каменный двор тюрьмы мазутом,

Для заключенных потекли мучительные дни, недели и месяцы, заполненные бесконечными допросами и издевательствами. Лишь через одиннадцать месяцев тюремного режима были освобождены 11 советских людей, перевезенных из тюрьмы Санта-Мария в Ирун на севере Испании, 15 дней спустя было освобождено еще 18 членов экипажа теплохода «Комсомол», а оставшиеся в фашистских застенках 7 комсомольцев были освобождены только через три года.

Освобождение судовой команды теплохода «Комсомол» из застенков тюрьмы Санта-Мария произошло не по милости и доброте фашистов, а вследствие отеческой заботы Советского правительства, сумевшего разыскать, а затем, путем сложных переговоров с фашистскими властями через дипломатические каналы, вырвать своих сынов и дочерей из этой мрачной, зловещей тюрьмы.

Нельзя не отдать должное стойкости, мужеству и готовности к самопожертвованию наших советских людей, отправлявшихся в далекий морской путь, презиравших реальную опасность быть захваченными в фашистский плен на этом пути в республиканскую Испанию.

Нашей команде советских добровольцев всего лишь два месяца перед потоплением теплохода «Комсомол» удалось избежать такой же участи, но если бы с нами случилось подобное несчастье, то — я уверен — поведение советских добровольцев не отличалось бы в своей основе от поведения героического экипажа теплохода «Комсомол».

...Весна в Испании с ее чарующей природой, буйным цветением роскошной субтропической зелени действовала на молодых защитников мадридского неба. Все чаще зенитчики поглядывали на очаровательных сеньорит, собиравшихся вокруг наших огневых позиций. Трудно было устоять перед их заигрываниями, перед лукавым блеском глаз. Чье молодое сердце не дрогнет под их «обстрелом»? Испанская. весна подействовала и на моего друга Педро Аринеро. Он все чаще доставал заветную фотографию своей новиа Вероники, тяжело вздыхая при этом... Я предложил моему испанскому другу трехдневный отпуск и разрешил ему поездку на родину, в Педроньерас. Вначале Педро обрадовался, но, подумав, от отпуска отказался:

— Спасибо тебе, ми капитан, за твою заботу, — сказал он мне.— Если бы не война, все было муй бьен (очень хорошо). Теперь же я из Мадрида уехать нс имею права, могу тебе вдруг понадобиться, как ты без меня обойдешься? Пойду-ка я расстреляю эту подлую рожу,— сказал Педро, держа в руках портрет фашистского каудильо Франко. В глубоком овраге, прислонив этот портрет к столбу, он тренируется в стрельбе из пистолета, пытаясь выбить фашисту оба глаза и всадить ему пулю в лоб. Этим занятием Аринеро разряжает свое душевное состояние.

Видимо, вопрос о сердечных делах моего испанского друга решится после окончания войны, подумалось мне. Но в один прекрасный майский день в районе Сан-Мартин де ла Роса на огневой позиции второй испанской зенитной батареи появилась с узелком в руках молодая крестьянка из селения Педроньерас, разыскивавшая своего жениха Педро Аринеро. Вероника пришла пешком в Мадрид, пройдя путь в 120 километров. Девушка решила стать бойцом и сражаться против фашистов со своим любимым Педро.

Что нам делать с ней? Насколько серьезно ее решение и подходит ли она для военной службы? Не просто ли это повод для встречи с женихом, не каприз ли это молодой девушки?

Пораздумав и посоветовавшись с начальником связи теньенте Морено, принимаю решение: Вероника будет служить во взводе управления штаба зенитной группы. Лейтенант Морено должен подготовить ее для несения службы телефонисткой. Разместить ее можно вместе с машинисткой штаба в небольшой комнатушке дома, занимаемого тыловыми службами. Узнав о моем решении, Вероника и Педро обменялись счастливыми взглядами… В тот же день Вероника Гевара была зачислена приказом во взвод управления, поставлена на все виды довольствия и переодета в новый темно-синий комбинезон и пилотку военного образца с артиллерийской эмблемой. Свои длинные роскошные волосы она умело уложила в тугой жгут, кокетливо прикрытый военной пилоткой. С ясной улыбкой и выражением счастья на юном лице боец Гевара начала военную службу, став в скором времени образцовой телефонисткой.

В начале мая до нас дошла скорбная весть о гибели под Уэской генерала Лукача. Он получил смертельное ранение во время рекогносцировки, Стало известно, что там же фашистским снарядом был тяжело ранен находившийся вместе с ним в одной автомашине Павел Иванович Батов. Трагическое известие болью отозвалось в душе каждого, кто знал этих замечательных людей, преданных идее пролетарского интернационализма боевых друзей, опытных военных руководителей.

В начале июля 1937 года республиканское командование решило провести крупную наступательную операцию северо-западнее Мадрида — под Брунете. Цель— нанести решительный удар по всей оборонительной системе фашистов, продолжавших осаду Мадрида, заставить противника снять свои главные силы с Северного фронта и тем облегчить положение республиканских войск на севере Испании. Для проведения операции было привлечено три армейских корпуса с общим количеством более 100 тысяч человек, 250 орудий полевой артиллерии, 180 танков и 150 самолетов боевой авиации республиканцев.

Для руководства боевыми действиями сюда прибыли начальник генерального штаба республиканской армии генерал Винсенте Рохо и командующий военно-воздушными силами республики Игнасио Идальго де Сиснерос. Худощавый человек, одетый в кожаное пальто и черный берет. Во всем его неброском облике проглядывался сдержанный, волевой характер.

Идальго де Сиснерос происходил из старинной испанской аристократической семьи, обладавшей при монархическом строе высшими титулами Испании, близкой к королевскому двору и владевшей огромными поместьями — латифундиями, Можно было предположить, что, обладая знатностью и богатством, он выступит на стороне мятежников, против Испанской республики и ее социального строя. На деле же все обстояло иначе. Идальго де Сиснерос, служивший в военно-воздушных силах республики, хорошо подготовленный летчик, оказался преданным Испанской республике, ее народу и правительству, пожертвовав ради этого родовыми связями, знатностью и богатством.

Присутствие под Брунете представителей высшего военного руководства Испанской республики свидетельствовало об исключительной важности предпринимаемой республиканцами наступательной операции. Обнаружив крупное сосредоточение республиканских войск на подступах к Брунете, авиация фашистов начала активные боевые действия. Для прикрытия войск от ее ударов сюда брошена истребительная авиация и из Мадрида выдвинута зенитная артиллерийская группа в составе французской, чехословацкой, немецкой батарей.

На рассвете 5 июля фашистские двухмоторные бомбардировщики «Юнкерс-96» и «Дорнье-17» звеньями устремились на позиции главных сил республиканцев. Все батареи, нацеленные на головное звено, открыли огонь. Один из бомбардировщиков вспыхнул и камнем полетел вниз, другие самолеты противника повернули на французскую и немецкую батареи, сбрасывая на них фугасные бомбы. С юго-востока тем временем приближались республиканские истребители. Завязалась воздушная схватка. Один за другим падают два «Юнкерса». Республиканские летчики отважно сражаются с превосходящими силами истребителей врага.

Четверка наших истребителей (Серов, Якушин, Карпов и Шелыганов) были атакованы двадцатью двумя истребителями фашистов. Почти шестикратное превосходство врага! Сбиты самолеты Карпова и Шелыганова. Серов и Якушин остались вдвоем, отбиваясь от наседавших со всех сторон врагов. Как потом выяснилось, наши летчики решили драться до конца.

— Но вот,— рассказывает после боя Михаил Якушин,— выручают зенитчики: около фашистских самолетов, шедших на нас для последнего удара, появляются разрывы зенитных снарядов. Фашисты сбиваются с курса и разлетаются во все стороны, уходя от зенитного огня, а мы тем временем, расстреляв боезапас, благополучно выходим из боя и возвращаемся на свой аэродром.

Несмотря на давность происшедших событий под Брунете, мне хорошо помнится боевой эпизод, о котором идет речь. Не окажи мы, зенитчики, своевременной помощи Якушину и Серову, их ждала бы судьба Карпова и Шелыганова. Внимательно следя за воздушной обстановкой со своего пункта управления, я увидел, в каком критическом положении находится пара наших летчиков-истребителей, и без промедления подал целеуказание всем трем батареям на сосредоточение огня по фашистским истребителям. Не зря же мы договаривались в Алкала-де-Эйнарес о взаимодействии зенитной артиллерии со своими истребителями!

...Фашисты озлоблены и намереваются расправиться с республиканскими зенитными батареями. Звенья «юнкерсов» атакуют батарею Евгения Елкина. Бомбы падают на ее позицию, выводят из строя людей и боевую технику. Убит командир взвода управления, вышел из строя центральный прибор, ранены бойцы приборного отделения, но батарея не прекращает огонь по самолетам врага. Ее инструктор проявляет мужество, руководя боем с воздушным врагом. Орудия переходят к стрельбе прямой наводкой.

Весь ход действий французской зенитной батареи на виду у политического комиссара Луиджи Лонго. Он появляется на ее огневой позиции, обнимает Евгения Елкина, благодарит бойцов-зенитчиков за отвагу и мужество. Так же умело и мужественно действовали в бою с фашистской авиацией чехословацкая и немецкая зенитные батареи.

Финал битвы под Брунете: подтянув свежие резервы с Северного фронта, фашисты 24 июля перешли в контрнаступление, нанесли фронтальный удар по главной группировке республиканских войск и ценой больших потерь вновь овладели городом, но дальнейшее их продвижение было остановлено, и обе стороны перешли к обороне.

Республиканские зенитные батареи после Брунетской операции возвратились в Мадрид на старые позиции. Поддерживая тесный контакт со своими летчиками-истребителями, мы узнали, как Михаилу Якушину, а затем Анатолию Серову удалось впервые в мировой практике того времени сбить ночью под Мадридом два бомбардировщика противника. Вот как это произошло по рассказу Михаила Якушина.

— После тяжелого дня, смертельно усталые, мы с Анатолием Серовым в ночь на 27 июля были назначены в ночной патруль. Будем взлетать с аэродрома Сото, где ранее находился частный ипподром. Мой напарник мрачен. «Мы им припомним Карпова и Шелыганова»,— глухо произносит он.

Ночь, темная, проясняется понемногу, всходит луна, скоро прилетят фашисты. «Давай, Миша, в кабины сядем», — предлагает Серов, «Чертовски устал я сегодня», — говорю ему в ответ и сажусь в самолет.

...Дается сигнал вылета: в районе Эскориала фашисты бомбят передний край. Выруливаем на взлетную полосу, вижу, как мелькает и исчезает поднявшийся в воздух самолет Серова, даю газ, отрываюсь от земли, на полных оборотах двигателя устремляюсь в темноту и беру курс на северо-запад. Слева по курсу полета блестит река Мансанарес, изгибается линия траншей. Подхожу к южным отрогам гор Сьерра де Гвадаррама, внимательно всматриваюсь в темноту. Самолет противника или это померещилось мне? Еще мгновение, и из-за облака отчетливо появляется освещенный лунным светом темный силуэт фашистского бомбардировщика «юнкерс».

Крутым разворотом, летя с небольшим превышением, вывожу свой самолет на параллельный курс «юнкерса», идущего к Мадриду, не теряю из поля зрения замеченный мной самолет врага. Ну, погоди, подлец! Не уйдешь ты от меня! Тщательно прицеливаюсь и нажимаю гашетку, четыре пулемета свинцовой струей поливают фашистский бомбардировщик. Не отпускаю гашетку до тех пор, пока не вижу, как ярким фонтаном брызнул горящий бензин «юнкерса». Из самолета врага застучал пулемет стрелка, но уже поздно, «юнкерс» валится вниз, его огненный крест с длинным оранжево-красным хвостом стремительно несется к земле, а вслед за ним, спиралью снижаясь, следует мой истребитель. Прохожу над местом падения «юнкерса», разворачиваю свою машину и иду на посадку. Сел на аэродроме Алкала-де-Эйнарес, расстегнул лямки парашюта, вывалился из кабины и растянулся на траве, как мертвый, от напряжения и усталости.

Часа через два после моей посадки на аэродром приехал наш командующий генерал Хосе, уже побывавший на месте падения «юнкерса». Поздравил, обнял меня, назвал героем и сообщил, что огнем моих пулеметов убиты четыре человека фашистского экипажа, а пятый— штурман — спустился на парашюте, при допросе не мог отвечать — потерял дар речи. Лишь через час он сообщил, что бомбардировщик взлетел с аэродрома Авилы.

В одну из последующих ночей таким же образом был сбит Анатолием Серовым еще один бомбардировщик фашистов. Прибывший на аэродром Алкала-де-Эйнарес секретарь премьер-министра передал Серову и мне приглашение на правительственный прием в Валенсию. На правительственном приеме присутствовало большинство министров во главе с Хуано Негрином. Под аплодисменты присутствовавших премьер-министр объявил, что летчики Карло Костехон (мой псевдоним) и Родриго Матеу (псевдоним Серова) за мужество и летное мастерство, проявленное в ночных полетах, награждаются именными золотыми часами и персональными легковыми автомашинами. Через несколько дней мы с Серовым получили известие о том, что мы награждены орденами Красного Знамени.

После Брунетской операции на Центральном фронте наступило затишье. Фашисты вновь возобновили активные действия на Северном фронте, перебросив туда освободившиеся силы. В крайне невыгодных условиях республиканцы тем не менее провели с успехом наступательную операцию под Тэруэлем, однако фашисты, перегруппировав свои силы и получив новые подкрепления из Италии и Германии, ликвидировали успех республиканцев и приступили к подготовке новой крупной операции на Восточном фронте Таково было общее положение на основных фронтах Испании осенью 1937 года.


* * * | За свободу Испании | Прощай, Испания