home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6

Как всё-таки прав был Лао-Цзы, утверждая, что только незнание движет говорящим! Знающий, посвящённый – всегда предпочитает молчание. Ждан не только не желал ни с кем делиться своими впечатлениями о произошедшем с ним у западного маяка, но и обходил это место стороной, предпочитая работать либо в глубине острова, среди архейских скал, причудливо обточенных ветрами и красочно расписанных цветными лишайниками, либо на восточных островных склонах, у неподвижных каменных рек, в руслах которых млечил мраморным телом ископаемый лёд. В Арктике Ждан, сам того не предполагая, находил много созвучного своей душе, сама природа провоцировала его фантазию, дарила необычные сочетания красок, острые композиции, полные нервного рваного движения, вытягивала его холсты то вверх, захватывая больше неба, расцвеченного фейерверками цветных облаков, то раздвигала их вширь, вбирая сопки и морской горизонт, не считаясь ни с каким таким привычным и любимым им золотым сечением. Темы находились сами собой.

Здесь любой наблюдаемый пейзаж неизменно пребывал в непрерывном движении: в нём менялось всё – и цвет, и состояние атмосферы, и общее настроение. Сюжеты новых и новых картин пестрели и множились, поражая воображение своим калейдоскопическим многообразием. Но более всего Ждана манило море, особенно сейчас, когда сникал ветер, замирала волна, и морской берег пламенел огненными прикосновениями солнца. Да и само море выглядело как-то необычно, напоминая ему Чёрное, словно бы вся необозримая, тяжёлая масса воды замирала под гипнозом мощного отлива, который Ждан чувствовал по шелестящему звуковому потоку, напоминающему шорох новогодней мишуры из упругой серебристой фольги. Ждан давно мечтал увидеть уходящее море, прирастающий подводными территориями берег, и праздник чаек над обнажившимся дном. Выйти к берегу можно было только по одной тропе, тропе почти отвесной, но имеющей ступенеобразные выдолбы и площадки, позволяющие перевести дух и собраться для дальнейшего спуска или восхождения. Поначалу эта тропа казалась Ждану опаснейшим альпинистским маршрутом повышенной сложности, но, пройдя её десяток раз, такое ощущение ушло, оставив лишь способность предельно концентрировать внимание и подмечать на своём пути любую мелочь, вернее, никогда не почитать её за таковую.

Море внизу уже отступало. Открылась не только узкая нейтральная полоса, состоящая из скользких, поросших яркими водорослями камней, но и, собственно, дно, сплошь облицованное белым ракушечником, преображающееся на солнце в затейливое и слепящее мозаичное панно. Ждан ступал по сверкающей территории моря и поражался не только открывающейся подводной архитектуре с диковинными арками и витыми колоннами, но и странной обратной перспективе звуков, в которой звоны падающих капель и хруст шагов доминировали, в то время как крики птиц, которых кружилось над освободившимся шельфом великое множество, скорее угадывались, ровно, как и шум отступающего моря.

Ждан ушёл достаточно далеко от нейтральной береговой полосы, оставив позади величественные построения из белоснежных витиеватых форм, и мог уже без каких-либо помех наблюдать как проваливается вода между чёрных гребней подводных скал, отсвечивающих на солнце намокшим бархатом морской тины. Там, где глубина моря была значительной, поверхность, казалось, совсем не отражала падающих лучей, солнечный свет тонул в этих неровных пятнах, увлекаясь вместе с прозрачной воздушной пеной, закручивающейся в гигантские медленные воронки. Ждан мог даже разглядеть центры этого величественного движения – они были свободны от пены и лежали ниже остальной плоскости воды на десятки сантиметров. Открывающаяся картина предполагала столь масштабное взаимодействие различных природных начал, такое мощное напряжение противоборствующих сил, что человек представлялся здесь явно посторонним, не соответствующим значительности происходящего, тем не менее, только ему, как случайному и независимому наблюдателю и представлялась возможность почувствовать и по достоинству оценить это событие. Ждан вспомнил про большие настенные часы на аэровокзале, и ему почему-то подумалось, что не невидимому хозяину паутины была дарована власть над временем, который, скорее всего, был лишь послушным джинном этого замкнутого пространства, а человеку, способному в своём параллельном мире тысячи раз вернуть утраченное, продлить настоящее и заглянуть в будущее. И Глокен, не знающий покоя шкипер, ведущий свой корабль среди вздорных волн, тоже, по сути, является невольным рабом своей посудины, и только его пассажиры были по-настоящему свободны, только они были в состоянии связать воедино все причины и следствия, соединить начала и концы своего путешествия, но неразумно и недальновидно пренебрегали такой некто-читальной способностью, дарованной им a priori. Но, может быть, и задумано так, чтобы носителям этого бесценного дара никогда и не случилось им воспользоваться или ещё лучше: они вообще не должны ничего знать о его существовании. Тогда понятно, отчего никто не пожелал наблюдать столь необычное природное зрелище морского отлива и остался в посёлке заниматься бесполезной работой, без которой вполне все могли бы обойтись, играть в карты, занимать своё время глупыми, ненужными разговорами или молча курить на кухне, глядя на огонь. Ну, тогда, расторопный Глокен, принимай своих пассажиров – им всё равно куда!

Между тем море, по-видимому, перестало убывать, поскольку исчезли водовороты и плоскости воды начали скользить друг относительно друга на встречных курсах, оставляя на границах жирный пенный пунктир. Создавалось впечатление, что водная поверхность преобразилась в сложную слоистую структуру, и разные её слои обладали различной подвижностью. Верхний – самый тонкий слой и, к тому же, слой, обладающий наибольшей скоростью перемещения, беспрепятственно пропускал солнечный свет, который отражался от нижних слоёв так, что вся поверхность моря напоминала перемещающиеся огромные зеркала, смотреться в которые позволительно было одному лишь небу. Ждану, казалось, было слышно как звенят, соприкасаясь, эти зеркала и представлялось, как заглядывается в них небо. Небо – бледное, присыпанное оранжевой искрящейся пудрой, с чистым и безмятежным взглядом, отстранённое и от моря, и от земли, и в своём медленном движении с востока на запад не привечающее никого.

Внезапно Ждан обнаружил, что вода прибывает очень быстро, так быстро, что он вряд ли успеет добраться до берега, туда, откуда наверх, на остров, ведёт единственная тропа. Он устремился назад, но неровное, покрытое белым ракушечником дно уже поглотило прибывающее море. Впереди, за торчащими из воды белыми столбами темнели скалы, отмеченные у своего основания атласной сверкающей лентой из мельчайших кристалликов морской соли, в гранях которых блуждали ослабевшие солнечные лучи.

Чуть в стороне, слева, Ждан заметил тёмную, поросшую травой и изумрудным мхом петляющую в базальтовых и гранитных отвесах тонкую линию, очень напоминающую горную тропу.

Скользя по неверному дну и всё глубже увязая в воде, он упрямо брёл до спасительной зелёной жилки, пока не смог, наконец, зацепиться за щербатые края скалы. Поднявшись немного выше уровня воды, Ждан спешно начал карабкаться вверх, по руслу горного ручья, который он ошибочно принял за тропу, проложенную к морю.

Вода шумела, цепляла сзади, Ждан даже слышал какие-то слова, в которых преобладали шипящие и длинные западающие гласные, воспринимаемые не столько слухом, сколько мысленно улавливаемые пресловутым шестым чувством. Казалось, что вода теряла многие из своих привычных свойств, внезапно обретая новые: вязкость, упругость, способность прирастать в объёме. Она зловеще нависала над Жданом, хотя и находилась внизу, чернела опрокинутым волнующимся сводом, уже вобравшим в себя небо, затянув его в свою тяжёлую студенистую массу и готовясь поглотить теперь сушу и всё, что находилось на ней.

Русло ручья оказалось совершенно неприемлемым вариантом для восхождения – камни скользили, сыпались вниз, влажный мох не давал возможности надёжно зацепиться, карликовые берёзы и кусты голубики, кое-где растущие в лощинах, здесь отсутствовали начисто. Ждан решил перебраться с ручья на скалы и ползти уже по ним, в надежде найти на них уступы, террасы и площадки, на которых можно было бы немного передохнуть. Сначала ему повезло – в скалах вскоре обнаружилась неглубокая ниша, по которой удалось взобраться на несколько метров, но затем скалы пошли под отрицательным углом. С небольшого приступа на скале открывался хороший обзор во все стороны, море больше не грозило, оно сосредоточенно ушло в себя, перемешиваясь в своей толще бесчисленными течениями, что вполне могло так и остаться его внутренним делом, если бы не мириады мельчайших пузырьков воздуха, холодной серебристой плазмой пляшущие над поверхностью моря. Тропа на остров находилась почему-то очень далеко, она лишь угадывалась в тёмных стежках на лоскутном фоне старой сыпучей материи, которой обернулись горы, выбеленные солнцем.

Лениво, нехотя к Ждану наконец-то подобралось осознание очевидного – дальнейший подъём вверх сопряжен со смертельной опасностью, а спускаться вниз уже невозможно.

Ждан посмотрел на низкое полярное солнце, на которое здесь можно было смотреть не мигая. Море уже отпустило небо, оно выгнулось над его жутковатой равниной и со своей вершины лёгкой синеватой волной обнадёживало Ждана, словно обещало ему своё невесомое парение и упругую лучезарную жизненную силу. Да, теперь всё это было бы как нельзя кстати.

Прямо возле себя Ждан увидел небольшие тоненькие травинки, которые легко устроившись между камней, выпускали оттуда свои зелёные нежные лучи. И выше, и ниже – везде, где только могла собраться земляная и глинистая пыль, росла трава, и цеплялся за эти случайные микроскопические островки изумрудный узорчатый мох. Странно, что никогда Ждан не обращал внимания на то, какой красивой может быть обыкновенная трава, и заметил он это только сейчас, здесь, на узкой кромке скалы, между небом и морем. И не только трава, всё вокруг необычайно притягивало и радовало глаз – камни, абрис нависающих свал, пористые цветные лишайники, редкие мельчайшие цветы на прозрачных ножках, выглядывающие из приветливой зелени мха. Совершенно неожиданно перед Жданом начали возникать фрагменты давно утраченных воспоминаний – какие-то смазанные пейзажи, не распознаваемые интерьеры, полузабытые лица. И всё это не содержало ни единого тёмного тона, минорной ноты, тревожной октавы. Воспоминания сияли праздничностью, торжествующим умиротворением, лучились и переливались так, что вся предшествующая жизнь казалась Ждану непрерывным, безоблачным счастьем, счастьем не омрачённым ничем. И, если бы не возвышенный фон души, мешающий сосредоточиться на остальном, Ждан непременно бы заметил и порозовевший вокруг него воздух, и розовые быстрые искорки, вспыхивающие то здесь, то там, словно непосредственно перед ним ниспадала подвижная, блестящая ткань, услышал бы лёгкое дыхание близких крыл, дыхание, которое смешивалось с нежными пьянящими ароматами роз, почувствовал бы долгий, пристальный взгляд, соединяющий его с тем, что уже когда-то было, но всё равно мучительно влекло прикосновением памяти, вечно пульсируя на краях настоящего, не желая исчезнуть в минувшем.


Перламутровая дорога

Ждан не мог оторвать своего взгляда от розовеющей над ним дымки, казалось, что оттуда он слышал знакомый голос и различал на её фоне знакомый профиль, видел, как вплетаются в золотистую волну волос прозрачные ленты из горячего воздуха, и как в мгновенной обиде выпрямилась упрямая, чуть изогнутая линия губ.

– Ты опять пришёл ненадолго?

– Зачем ты так говоришь, ты же знаешь, я всегда с тобой, даже тогда, когда не вижу тебя.

Она повернулась к Ждану, в её тёмных глазах горели необъяснимые розовые огоньки, а по губам перебегал юркий и непоседливый розовый блеск.

– Я вчера долго наблюдала за тем, как ночь крадётся по крышам, и жалела, что ночи у тебя сейчас не бывает.

– Нет, если в твои глаза заглянула ночь, то значит и в мои тоже. Помнишь, как вчера большой чёрный кот сидел на витом балконе третьего этажа и как от вечерней росы побурел чердачный жестяной карниз невидимый ниоткуда, разве что с твоего окна.


Перламутровая дорога

– Да, конечно, я чувствовала, я знала, что ты тоже наблюдаешь эту ночь из моего окна, просто мне очень хотелось, чтобы это было так. Днём вокруг было много людей, я ходила по улицам, заходила в наши любимые дворы, твоё отсутствие было настолько жёстким, острым, что оно было совершенно осязаемо, осязаемо настолько, что его можно было потрогать руками. Но к вечеру всё переменилось, был такой необычный закат солнца, такой, что ещё долго в воздухе тлело какое-то розовое свечение, и мне больше не было одиноко, словно ты был рядом, во всяком случае, мне так казалось…

Розовое облачко над Жданом растаяло и снова ему открылось во всю свою невозмутимую пронзительную ширь равнодушное небо.

И словно ничего и не было – ни знакомого голоса, ни милого лица, ни петербургской акварельной ночи, отражавшейся в таких же глубоких, похожих на неё глазах, непредсказуемых и прозрачных, как акварель. И словно не было лёгкого дрожания воздуха от невидимого движения прозрачных крыл, не было чарующего аромата роз, сплетаемого со свежими морскими атмосферными потоками. Вновь перед Жданом опустился знакомый, замыленный мир, оформленный в узкий и простенький багет пресноватой повседневности, где каждый последующий шаг был определён предыдущим, где на любые вопросы были заготовлены предсказуемые ответы, и любые начинания всегда заканчивались жалким и бездарным итогом. Вновь перед глазами Ждана забрезжил мир, способный вобрать в себя лишь вконец усталых и разочарованных, идущих вслед друг другу и робко нащупывающих пружинящую и надёжную колею неприметного бытия, заменивших свои прежние мечтания нелепыми странностями, заставивших поверить себя и других в тысячи наивных причин, в результате которых так и не могли состояться все их высокие помыслы и стремления.

– Тебе сюда, Ждан! – такая подпись неизменно находилась под нижним краем скромного багетного профилька, обрамляющего этот мир размытых контуров и неброской гризайли. Да, табличка с подписью никуда не исчезла, она по-прежнему красовалась там, где ей и надлежало быть, на своём старом месте. Только на этот раз и она особенно ничего не обещала, поражая своей непривычной неприметностью.

«А может, ещё поборемся», – Ждан посмотрел вниз.

Внизу беспечно ворочалось море, безуспешно пытаясь укрыться коротким лоскутным одеялом желтоватой пены.

«Нет, я не могу перестать быть, – в отчаянье подумал Ждан. – Если усталые люди и весь их непраздничный и унылый мир ещё как-то смогут обойтись без меня, то как смогут обойтись без меня острова, море, трава, и даже небо! Всегда и во всём они поддерживали меня, не притворялись и не лгали. Их мнимое беспамятство замещало собой любое переживание, вытесняло из души любую тяжесть и боль. Их безграничное многообразие позволяло мне понять замысловатый язык природы и пробовать говорить на нём от их же имени, а их благородное величие одаривало меня таким богатством, которое и не грезилось даже изобретателю шахмат. И, главное, ведь ими же были доверены мне все самые сокровенные тайны!»

Ждан посмотрел вверх и увидел белых горделивых птиц, плавно кружащихся над ним в опаловой высоте. Птицы казались сделанными из резного хрусталя, с ярким серебряным оперением. Они немного снижались, пролетая над Жданом, наклоняли свои блестящие головы и издавали резкий, призывный клич. Ждан зацепился рукой за камень и пошёл вверх, наудачу, как он всегда поступал, работая на природе, позволяя последней вести себя за собой в неизвестность. Ждан поднимался вверх, интуитивно ощущая любой зазор в скале, чувствуя каждый мельчайший выступ, выбоину или ступеньку, казалось, что его тело потеряло всякий объём, потеряло даже свой вес, обратившись в осязание, слух, движение. Изменилось и его сознание, освободившись и от памяти, и от мысли, сместившись куда-то вовне, ввысь, целиком наполнившись лёгкой горячей силой влекущей наверх. Позади оставались гранитные метры опасного вертикального пути, всё ниже и всё глубже оседало море, однако не было конца этому стремительному восхождению, хотя мысленно Ждан уже находился там, на каменистой равнине среди мхов и кустов голубики, нет, пожалуй, даже ещё выше, там, где величественно парили горделивые белые птицы, обратившие к нему свои важные хрустальные головы и приветственно расправившие над ним изогнутые серебряные крылья.

Несмотря на невероятную лёгкость и наполнявшее его воодушевление, мокрая обувь скользила по шершавому камню, а израненные пальцы чувствовали ноющую щемящую боль. Но Ждан упрямо поднимался вверх. Однажды он даже сорвался вниз и повис на скале, едва успев просунуть ладонь в спасительную трещину в округлой каменной глыбе, которая впоследствии обнаружила на себе небольшие бугры, позволившие Ждану как-то зацепиться за них и продолжить неистовый подъём. Наконец его пальцы увязли в переплетениях плотных жёстких стеблей растений и в скрипящей упругости влажного мха. Это был вековой лес карликовых берёз, венчающий отвесный гранитный мыс.

С исключительной проворностью Ждан перебирал игрушечные стволы диковинного леса, пока ему не удалось подняться на ноги и побежать по этому огромному тёмно-зелёному ковру. Ждан бежал долго, пока не почуял под собой гладкий камень ровной блестящей полосы, отливающей розоватым перламутром. Он стал на колени и сел прямо на дорогу, даже не заметив, как сзади, рядом с ним, расположился человек в сбитых коротких сапогах и рваной пыльной одежде.


Глава 5 | Перламутровая дорога | Глава 7