home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Часть первая

БЕЗЫМЯННАЯ

На табло в верхней части пульта вдруг замигали красные аварийные огоньки, и послышалось тонкое противное пение сирены.

— Что за черт? — пробормотал Дан, машинально пристегиваясь.

Маран промолчал.

— Не понимаю, — неуверенно отозвался пилот. — Просит разрешения на выход в реальный космос, но… Ага! Неполадки в системе гиперпространственной ориентации.

Он повернулся к Марану, тот кивнул, и пилот потянулся к пульту.

Несколько несильных толчков, кратковременная перегрузка, секундное головокружение, и на большом экране, затянутом до того жемчужно-серой пеленой, вспыхнули незнакомые звезды. И почти сразу внизу появились цифры. Нда…

— Ну и что теперь? — спросил Дан, освобождаясь от ремней.

— Теоретически мы могли бы дойти в обычном пространстве, — сказал пилот. — Однако…

— Однако что?

— Это у нас заняло бы месяцев шесть. А аварийный паек рассчитан на десять дней. Ну если очень постараться, можно растянуть его на двадцать.

— Почему так?! — возмутился Дан.

— Да ведь это малый перевозчик. На трех-четырехчасовые полеты.

— Хорошенькое дело! А если серьезная авария?

— Ну на год все равно не напасешься. Да они и не ломаются никогда. Совершенно безотказная система. Я и не слышал, чтобы…

— Так-таки не слышал? — поинтересовался Маран.

— Нет, — сказал пилот упрямо.

— А ты подумай.

Пилот посмотрел на него, сосредоточенно сдвинул брови, потом неуверенно пробормотал:

— Да, как будто припоминаю… Действительно… Было. Один-единственный случай. Это когда… — Его брови поползли вверх, он даже заморгал, удивленно уставившись на Дана. — Но так не бывает! Это невозможно!

— Конечно, не бывает, — согласился Маран. — Ты, Дан, обладаешь способностью нарушать фукционирование астролетов ближнего радиуса. Придется впредь тебя к ним не подпускать… Ладно, шутки шутками, а что-то решать надо. — Он чуть повысил голос. — Что за поломка? Устранить нельзя?

Компьютер, к которому он обращался, ответил не сразу, прежде чем по экрану поползли буквы (в космофлоте, как и в Разведке, предпочитали письменные ответы устным, и акустические блоки обычно бездействовали), прошло не меньше двух минут, в течение которых Дан беспокойно ерзал, а пилот, нервно облизав губы, сказал вполголоса:

— Наверно, просматривает список запасных деталей.

Наконец компьютер сообщил:

«Вероятность восстановления системы составляет примерно семьдесят процентов. Но не в состоянии полета».

— Ах не в состоянии полета, — протянул Дан. — Ну-ну!

— А подходящая планета поблизости есть? — задал следующий вопрос Маран.

Дан опередил ответ компьютера… в такие минуты он ощущал, что его прежняя профессия ему не менее дорога, чем нынешняя… но нет, в Разведке ему все-таки нравилось больше…

— Вполне вероятно, — сказал он. — Видишь ту звезду чуть правее направления нашего дрейфа? Это желтая звезда класса G. По-моему, даже G-2… Согласись, Маран, если я и инспирирую аварии на астролетах ближнего радиуса, я при этом еще и ловко устраиваю их точнехонько у звезд класса G.

— Это у тебя получается неплохо, — согласился Маран. — Если к тому же тут окажется аналог Торены…

— Вот он! — победоносно прервал его Дан, указывая на экран.

Выделился квадрат с желтой звездой в центре, укрупнился, появились две точечки на разных расстояниях от звезды и пошли цифры. Характеристики орбит.

— Одна немножко далековата, а вторая чуть ближе к солнцу, чем Торена к Лите, — сказал Дан.

— Теперь я понимаю, откуда моя инстинктивная нелюбовь к теории вероятностей, — вздохнул Маран. — Что-то в ней не так. Ну да ладно. Давай, Эвальд, иди к ближней планете.

— Ближней к солнцу? — спросил пилот.

— Ближней к нам!

— Но зачем?.. — встрял было Дан, однако Маран жестом заставил его умолкнуть.

— Да что это с тобой? Или ты сразу уверовал, что вышел к новой Торене? А если там сплошной океан? Например.

Дан смутился, но, как всегда, утешил себя тем, что командует не он.

— Океан нет, но все прочее нам подходит, — заметил пилот.

— Ты уверен? — Маран снова повысил голос, обращаясь к компьютеру: — Сколько времени понадобится для устранения неполадок?

Компьютер опять задумался, потом выдал почти человеческий ответ:

«Объем работы с достаточной точностью оценить невозможно. От десяти до тридцати дней».

Дан судорожно вздохнул. Планета должна была быть чересчур уж подходящей. С едой или хотя бы водой… ведь в этой несчастной скорлупке нет даже системы регенерации воды. Безотказная штука! Черт побери! Хорошо еще регенератор воздуха из комплекта не выкинули! Он ведь тоже место занимает…

Пилот ничего не сказал, только насупился и повернулся к пульту. Он был совсем молод, двадцать пять, не больше, с высоты своих неполных тридцати восьми Дан воспринимал его, как мальчишку.

Когда астролет лег на курс, Маран наклонился к Дану и тихо сказал:

— Единственное утешение в этой дурацкой ситуации то, что мы наконец угодили в настоящее приключение.

— Настоящее?

— Непредусмотренное, непросчитанное, без какой-либо исследовательской аппаратуры, ну и без пищи и воды.

Дан задумался. Ему припомнились слова Ники, сказанные… Когда это было? Кажется, по дороге с Торены, после того, как Маран устроил Мстителям ловушку, не побоявшись самому сыграть в ней роль приманки. «В один прекрасный день вы где-нибудь угробитесь, ты и твой Маран, и что тогда будет с нами?» Он отмахнулся или отшутился и забыл, но теперь… То ли он слишком много повидал за последние пять-шесть лет, то ли просто устал от полугода непрерывной работы, но ему уже не хотелось никаких приключений, все чаще в последние дни он думал о Земле, о доме, о Нике, о море, еще более любимом и желанном после безводной Глеллы, о своих книгах и уютном кресле у камина и был весьма раздосадован, что уже на финальном этапе экспедиции они столь глупо влипли в историю с неопределенным прогнозом.

— Откровенно говоря, — ответил он так же тихо, — я обошелся бы и без этого приключения.

— Ну если совсем уж откровенно, — отозвался Маран, — то я тоже.


Дальнюю от солнца планету не стали даже толком облетать, сделали лишь пару витков над покрытой сплошным песком с редкими вкраплениями остроконечных скал поверхностью, затем на экране появились данные с внешних анализаторов — почти полное отсутствие атмосферы, лишь незначительные количества гелия и аргона, и Маран велел пилоту лететь дальше.

— Увы, — сказал он Дану, когда массивное тело планеты ушло за край экрана, — один шанс из двух не сработал. А я надеялся наконец открыть новый мир.

Его голос звучал серьезно, так что Дан даже не понял, шутит он или нет.

— В каком смысле? — удивился он. — Разве мы его только что не открыли? И почему «наконец»? Кто пооткрывал уже кучу всяких миров, не ты?

— Ну во-первых, этот не в счет. Я имел в виду обитаемый мир.

— Здрасте! А Эдура? Например.

— Эдуру, Дан, мы не открывали. Во всяком случае, в полном смысле этого слова. Не забудь, у нас были ее координаты.

— Но координат Глеллы не было.

— Нет. Но Глеллу мы вычислили.

— Не мы, а ты.

— Пусть так. Однако сидя в кресле перед компьютером. Это не открытие, а работа. Открытие — это твое падение на Торену.

Дан только хмыкнул, ему сразу вспомнилось жутковатое мгновение, когда, высвободившись из-под оболочки «пузыря», главной части катапультируемого устройства, он осмотрелся и увидел вокруг лес, и похожий на земной, и непохожий — длинные стволы с маленькими компактными кронами, покачивавшимися в бледно-сером небе чужого мира, о котором он знал пока только одно: что его воздухом можно дышать. И испытывал отнюдь не радость первооткрывателя, а растерянность и даже отчаяние. Правда, положение усугублялось тем, что… возможно, окажись рядом не Ника, а тот же Маран, ему было бы менее тревожно и более интересно… хотя тогда он был просто другим человеком, рохлей, приученным к кондиционированному воздуху обсерваторий, не мужчина, а комнатное растение, и ни о каких открытиях не мечтал… Собственно, разве это можно назвать открытием? Лететь с одной научно-исследовательской базы на другую и по милости электронного олуха… Что произошло с компьютером, так никто и не понял, если б подобное случилось с человеком, это сочли бы острым психозом, а что заставило компьютер, управлявший беспилотным астролетом ближнего радиуса, совершавшим наиэлементарнейший рейс по прямой, ни с того, ни с сего вывести корабль из гиперпространства, угодить в зону притяжения немаленькой планеты, совершить аварийную посадку и превратиться в итоге в электронный лом, успев, к счастью, сбросить катапультируемое устройство с пассажирами, сделав их тем самым первооткрывателями неизвестной цивилизации?.. Нет, открытием это назвать трудно. А что такое вообще открытие? Если не случайное падение, то… Не вычисленная находка, так полагает Маран. А что тогда? Когда плывешь в Индию, а приплываешь в Америку? Или просто мотаешься по океану (читай, космосу) и смотришь по сторонам, нет ли острова (планеты), который другие благополучно прозевали? И вдруг на горизонте возникает берег, ты с трепетом ступаешь на новую землю, не зная, чего от нее ожидать? Тогда твою славу можно считать заслуженной? К славе, впрочем, Дан относился спокойно. В отличие от Марана. Хотя, надо признать, честолюбие того имеет более чем своеобразный характер. Дан давно понял, что Маран совершенно не выносит внешних, так сказать, проявлений славы. Он прятался от журналистов, давая интервью только тогда, когда его буквально припирали к стенке, раза, наверно, два или три за все время, что числился в Разведке, оберегал от постороннего глаза свою частную жизнь тщательнее любого другого, никогда не читал того, что о нем писали… Наверно, он предпочел бы посмертную славу. Дан вспомнил, как однажды давно Маран обронил, что не доверит прощение своих грехов никакому богу, а разберется с ними сам. Примерно то же, надо понимать, со славой, ему хотелось сознавать, что он ее заслужил, но находиться от этой славы он предпочитал подальше. И все же ему как будто было мало…

— Маран, — спросил он, — неужели тебе все еще мало твоей славы?

Маран улыбнулся.

— Слава, Дан, как выразился классик, для мужчины то же, что красота для женщины, ее никогда не бывает слишком много.

— Какой классик? — спросил Дан.

— Не знаю. Какой-нибудь. Мысль слишком очевидна, чтобы кто-то ее уже не высказал… Правда, слава, в отличие от красоты, может быть и со знаком минус.

— Ты имеешь в виду Герострата?

— Герострат был младенцем по сравнению с убийцами, которых полна история. И, в конце концов, он поджег лишь один храм. А ваши любимцы римляне, которых вы считаете чуть ли образцом благородства, разграбили и разрушили целый Коринф. К примеру.

— Но какое-то благородство у римлян было. Во всяком случае, в первой половине их истории.

— Да, для внутреннего пользования.

— Не только, — возразил Дан. — Они, в сущности, никогда или почти никогда не проявляли жестокости по отношению к побежденным.

— Это не благородство, а практичность.

— По-моему, — сказал пилот, — вы сами сейчас играете в римлян. — Он старался говорить весело, но в его голосе проскальзывала легкая дрожь. — Ведете неторопливую беседу на отвлеченные темы, словно не замечая отчаянного положения, в которое мы попали.

— А что ты нам предлагаешь делать? — удивился Дан. — Рыдать?

— Нет, но…

Маран внимательно посмотрел на пилота и спросил:

— Сколько тебе лет?

— Двадцать три, — ответил тот нервно.

— Видишь ли, Эвальд, — сказал Маран спокойно, даже мягко, — наше положение никак нельзя назвать отчаянным. Начать с того, что если нам повезет, и вторая планета окажется более-менее приемлемой, то есть там обнаружится хотя бы вода, мы легко продержимся до окончания ремонта.

— Если нам удастся его провести.

— У нас есть семидесятипроцентная вероятность.

— А если воды не окажется?

— Всегда остается шанс, что понадобится не максимальный срок, а меньше: десять дней, двадцать дней. В конце концов, нас могут найти. Что вовсе не маловероятно, мы же практически не отклонились от курса. Словом, я оцениваю наши шансы, как пятьдесят на пятьдесят. Это очень много. Так что не волнуйся. Выберемся.

Пилот заметно смутился, даже покраснел, и Дан поспешил возобновить прерванный разговор.

— Насчет римского благородства я с тобой спорить не стану, но что у них замечательные афоризмы, изящные и емкие, ты, я надеюсь, отрицать не будешь.

— Не буду, — согласился Маран. — Изящные, емкие, а иногда и парадоксальные.

— Например?

— Например, уничтожив тот же Коринф, они позаимствовали у греков поговорку «Не всем дано побывать в Коринфе».

— Это не парадокс, а иезуитство, — возразил Дан.

— А как насчет «ubi bene, ibi patria»? Патриотизм ведь был главной римской добродетелью.

— Это, наверно, относилось к какому-нибудь конкретному…

Его прервал радостный возглас пилота:

— Атмосфера! Кислородная атмосфера!

— Ну вот, — сказал Маран, — полдела.

— Садимся?

— Не торопись. Зондов у тебя нет. А декодер хоть у тебя есть?

— Конечно, — сказал пилот обиженно.

— Отлично. Тогда облетим планету на высоте. Только не закладывай витки слишком густо, береги горючее. Нам ведь предстоят еще взлет и посадка.

— Есть, — сказал пилот весело.


Дан смотрел на проплывавшую по экрану поверхность планеты с величайшим изумлением. В ровной, поросшей высокой ярко-желтой травой степи каждые полсотни километров возникали маленькие зеленые озерки, мелькнули крошечная, деревьев в двадцать, рощица, узкая извилистая речка… Черт возьми! В замечании Марана насчет теории вероятностей была немалая доля истины. Как это возможно, дважды потерпеть аварию и оба раза рядом с планетой земного типа, когда их всего-то открыто около десятка. Или даже меньше? Он стал машинально перебирать: Торена, Перицена, Вторая Гаммы Водолея, которую ее обитатели называли непроизносимым словом, нечто вроде Врджлакстла, почему и все предпочитали длинный астрономический титул… так, три, еще Эдура, Палевая, Глелла… наверно, ее следовало называть Старой Глеллой, ведь была и Новая… впрочем, буквальный перевод звучал немного иначе: Еще Одна Глелла. Что было довольно далеко от истины, поскольку, в отличие от пустынь Старой, Новую покрывали океаны или, скорее, один океан, омывавший миниатюрный, меньше Австралии, материк, окруженный десятком больших и малых островов, да и из этого небогатого хозяйства была освоена от силы четверть, главным образом, прибрежная зона, освоена и покинута, во всяком случае, высадившаяся там три недели назад экспедиция никого не нашла… Хотя, кто знает, может, теперь уже обнаружились и обитатели колонии, они и сами ведь тоже не сразу наткнулись на глеллов, при малочисленности тех и привычке зарываться в землю несложно попасть впросак, за три дня, которые разведчики на Новой Глелле провели с момента высадки и до того, как отослать первый отчет, они вряд ли успели основательно обшарить все поселения… В любом случае, узнать новости можно было только, до этой самой Новой Глеллы добравшись, известий об установке гиперпространственной связи, которую якобы вот-вот должна была апробировать ВОКИ, все не появлялось… Дан вздохнул. Насколько проще было бы с этой штукой! Посылаешь сообщение, и тебя немедленно выручают, то есть не то чтобы совсем уж немедленно, но все же за несколько дней. Впрочем, на астролеты ближнего радиуса подобное устройство попадет не скоро, наверняка вначале, как и любая техническая новинка, это будет нечто весьма громоздкое… Да… О чем это он?.. Планеты земного типа. Торена, Перицена, Эдура, Палевая, две Глеллы, Вторая и так далее… Все, что ли? Нет, еще три или четыре необитаемые планеты, о колонизации которых говорилось уже несколько лет, но дальше бесконечных разглагольствований дело не шло, никто на Земле не горел желанием покинуть уют, хлеб и зрелища, чтобы начать с нуля за десятки парсеков от дома, тем немногим, кто тяготел к приключениям, вполне хватало Разведки и иных работ в космосе… Ладно, а еще? Больше нет. Все. Сколько итого набралось? Десять? Одиннадцать? И почти половину их открыл он, Дан, самолично, не один, конечно, но открыл, что бы там не говорил Маран… Хотя, если честно, главное его открытие это сам Маран, все прочие лишь следствия…

— Стоп! — сказал Маран. — Держи картинку!

Что такое? Дан даже привстал от возбуждения. На экране в задержанном компьютером кадре, застыл маленький конный отряд… не конный, разумеется, отряд всадников, ехавших на крупных животных с широкими плоскими спинами, разглядеть их в подробностях, как и наездников, сверху было трудно.

— Возьми шире, — распорядился Маран. — Уменьши план.

Дан одобрительно кивнул. Конечно, тех возможностей, что при нормальной исследовательской работе, у них не было, астролет ближнего радиуса не имел зондов, которые можно направить, куда угодно, но какой-то резерв для маневра все же оставался. С той высоты, на которой они летели, в зону обзора попадал огромный участок или, учитывая движение, полоса поверхности, а на экран выводилась лишь узкая лента по осевой. Однако в памяти компьютера обозреваемый кусок фиксировался, естественно, целиком, и можно было затребовать всю картинку, что Маран и сделал.

Степь стала уменьшаться, отряд превратился в точку, но ничего нового в кадре не появилось.

— Иди против направления их движения, — сказал Маран.

Картинка поползла наискось назад, и уже на самой границе обозреваемого пространства остановилась. В правом нижнем углу экрана появился фрагмент… Чего?

— Крупнее, — приказал Маран, и поверхность степи двинулась навстречу.

Вбитые в землю тонкие деревянные колья соединяла толстая веревка, протянутая в три ряда и обмотанная вокруг каждого из кольев несколько раз, для вящей крепости, видимо. За этим импровизированным забором… Дан с улыбкой подумал, что Ника с ее склонностью к лингвистическим шуткам немедленно окрестила бы забор редкоколом, поскольку промежутки между составлявшими его кольями были солидные, скорее всего, из-за недостатка в этой безлесной степи материала… за неровной линией забора стояли пирамидальные сооружения в примерно полтора, от силы два человеческих роста, больше всего похожие на палатки… Это и были палатки, ветер прогибал полотнища стенок и раскачивал некоторые из них, незакрепленные, очевидно, заменявшие двери. Полотнища выглядели тяжелыми, наверно, были кожаными. Вокруг палаток валялся всякий хлам: куски этой самой кожи или схожего материала, еще какое-то рванье, обглоданные кости, охапки жухлой травы, спутанные веревки. Кое-где виднелись островки пепла и углей, окруженные камнями — примитивные очаги, надо полагать, рядом с одним из них стоял и котел, большой, кривобокий, черный от копоти. И среди всего этого копошились люди, по преимуществу, дети. И бродили верховые животные. Разглядеть детали было трудно, но главное… Дан чуть не задохнулся. Он вскочил, рискуя удариться головой о потолок.

— Маран! Маран! Ты видел?! Нет, ты видел? Черт меня побери! Сто чертей! Тысяча! Нет, скажи, ты это видел?

Он тут же забыл, что устал, что ему хотелось домой, что он мечтал взять книгу и погрузиться в кресло или растянуться на диване и не вставать день, два, неделю, все забыл, его охватил знакомый азарт, он оглянулся на Марана, как тот, Маран молчал, но глаза у него подозрительно блестели.

— Что вы там такое высмотрели? — спросил пилот растерянно.

— А ты не заметил?

— Чего?

— Ты на верховых животных взглянул?

— Ну?

— У них же шесть ног! Шесть конечностей, понимаешь?

— Что из того?

— А у людей-то четыре!

Эвальд помолчал и спросил:

— Они что же, на жуках ездят?

— Почему на жуках? — удивился Дан.

— Реплика вполне уместная, — заметил Маран. — На Земле, например, водятся жуки, пауки, кальмары, многоножки…

— Насекомые или моллюски. Они слишком низко организованы, чтобы их можно было приручить, — возразил Дан.

— Насчет насекомых не знаю, но про кальмаров я читал нечто в ином роде.

— Так ты полагаешь?..

— Нет. Но и эту возможность исключить нельзя… Смотри-ка! Еще один отряд.

На экране, по которому снова пробегала осевая по движению корабля полоса, показалась и осталась позади еще одна группа всадников… Нет, не только всадников! За довольно медленно ехавшими впереди верховыми лениво брело средней величины стадо тех же или похожих животных, по обе стороны более бодро трусили они же, но обремененные наездниками, а в хвосте тащились повозки, набитые кулями, свертками, рулонами — очевидно, свернутыми палатками, еще какими-то вещами, поверх которых восседали ребятишки, много, очень много ребятишек. А еще на каждой из повозок сидело по две-три женщины. Правда, волосы их были упрятаны в объемистые тюрбаны, а бесформенная, длинная одежда скрадывала очертания тел, но лица… Нет, ошибиться было невозможно. Дан на секунду призадумался над своей уверенностью, потом понял: это люди. Люди в полном смысле слова, не гуманоиды, не разумные существа иной расы, а люди, генетически идентичные тому homo sapiens, который населяет Землю. Землю, Торену, Перицену и Эдуру. Но выходит, не только их? Или он ошибается? В конце концов, глеллы выглядят почти так же… Он повернулся к Марану, тот задумчиво смотрел на экран, но, заметив, видимо, краем глаза движение Дана, сказал:

— Номады?

— Как будто.

— Неудачно. Они, по-моему, бывают довольно воинственны.

— На Земле орды кочевников не раз сметали все на своем пути, — согласился Дан. — Правда, тут не Земля.

— Но люди. — Маран наконец оторвался от экрана и бросил взгляд на Дана. — Ты думаешь иначе?

— Нет.

— Хорошо бы держаться от них подальше.

— Можно высадиться на острове, — предложил Дан.

— Если они есть. Я не заметил ни одного. Правда, я мог проглядеть. Надо бы просмотреть всю запись, да некогда. Запросим компьютер.

— Запросим, — согласился Дан без особого, впрочем, энтузиазма. По опыту он знал, что если Маран чего-то не увидел, значит, этого не существует. Правда, полушария целиком они могли обозревать только из космоса, не всякий остров с такого расстояния углядишь, даже с помощью декодера, декодер ведь, в сущности, нечто вроде микроскопа в макромире, и его разрешающая способность отнюдь не безгранична… А при облете они видели только осевую, может, где-то в стороне…

— Эвальд, — сказал Маран, — оптимизируй скорость. Так, чтобы тратить минимум горючего. А мы попробуем быстро прийти к какому-нибудь решению.


Прийти к решению было не так-то просто. Если не отказываться от намерения добраться до места назначения, сверх долженствующего это обеспечить количества топлива можно было распоряжаться лишь небольшим резервом, позволявшим те скромные маневры, которые они в данный момент совершали, плюс посадка и взлет. В крайнем случае, еще одна посадка или взлет. Или, а не и. То есть, если место для приземления будет выбрано не самое подходящее, и волей-неволей придется перелететь на другое, получится перерасход топлива, и, даже справившись с неполадками и добравшись до Новой Глеллы, самостоятельно сесть там они уже не сумеют. Конечно, можно дать сигнал бедствия и болтаться в пространстве, пока не подберут, но поскольку возле только что обнаруженной планеты орбитальной станции, естественно, нет, там крутится лишь единственный астролет с очень небольшими техническими возможностями для манипуляций в космосе, этого лучше бы избежать. То есть не ошибиться с выбором места. Но попробуй не ошибись, если нет ни зондов, ни горючего на нормальный облет.

С общей картой разбирались недолго. Островов не было. Крупных точно, а мелких в зоне облета на все сто, а вне ее — поди поищи. Не было даже второго материка. Единственный, длинный и узкий, не шире западной Европы, протянулся по северному полушарию почти параллельной экватору дугой, охватывавшей три четверти, если не больше, окружности планеты, еще немного, и он ухватил бы себя за хвост — закругленный, приподнятый к северу полуостров. А кроме хвоста, у него не было ничего — ни головы, ни лап, ни даже шерсти. Иными словами, береговая линия была практически идеально ровной, без единого мыса, без каких-либо заметных выступов и впадин. А поверхность представляла собой чуть ли не сплошную степь, континент был почти лишен лесов, крупных массивов уж во всяком случае, и даже сколько-нибудь серьезных гор, не попалось ни одной заснеженной вершины, разве что небольшие холмы время от времени возникали посреди бесконечной равнины. Бесконечной желтой равнины, омываемой зеленым океаном. И, конечно, никаких городов, лишь дважды были зафиксированы образования настолько крупные, чтобы попасть на карту при наблюдении с орбиты. При максимальном увеличении, какое можно было получить с помощью декодера, удалось не столько разглядеть, сколько угадать в них скопления палаток примерно такой же величины, как то, над которым они недавно пролетели. Лагери кочевников. Или орда, так это, кажется, называлось на Земле. Дан напряг память, пытаясь вспомнить все, что ему приходилось читать или видеть в кино относительно номадического образа жизни, но результат оказался мизерным. Кочевники были скотоводами, перегонявшими с места на место свои стада, так? А кроме того жестокими завоевателями, от гуннов до турков-сельджуков. Что еще? Нуль. От Марана вряд ли стоило ожидать большего, ведь на Торене никогда не было ни того, что на Земле называли Великой степью, ни кочевых племен, во всяком случае, торенская история о них умалчивала, а в эту область земной он вряд ли особенно углублялся… впрочем, во что Маран углублялся, во что нет, угадать было сложно, готовясь к экспедициям, он старался предусмотреть все и иногда докапывался до таких штук, о которых Дан при всем своем пристрастии к истории слыхом не слыхивал… Собственно, по большому счету все это особого значения не имело, ведь обычаи здешних кочевников могли отличаться от традиций их земных собратьев не меньше, чем нравы эдурских дворян от образа жизни европейских феодалов…

— Времени осталось около получаса, — негромко сказал Эвальд, сверяясь с приборами. — Надо садиться. Не то придется затронуть основной запас.

Дан посмотрел на Марана.

— В сущности, — сказал тот, — при посадке нам нужно соблюсти два условия. Первое: поближе к воде, питьевой, я имею в виду, второе: подальше от кочевников.

— С первым проблем, как я понимаю, не будет, — заметил Дан. — Но как быть со вторым?

— Я думаю, лучше найти озерко в холмах. И холмы повыше. Это, видимо, максимум возможного.

— Наверно, — согласился Дан.

— Тогда к делу.

Затребовав карту района, над которым летел астролет, они довольно быстро отыскали участок с относительно высокими холмами, среди которых притаилось маленькое, вытянутое в длину, напоминавшее инфузорию-туфельку озеро, и через семь минут — Дан сверился с часами, корабль уже взял курс на выбранное для посадки место. Еще десять, и он оказался в районе холмов. Впереди прямо по курсу, совсем недалеко, только перелететь через цепочку странно схожих округлых, поросших травой вершин, уже появилось зеленоватое пятно, когда справа, на самом краю экрана мелькнуло нечто… Дан смотрел на озеро и пропустил, почти пропустил, но Маран, как всегда, оказался начеку.

— Сбрось скорость! — сказал он более резко, чем обычно, и даже привстал. — Быстро! Развернись и возьми правее!

Это были развалины. Очень старые, в сущности, просто груды битого камня, и о том, что тут некогда было поселение, свидетельствовали только прямоугольные очертания этих груд.

— Сядем здесь? — спросил пилот.

— Нет, — ответил Маран. — Где решили.

— Хорошо бы посмотреть, — заметил Дан.

— Посмотрим.

— Но у нас нет ни флайера, ни вездехода.

— У нас есть ноги. Тут всего километров десять, от силы пятнадцать.

— Сущая ерунда, — проворчал Дан.

— На Перицене нам случалось проходить по двадцать пять-тридцать в день. Или ты забыл?

— Это было давно, — вздохнул Дан.

— Разленился ты, я погляжу. Скоро толстеть начнешь.

— Ну уж и толстеть, — обиделся Дан, но невольно оглядел себя, никаких признаков живота не обнаружил и успокоился. Правда, он чуточку потяжелел в целом, но, в конце концов, не мальчик ведь… Нда. Он покосился на Марана… Вот черт, наверняка ни грамма не прибавил за эти шесть лет… или уже шесть с половиной? Надо как-нибудь сесть и подсчитать, в земных годах или торенских… Дан вспомнил, как открыл глаза — там, на Торене, в Малом дворце на площади Расти, в заброшенной опочивальне давно сгинувшего члена императорской семьи, открыл и увидел силуэт у окна… Нет, Маран не изменился. Внешне, конечно. И как это ему удается? Впрочем, он отлично знал, как. Он перевел взгляд на руки Марана, уже догадываясь, что увидит. Так и есть, тот машинально сокращал и расслаблял мышцы предплечья. Не человек, а какой-то перпетуум мобиле…

Астролет миновал вершины холмов и оказался над озером. Последний круг. Все трое напряженно смотрели на экран. Нет, как будто никого. Эвальд повернулся к Марану, тот кивнул, астролет пошел вниз и мягко сел на ровную площадку метрах в тридцати от кромки воды.


Через четверть часа после посадки Дан понял, почему компьютер столь расплывчато оценил время, необходимое на ремонт. Поломка была локализована в главном блоке системы гиперпространственной ориентации. Конечно, пострадал не весь блок, состоявший из нескольких тысяч деталей, но вышедшие из строя контуры располагались в самой его сердцевине, и, чтобы до них добраться, нужно было размонтировать блок почти наполовину. Размонтировать, заменить поврежденные элементы, потом снова собрать, и делать это следовало человеческими руками, и все бы ничего, но детали, из которых блок состоял, оказались миниатюрными, настолько, что их и ухватить пальцами было трудно, не то что манипулировать: совмещать, соединять, вставлять контакты в разъемы и тому подобное. Проще говоря, надо было работать пинцетами, под лупой, для чего не помешало бы обладать соответствующими навыками… Словом, компьютеры точны в своих оценках, если только им не приходится учитывать индивидуальные способности собственных создателей…

Бросив на немедленно выложенные Эвальдом на стол коробочки с деталями один лишь взгляд, Дан приуныл.

— Боюсь, что в этом деле я вам не помощник, — сказал он меланхолично.

— То есть? — осведомился Маран.

— Я не сумею управиться с этими фитюльками. Тут нужны навыки. Или хотя бы женские руки. У меня нет ни того, ни другого.

— А у кого они есть?

— Навыки, наверно, есть у Эвальда. Я думаю, на космокурсах кое-чему учат. Не правда ли?

— Кое-чему да, — кивнул Эвальд.

— Понятно, — сказал Маран. — А женские руки у кого? У меня?

— У тебя не женские, у тебя… У тебя руки хирурга, — сообщил Дан проникновенно. — Помнишь, как ты обрабатывал мою рану?

— Это была не обработка, а всего лишь первая помощь, — возразил Маран.

— Неважно. Я даже прикосновений не почувствовал. А думал, будет больно. Очень здорово это у тебя получилось.

— Ладно, не льсти. Увильнуть от работы тебе все равно не удастся.

— Я разве увиливаю? Я… Давай, я буду охотиться. Есть-то надо. Аварийного пайка мало, да и лучше его пока не трогать. Разумнее перейти на самообеспечение. А ты ведь не любишь убивать живые существа.

— А ты любишь?

— Нет. Но ради нашей дружбы…

— Понятно. Значит, на убийство ты из дружбы ко мне готов. На труд — нет. Ладно, бог с тобой. Охоться. Только проверь сначала воду в озере.

— С радостью, — сказал Дан бодро. — Если тут есть анализатор.

— Должен быть. В аварийном пакете. Иначе грош этому пакету цена.

Ты слишком высокого мнения о тех ребятах, которые комплектовали пакет, хотел было сказать Дан, памятуя о первом своем аварийном опыте… впрочем, в том астролете пакетов не оказалось вовсе… хотел было, но не сказал, а отодвинул заслонку на спинке одного из кресел, заглянул в специальное углубление, где следовало находиться индивидуальному пакету, убедился, что он, по крайней мере, существует, вытащил немаленький прямоугольный ящичек, вскрыл водо-, химио-, жаро-, и еще бог весть чем непроницаемую оболочку и обнаружил, помимо сухого пайка и фляжки с водой, не только универсальный анализатор воздуха, воды и пищи, но и аптечку, станнер, нож, зажигалку, фонарик, кубики сухого горючего и иные полезные мелочи. Он удивился, но потом понял: малые астролеты обычно арендовались на долгое время, практически на полный срок их службы, то есть фактически как бы принадлежали тому, кто их арендовал, и если в первый раз он угодил в аварию на астролете научно-исследовательской базы, то теперь это был астролет Разведки. Разница наглядная, ничего не скажешь! Проверять наличие в шкафу десятидневного пайка и канистр с водой, видимо, не стоило. Он вынул анализатор и прошел к открытому Мараном сразу после посадки люку.

— Возьми станнер, — сказал Маран, сидевший к нему спиной и, казалось, сосредоточенно рассматривавший вместе с Эвальдом схему блока. — И ради бога, будь внимателен, не прогляди какого-нибудь кочевника.


Спрыгнув на землю, Дан первым делом наклонился и потрогал траву, она оказалась свежей, сочной, очевидно, желтый цвет был ей присущ изначально, вне связи со временем года, собственно, на осень ничто не намекало, ясное небо и теплый воздух напоминали о не подверженной изменениям погоде Палевой. Правда, по астрономическим характеристикам эта планета отличалась, здешнему климату должны были быть свойственны немалые сезонные колебания с довольно холодной зимой даже на этих широтах, просто они угодили… Дан прикрыл глаза, припоминая цифры на экране… в конец лета или самое начало осени…

Озеро лежало в углублении меж двумя цепочками холмов, той, через которую они перелетели, чуть пониже, и другой, повыше и с верхушками более угловатыми. Оно было изумрудно-зеленое, цвета свежей, не вылинявшей еще на летнем солнце травы — земной, конечно, и совершенно неподвижное, отражало маленькие пушистые облака и… небо, наверно? Дан запрокинул голову. Небо тоже было зеленое… естественно!.. но не столь интенсивно окрашенное, своей прозрачностью оно скорее напоминало изумруд как таковой… он сразу вспомнил камень в кольце, которое подарил Нике ко дню рождения пару лет назад, и на минуту затосковал… Песка на берегу не оказалось, желтая трава подступала к самой воде, он выбрал наименее заросшее место, перед тем, как наклониться, в очередной раз оглядел округу, нет ли кого, и зачерпнул малюсеньким ковшиком анализатора немного абсолютно прозрачной жидкости.

Вода была химически чистой, правда, биологически не совсем, но дезинфицирующих таблеток только в одном аварийном пакете хватило б на полгода, и Дан облегченно вздохнул. Теперь можно было не сомневаться, что до конца ремонта они дотянут, даже если им не попадется ни одного плода или какого-нибудь зайчика, которого можно подстрелить, еда, в конце концов, не вода, на десятидневном пайке можно продержаться и месяц, и сорок дней, если придется.

Он не стал возвращаться к астролету, чтобы сообщить о результатах анализа воды, а решил сразу же обойти всю долину, благо она была невелика… собственно, обходить было незачем, все просматривалось и от озерка, нигде не виднелось ни кустика, одна лишь трава, правда, довольно высокая, в ней могли прятаться какие-нибудь маленькие зверьки, суслики, хомяки или как там их… Дан в степи никогда не был, знал по книгам, что в ней водятся и птицы, и животные, но познания его конкретностью не отличались. Впрочем, что толку от знания обитателей земной степи на этой безымянной пока планете… Он спрятал анализатор, переложил станнер в нижний карман куртки, поближе к правой руке, и стал медленно подниматься по сначала пологому, потом все более крутому склону ближайшего холма. Приблизившись к вершине, он поостерегся взбираться на самый верх, а присел на корточки и, вытянув шею, осторожно оглядел поверх высокой сочной травы открывшийся перед ним пейзаж. До подножья было довольно далеко, метров триста или все четыреста, справа и слева возвышались примерно такие же холмы, как тот, на который он влез, впереди виднелась еще одна гряда, заметно ниже, но все-таки ограничивавшая обзор, а дальше простиралась равнина. Дан вертел головой долго, но не высмотрел ни одного живого существа, двуногого, шестиногого, крылатого, никакого. Убедившись в этом, он выпрямился в полный рост и пошел обратно к озерку. Обогнул его и стал взбираться дальше в гору.

Он бродил по окрестностям уже третий час, когда буквально у него из-под ног выбежало, если более чем ленивую трусцу можно назвать бегом, нечто округлое, неповоротливое, покрытое темной гладкой блестящей кожей. Не будь неведомое создание столь малоподвижным, он вряд ли успел бы вынуть станнер, прежде чем оно исчезло в траве. Но оно передвигалось так медленно, что у него хватило времени выдернуть оружие из кармана и выстрелить, подумав мельком, что если здешняя живность действительно что-то вроде жуков, то луч не подействует, однако станнер сработал, «жук» неуклюже опрокинулся на бок и застыл. Дан подошел поближе. Животное походило на огромную, длиной в добрых три четверти метра дыню, никаких переходов, ничего похожего на шею, морду, только три пары коротеньких ножек, заканчивавшихся круглыми копытцами. Впрочем, наклонившись, он все же разглядел небольшую пасть на переднем (надо полагать!) конце тела. Зубов не было, вместо того два сплошных роговых выступа, не очень острых. Наверно, травоядное, решил он. Нос или хотя бы ноздри отсутствовали, зато, присмотревшись, Дан различил три закрытых глаза, один посередине и два по бокам. Не очень утешительно, чем больше здешняя фауна отличается от земной, тем меньше шансов, что тут можно найти пищу. Хотя питаются же чем-то туземцы, которые наверняка относятся к роду человеческому, в этом Дан был почти убежден. Он стал примериваться, как взяться за обездвиженное травоядное, потом подумал, что незачем таскаться с ним до астролета, во всяком случае, без проверки, да и убивать его ни к чему, если оно окажется несъедобным. Он вытащил анализатор, переключил и вонзил острый щуп, предназначенный для забора твердых проб в мясистое тело животного. Прибор несколько минут мигал цветными огоньками, потом выдал странную строку: «Годится в пищу условно». Дан озадаченно смотрел на табло, пытаясь понять, что анализатор подразумевает под этим «условно», но тут появилась новая надпись, больше похожая на рецепт из кулинарной книги. «Довести до кипения в большом количестве воды, варить от шестидесяти до семидесяти минут, отвар слить». Оригинально. Дан подцепил животное — оно весило килограмм восемь, никак не меньше — за две задние ножки и поволок по траве. По дороге он ломал голову над тем, где взять сосуд для варки, чего-чего, а котлов или кастрюль в аварийном пайке он найти не надеялся и до сих пор считал, что добычу будет жарить на костре, как положено первобытному охотнику. Так ничего и не придумав, он положил зверя на траву у трапа, забрался внутрь и стал осматривать астролет в надежде отыскать что-нибудь подходящее. Занятие почти безнадежное, маленький кораблик, который в шутку называли межзвездным такси, состоял, если не считать крохотной туалетной кабины, лишь из двух тесных отсеков, в первом из которых кроме приборов помещалось только три кресла — пилотское и два пассажирских, а второй был чем-то вроде каюты с двумя диванчиками, при необходимости превращавшимися в койки для короткого отдыха, небольшим круглым столиком да шкафчиком с едой и напитками на дорогу. Все. Плюс стоявшие в шкафу (он распахнул дверцу, естественно, они были там!) три десятилитровые канистры с водой и объемистый контейнер с аварийным пайком. Контейнер… Хм… Он постучал по гулкой стенке. Увы, не сталь, пластик. Но термостойкий, надо полагать. Ну что ж, попытка не пытка. Он опустошил контейнер и понес к выходу.


Возня, связанная с добровольно взваленными на себя обязанностями интенданта, заняла у Дана весь остаток дня. К счастью, самую кровавую часть этих обязанностей нежданно-негаданно взял на себя Эвальд, который вдруг (устал копаться в неисправном блоке?) объявил, что ему много раз доводилось охотиться с отцом на лосей, а потом разделывать убитых животных, и предложил свои услуги. Дан, разумеется, принял помощь с радостью и в результате получил в свое распоряжение чисто вымытые куски малопривлекательного синеватого мяса. Однако варка — а сварить он решил все сразу — заняла добрых два часа, не считая процедуру разведения костра, не самого костра, поскольку разжечь сухое горючее ничего не стоило, а создания очага, камни для которого пришлось искать довольно долго. Потом он таскал и обеззараживал воду, позднее многократно проверял анализатором сваренные, почти белые волокнистые куски и тому подобное, словом, «обед» удалось подать уже в сумерках. Ели без особого аппетита, мясо оказалось невкусным, но зато его было много, больше, чем ожидал Дан, следовало лишь обработать образовавшийся запас добытым все из того же аварийного пакета консервантом, чтобы избавиться от новых поисков пищи чуть ли не на неделю. А может, и насовсем. Ибо, допив свой кофе, Маран объявил, что по его прикидкам на ремонт блока понадобится не больше десяти-двенадцати дней. И предложил посвятить вечер просмотру материала, заснятого во время облета планеты.

Обнаружив, что в районе съемок оказалось и крупное скопление палаток, Маран решил начать с него.

В своей периферической зоне поселок или, скорее, лагерь кочевников ничем не отличался от того, над краем которого они пролетали утром, но ближе к центру картина изменилась. Довольно большой кусок становища был отделен от остальной его части такой же оградой, как все оно целиком от степи, протянутые между редкими кольями в несколько рядов веревки обозначали границу, которую никто не охранял, но и никто не нарушал, даже бегавшие меж убогих временных жилищ во множестве ребятишки не делали никаких попыток пролезть в огороженную зону. Палатки на центральном участке стояли более свободно, на солидных расстояниях друг от друга и были заметно больших размеров, а в самой середине высилось сооружение, напоминавшее цирк шапито, к которому прилегал обширный пустырь, почти площадь. Всяческого мусора, правда, там было не меньше, чем в любом другом месте, да и народу немало. Как, впрочем, везде. Час, видимо, был обеденный или предобеденный, в очагах горел огонь, в котлах пенилось и дымилось темное варево. А вокруг кипела жизнь: женщины возились у очагов, носили из палаток и в палатки какие-то сосуды, доили «кобылиц», два голых по пояс парня разделывали тушу большого, величиной с корову, животного, за одной из палаток устроили беспорядочную потасовку дети, на пустом пространстве за пределами центра собралось много мужчин, часть верхом, большинство уже спешилось или, наоборот, еще не оседлало своих скакунов, скорее, первое, но наверняка не скажешь, может, у них приняты верховые прогулки перед обедом, аппетит нагуливают… Дан улыбнулся, но тут же посерьезнел. Мелькнул частокол, территория лагеря осталась позади, и почти сразу густую несмятую траву сменило поле боя, или нет, называть происходящее, а вернее, происходившее днем боем вряд ли стоило, слишком высокопарно, просто схватка между несколькими десятками всадников… И однако схватка кровавая, везде валялись трупы, если только не показалось…

— Стоп, — сказал Маран хмуро.

Нет, не показалось. Батальную сцену, застывшую на экране, теперь можно было разглядеть во всех деталях. И даже пересчитать трупы. Раз, два… Всего в кадр попало четыре, они лежали на вытоптанной траве, больше похожие на кучи одежды, кожа коротких балахонов, которые носили всадники, была на вид чрезвычайно жесткой, топорщилась, полы торчали, длинные плащи еще более скрадывали очертания тел, к тому же большие щиты, очевидно, прикреплявшиеся каким-то образом к руке, частично прикрывали своих хозяев даже после смерти. Один рухнул вместе с верховым животным, крупная туша того лежала на боку, наконец-то можно было рассмотреть ее, как следует, но Дан не задержался на ней взглядом, отметил только сходство с той тварью, мясо которой они недавно ели — такое же яйцеобразное тело, полное отсутствие шеи и хвоста, три пары мощных коротких ног с круглыми копытами — это все мельком, он торопился рассмотреть двух схватившихся всадников, замахнувшихся друг на друга не совсем обычным оружием, топорами на длинных рукоятках. Всадники сидят в седлах прямо, силы бойцов, должно быть, равны… Не то с соседней парой, один атакует, другой держит оружие у самой груди, сам клонится назад, на всадника неподалеку, отражающего щитом удар противника, вообще вероломно нападают со спины сразу двое, еще кто-то, пронзенный копьем, валится с седла…

Маран приказал компьютеру идти дальше, но помедленнее, картинка поползла, и еще несколько минут они эпизод за эпизодом сосредоточенно обозревали маленькое сражение. Пускали в ход воины, в основном, копья, реже топоры, понятно, всаднику, да еще восседающему на скакуне со столь широкой спиной проще дотянуться до противника копьем… Пеших не было, а некоторые, кажется, удирали… Потом все кончилось, пошла степь.

— Как ты думаешь, это война или просто драка? — спросил Дан. — Для войны их как будто маловато, десятка три-четыре…

— Тридцать семь вместе с убитыми и ранеными, — сказал Маран.

— Тем более.

— Война это не обязательно массовые побоища. В ее рамках возможны отдельные небольшие стычки.

— Да, естественно. Но они все одеты одинаково. Греки и персы, например, одевались по-разному. Или римляне и, допустим, галлы. Да и у египтян были весьма своеобразные одеяния.

— Это все оседлые народы.

— Ну и что?

— Теоретически кочевники должны меньше отличаться друг от друга. Они же постоянно перемещаются, перемешиваются, перенимают обычаи. Правда, они могут кочевать в пределах определенных областей, разграничить пастбища, но все равно, такие границы во многом условны. Впрочем, условным может быть само деление на народы. Но мы рано стали рассуждать. Давай лучше посмотрим весь материал.

— Давай, — согласился Дан. — Авось найдутся и те самые оседлые. В конце концов, есть же развалины.

Оседлых не оказалось, во всяком случае, в заснятом материале. Конечно, полностью отвергать на этом основании возможность их присутствия на планете было некорректно, тем более, что облететь удалось не более пяти процентов материка, но удивительное однообразие как его поверхности, так и разбросанных по ней группками временных жилищ и перемещавшихся между ними в разных направлениях верховых отрядов настораживало. И утомляло. Начали просмотр на малой скорости, то и дело останавливаясь и возвращаясь назад, но вскоре Маран отказался от задержек, а потом и вовсе увеличил темп, так что последние кадры буквально промчались по экрану.

— Ну ладно, — сказал он, когда компьютер сообщил, что материал исчерпан. — В подробности начнем углубляться с завтрашнего дня. А пока хорошо бы немного поспать.


На следующее утро наскоро сполоснувшись обеззараженной водой… Дан хотел было поплавать, день оказался пасмурным, и под серо-зеленым темным небом вода в озере приобрела заманчивый цвет морской волны, но, когда анализатор выдал очередное туманное определение «Вода для купанья пригодна условно», от этой идеи отказался, удовольствовавшись тем, что вылил на себя, предварительно бросив в него единственную дезинфицирующую таблетку, десятилитровый контейнер… сполоснувшись и позавтракав бутербродами с холодным мясом, Маран с Эвальдом уселись возле одной из выдвижных плоскостей, позволявших проводить в кабине небольшие работы, и принялись за свой блок, а Дан таким образом оказался как бы не у дел. Развалившись в кресле, он судорожно зевал, даже не пытаясь прикрыть рот, поскольку прочие сидели к нему спиной, и думал, чем бы заняться. Может, и вовсе пойти поспать? Ночью, когда он предложил по очереди дежурить, Маран его инициативу отверг, решил просто закрыть люк, в бодрствовании он смысла не видел, куда важнее, по его мнению, было проснуться со свежей головой. Со свежей головой! После такого сна… На узеньких диванчиках трудно было даже повернуться, не говоря о том, что на двух койках втроем не поместишься, кому-то следовало устроиться на полу, на сложенных одеялах, хорошо еще нашлись одеяла. Эвальд самоотверженно вызвался занять эту неуютную позицию, но Маран принять его жертву отказался, поспорив, положили спать на полу по очереди. Правда, первым в очереди оказался-таки пилот, однако Дан все равно не выспался.

Решив, в конце концов, что ложиться не стоит, а лучше прогуляться, он встал, накинул куртку и уже пробирался к люку, когда Маран, оглянувшись на него, негромко сказал:

— Ты куда? Садись к экрану и начни потихоньку просматривать все еще раз. Заметишь какую-нибудь выразительную подробность, останови и покажи мне.

— А ты не боишься, что я упущу какую-нибудь важную деталь? — осведомился Дан, но тот коротко качнул головой:

— Не упустишь. И подумай заодно, что мы можем сделать. В отношении сбора данных, я имею в виду. Чтобы не возвращаться совсем уж с пустыми руками. Коль уж мы сюда угодили…

Польщенный столь полным доверием и в то же время слегка встревоженный Дан уселся перед экраном, предварительно сделав себе крепчайший кофе, к счастью, тот, кто комплектовал аварийный паек, на его любимый напиток не поскупился, кубиков прессованного мокко обнаружилась целая груда, и он щедро кинул в кружку сразу четыре.

Начать он решил с того большого поселения — если лагерь кочевников можно называть поселением, на которое они обратили внимание вчера, но когда на экране появилось окруженное забором скопление палаток, остановил просмотр и попытался прикинуть, чему именно следовало уделить особое внимание. Сами обитатели орды, так? Верховые животные, жилища…

— Вглядись в оружие, — подсказал Маран. — Не столько в вид, сколько в материал.

— Думаешь, они еще могут быть в каменном веке? — удивился Дан. — Но даже гунны…

— Не знаю, ковали ли гунны себе мечи, но что до обработки металлов они сами дойти способны не были, абсолютно уверен. Впрочем, я имел в виду не каменный век, вряд ли меч можно вытесать из кремня, обсидиана, что там еще… Нет, бронза, энеолит на худой конец…

— Какой меч? — удивился Дан. — Я ничего похожего не видел.

— У нескольких вчерашних драчунов были мечи или что-то вроде в ножнах. Конечно, я мог ошибиться… Допустим, это не ножны, а колчаны… Словом, сядь и разберись.

Дан задумался. Черт побери! Конечно, железный век начался за тысячи полторы лет до появления гуннов, первооткрывателями в этом деле числились как будто аж хетты или, по другой версии, их соседи, халибы, что ли… Но, кажется, американские индейцы не знали железа чуть ли не до Колумба. Так? Или он что-то путает? Непонятно вообще, как человек додумался до такой штуки, как плавка руды, совершенно непредставимо, вообразить, как изобрели, например, колесо, еще можно, заметили, наверно, что перекатывать упавшее дерево куда проще, чем волочить, ну или нечто в этом роде, но доменная печь… Правда, медь встречается в самородках, а изобрести ковку, наверно, проще, чем плавку. Хотя и это… Нет, по чести говоря, было бы совсем неудивительно, если б кто-то так и остался в каменном веке… Ладно, к делу! Он всмотрелся в картинку и действительно обнаружил у некоторых из попавших в кадр мужчин висевшие на поясе предметы, похожие по форме на мечи, принялся манипулировать изображением, пытаясь максимально их увеличить, но, к его вящему разочарованию, кочевники берегли свое оружие. Или свои бока? В любом случае, они держали мечи в ножнах, длинных кожаных чехлах, подвешенных к поясу с помощью круглой петли, кожей были обмотаны и рукоятки, торчавшие из этих чехлов. Подумав, Дан переключился на котлы, в которых готовили пищу, закопченные, почти совсем черные снаружи, внутри они были все же относительно чистые, и повертев кадр перед глазами, он удостоверился, что сосуды глиняные. Так-так… Еще раз оглядев мужчин, он обнаружил два или три лука, висевших за спиной у воинов или охотников, кто знает, а затем нашел и колчаны со стрелами, однако наконечников видно не было. Он вспомнил про копья. В кадре не оказалось ни одного, и он хотел уже прокрутить запись дальше, до стычки в поле, но тут на глаза ему попалась женщина, разделывавшая кусок туши какого-то большого животного на плоском камне неподалеку от очага. Он прямо-таки ринулся на нож, которым она довольно ловко орудовала, вывел его на экран крупным планом и понял, что тот, несомненно, железный. На всякий случай, он остановил запись и воззвал к Марану:

— Глянь-ка! По-моему, это не бронза. И совсем уж не медь.

Маран повернулся к экрану и некоторое время смотрел на нож, потом кивнул в знак согласия.

— Продолжай, — сказал он, снова утыкаясь в разложенные кругом детали.

Поразмыслив, Дан принялся изучать одежду туземцев. Он не сомневался, что большей частью она окажется кожаной, ведь главным достоянием кочевых племен должны быть стада, одновременно транспорт, пища и материал для одежды и обуви. Однако из кожи были сшиты, в основном, балахоны и короткие, до колен, штаны мужчин, а на женские наряды определенно пошла какая-то ткань, грубая, похожая на мешковину, но разных, иногда довольно ярких цветов, ограничивавшихся, правда, оттенками красного и синего, изредка желтого. Наверно, выбор красителей у них невелик, подумал Дан, скорее всего, это какие-то виды растений. Что еще? Приглядевшись, он понял, что голени наездников тоже обмотаны тканью, заправленной внизу в нечто типа примитивных мокасин, а саму матерчатую оболочку придерживают веревки, накрученные в несколько рядов и завязанные у лодыжек. Так… Он снова задумался. Можно ли сделать вывод, что ремесленники, бесспорно, имеющие место быть, относятся к какому-то оседлому народу, у которого кочевники покупают или, допустим, выменивают на мясо и шкуры всякие изделия? Или они сами изобрели ткацкий станок и доменную печь? Обращаться к земному опыту бессмысленно, никто не имеет никакого понятия о тех доисторических временах, когда земледелия и, следовательно, стимула оставаться на одном месте, еще не существовало. Или имеет? Неважно, сам он, по крайней мере, ничего о той эпохе не знает, потому бесполезно ломать голову, пытаясь заниматься экстраполяциями, надо просто искать. Он прокрутил запись до того места, где была запечатлена центральная часть становища, и принялся ее изучать.


Три последующих дня прошли в том же ритме, Маран и Эвальд корпели над блоком с утра до вечера, отрываясь от работы только, чтобы, обычно по очереди, немного размяться, походив по травке в окрестностях астролета. Дан же гонял запись взад-вперед, пытаясь выжать из нее все, что возможно, особенно его интересовал «цирк шапито», резиденция правителя, надо полагать, местного Аттилы или Чингиз-хана, однако в окрестностях большого шатра да и во всей отгороженной зоне никого, хоть чем-то отличавшегося от остальных обитателей орды, видно не было, а проникнуть внутрь или дождаться, пока конфигурация изменится… Увы! Без зондов, простого и эффективного инструмента, позволявшего проводить наблюдения в динамике и почти везде, во всяком случае, на любом открытом месте, он чувствовал себя, как без рук. Или как привыкший к столовым приборам человек, перед которым поставили тарелку супа и предложили съесть его без ложки. Но делать было нечего, и он придирчиво рассматривал кадр за кадром, надиктовывая параллельно впечатления от увиденного. Добытые сведения… или саму их добычу?.. следовало как-то упорядочить, поразмыслив, он вспомнил первую свою встречу с шефом, прилетевшим на базу, дабы вникнуть в подробности их с Никой торенских похождений и ошарашившего его неожиданным вопросом о том, что едят бакны, и начал свои заметки с рациона кочевников. Ели те кроме мяса, кстати, все, как один, вареного, очевидно, по опыту зная то, что Дану сообщил анализатор, какие-то крупные клубни дикорастущего, надо думать, растения или растений, а еще доили своих «лошадей», правда, молока в естественном виде как будто не пили, а створаживали его или давали прокиснуть. Далее. Одежда их, которую он исследовал уже при первом просмотре, была из кожи либо ткани, однако ткацкого станка Дан, несмотря на все старания, не обнаружил, впрочем, вряд ли таковые держали бы вне помещений. Украшения сводились к минимуму — примитивные бусы из сушеных ягод, корявые рисунки на щитах, нередко попадались и похожие на жестяные бляхи с выбитым на них орнаментом, которые мужчины цепляли на свои кожаные рубахи наподобие нагрудных знаков. Вот и все местное «искусство». Да, еще горшки, раскрашенные желтой или синей краской глиняные горшки с грубо намалеванными на них фигурками. Почти все мужчины носили оружие — луки со стрелами, копья, боевые топоры и мечи, последних было мало, у каждого десятого, скажем, то ли они появились недавно, то ли не хватало железа. Наконечники у стрел и копий, равно как и мечи, были железные, правда, моментами Дан в этом все же сомневался, как-никак он судил лишь по внешнему виду, специалист, конечно, разобрался бы лучше, он себя таковым не считал… вот так всегда! Что они из металла, он был убежден, но какого? По идее, это могла быть все-таки бронза. Правда, во времена гуннов… Но земные гунны сосуществовали с римлянами… Да, неблагодарная штука экстраполяция! Дан вспомнил лахинов, античных, можно сказать, воинов, несокрушимую сталь которых на Земле не могли воспроизвести по сей день… Что еще? Занятия. Главным занятием здешних кочевников, не считая, разумеется, скотоводства и, скорее всего, охоты, была война. Досконально изучив запись, Дан насчитал несколько десятков мелких стычек с применением всего возможного оружия и неизбежными изуродованными трупами, большого сражения, правда, не оказалось, но это ни о чем не говорило, скорее всего, местная война из подобных мелких стычек и состояла, перманентная война, без начала и без конца, с переменным успехом, и непонятно даже, кого с кем, все воины, на взгляд Дана, во всяком случае, были одинаковы или, по крайней мере, весьма схожи. Кажется, они отличались по рисункам на щитах, те были довольно разнообразны, но на данный момент классификации не поддавались. Из-за чего воевали? Из-за пастбищ? В степи, занимавшей целый континент, по площади почти равный Евразии и Северной Америке, вместе взятым, и отнюдь не перенаселенной? Впрочем, как раз об этой стороне дела судить было трудно, к оценке ее он, несомненно, подходил со своей меркой, с позиций горожанина, прожившего всю жизнь в мире оседлости и никогда не видевшего, пусть и на других планетах, кочевых племен. Нормальному человеку достаточно сотни квадратных метров, земледельцу, конечно, нужно больше, но ровно столько, сколько он в состоянии вспахать и засеять. А тут… Нет, судить о том, сколько квадратных километров или десятков их, либо даже сотен, необходимо для того, чтобы с них кормилось стадо в тысячу, скажем, голов, он был определенно не в состоянии. Так что, может, именно из-за пастбищ они и сражались. А почему не меняли образ жизни, не переходили к земледелию, как случилось с человеком на прочих планетах, которые он населял?

— Может, здесь нет растений, которые стоило бы возделывать, — предположил Маран, когда Дан поделился с ним своими сомнениями.

— Но есть же клубни, которые они едят, — возразил Дан.

— Картофель, так сказать? Но злаков вроде нет.

— Да, как будто. Но, не имея полей, они могли бы завести хотя бы огороды.

— Наверно, этого мало, чтобы прокормиться.

— Ну а плюс скот?

— Для оседлого скотоводства, скорее всего, тоже нужен дополнительный корм, одной травы недостаточно… Впрочем, не знаю. Сами мы вряд ли с этим разберемся, да еще так, с наскоку, тут надо копать глубже.

— Ну ладно, а развалины? — спросил Дан. — Откуда развалины, если тут никогда не было оседлых народов?

Вопрос был риторический, Маран только пожал плечами и задал встречный:

— А ты обратил внимание на то, сколько здесь бегает малышни?

На этот раз пожал плечами Дан:

— Это типично для всех первобытных народов. И не только первобытных. Еще два-три века назад на Земле в каждой семье рождалось по десятку детей.

Маран лишь хмыкнул, но позднее, когда ворочаясь на неудобном диванчике, Дан услышал храп Эвальда, молодой человек засыпал, едва коснувшись головой подушки, то бишь сложенного одеяла, и тихо спросил:

— О чем ты думаешь? — Маран, которому был адресован его вопрос, отозвался почти сразу:

— О корнях гуманизма.

— А конкретно?

— О том, что уровень гуманистических устремлений человечества прямо пропорционален качеству противозачаточных средств.

— Как-как?

— А так, что чем меньше у человека детей, тем менее он склонен посылать их на войну. Если б в средние века у дворян было по одному сыну, эти парни наследовали бы отцовские поместья и занимались бы их благоустройством, иными словами, мирным трудом. Но когда во дворе замка болтается еще пять-шесть дюжих ребят, которых некуда приткнуть, их посылают на феодальную войну или в крестовый поход, авось добудут себе там состояние или землю, а коли погибнут, не беда, не придется ломать голову над тем, как не дать ни одному из них прирезать старшего брата, чтобы стать наследником. Собственно говоря, я никаких Америк не открываю, до историков, по-моему, все это дошло давно, но лишь теоретически, не столь наглядно.

— Ты противоречишь самому себе, — заметил Дан. — Ты ведь говорил, что деторождение в Бакнии никогда не было чрезмерным. Но в то же время бакны всегда были воинственным народом. Твои слова.

— Верно, — согласился Маран. — Именно на этом противоречии я и споткнулся в своих рассуждениях. И пытался его разрешить.

— Ну и?

— Наверно, дело в ресурсах. Дефицит естественных ресурсов в Бакнии всегда был настолько велик, что даже при умеренном приросте их не хватало. Ладно, давай спать.


Следущий день, в отличие от предыдуших, пасмурных и нежарких, выдался ясный, и Дан решил пойти поохотиться, правда, нужды в том особой не было, мяса еще оставалось довольно, на ближайшие три-четыре дня уж точно, только вот занятия он себе найти не мог, поскольку запись уже выучил почти наизусть и убедился, что больше из нее ничего не выжать. Он вознамерился даже предложить помощь доморощенным электронщикам, но, к счастью, поглядев на их работу, вовремя понял, что неизвестно, выйдет ли из его участия больше пользы, нежели вреда. Подумал еще, что кто тут пригодился бы, так это Патрик, уважение к профессионализму которого у Дана заметно возросло, когда тот сумел за каких-нибудь три-четыре часа запустить компьютер глеллов и вытащить из него нужную информацию, наверняка в бытность программистом хлеб свой он даром не ел, и удивительно даже, что сменил специальность… впрочем, и сам он, Дан, был астрофизиком не из последних, и, наверно, Патрика в Разведку понес тот же черт, что и его… Он высунулся в люк, подумал и снял уже надетую было куртку. Близилась осень — если, конечно, компьютер не ошибся в вычислениях, и, по идее, должно было постепенно холодать, но сегодня день выдался совершенно летний, даже жарковатый, так что, немного побродив, он закатал рукава и расстегнул ворот. Вначале он намеревался идти вниз, в сторону равнины, но потом передумал, выше холмы грудились теснее и казались не столь однообразными, на дальних склонах виднелись даже деревья, больше похожие на букеты, пучки расходившихся в стороны веток с отдельными маленькими кронами росли словно прямо из земли. Он не стал сразу взбираться по склону, а пошел по маленькой долинке между двумя холмами, думая, что здешняя тишина не похожа на земную, та наполнена пением цикад, жужжанием мух и пчел, писком комаров и множеством иных схожих звуков, а тут насекомых совершенно не слышно, да и не видно тоже. Что за шорох? Он резко повернулся. На покатом склоне соседнего холма выделялось небольшое сине-зеленое пятно. Он стоял неподвижно, вглядываясь. Пятно шевельнулось и вдруг взлетело в воздух. Птица. Первая, которую он здесь видел. Он сунул руку в карман и понял, что забыл переложить станнер из куртки в брюки. Охотничек! Птица тем временем опустилась обратно в траву… нет, не опустилась, упала, попробовала взлететь снова и опять упала, кажется, у нее было сломано крыло, висевшее под неестественно острым углом. Дан подумал, что ее можно поймать, и стал медленно придвигаться поближе. Увлекся и перестал смотреть по сторонам. Позднее он думал, что любой незнакомый предмет только насторожил бы его, именно птица оказалась тем, что не вызвало у него никаких подозрений, и он благополучно угодил в расставленную ловушку. Как последний идиот! Он так и не заметил никого и ничего, услышал только свист веревки, и, пока поворачивался, петля затянулась на его шее, и он потерял сознание.


Он очнулся в почти полной темноте. Ощутимо ныл затылок, очевидно, для верности его еще и оглушили… впрочем, он мог и удариться головой, когда падал. Он лежал на боку, почти на животе, руки связаны за спиной, ноги туго обмотаны веревкой в несколько широко разбросанных, от щиколоток до колен, витков, под щекой подстилка, довольно мягкая, но вонючая. Постепенно глаза привыкли к темноте, а вернее, полумраку, и он понял, что находится в каком-то тесном помещении, скорее всего, кожаной палатке, из тех, которые, изучая запись, столько рассматривал снаружи, не предполагая, что доведется взглянуть и изнутри. Однако у них весьма тщательно подогнаны полотнища, практически ни одной щели, подумал он отчужденно, свет просачивается, наверно, только со стороны входа, это должно быть за спиной. Он сделал попытку пошевелить руками, пальцы двигались, но запястья были связаны крепко, нет, собственными силами не освободиться никак, можно только повернуться на спину или на другой бок, но зачем? Хуже всего, что нельзя включить «ком» и хотя бы дать Марану знать, что жив… Словно в ответ на его мысль «ком» пискнул, раз, два, и умолк. Скорее всего, не в первый раз… И что теперь будет? Надо же так попасться! Трижды идиот! Пошел охотиться и даже станнера не взял… Что, впрочем, большая удача, поскольку сейчас оружие наверняка было бы у тех, кто его так ловко сцапал, а привести станнер в действие не проблема, покрутишь, покрутишь в руках и хотя бы случайно доберешься до спуска… Идиот, идиот… Больше всего его пугало подозрение, что Маран не бросит его и не улетит… Хотя с другой стороны, мысль о том, чтобы остаться одному на чужой планете, в плену у полудикарей, пусть даже и с надеждой, что через… Сколько же это? Он торопливо посчитал… Ну пусть две недели, если ремонт действительно не затянется, если удастся организовать спасательную экспедицию прямо с Новой Глеллы… Через две недели его как-то выручат… Все равно от одной этой мысли становилось зябко. Но опять-таки… Ведь Маран даже не может его найти, на дурацкой скорлупке, именуемой астролетом ближнего радиуса, нет чувствительных пеленгаторов, способных засечь его «ком»… Опять пищит. Да, без связи совсем худо. Но, наверно, когда-нибудь ему развяжут руки, хоть на пару минут, нажать на «ком» дело секунды. Как жаль, что его нельзя включить усилием воли! А может, каким-то образом удастся его сдавить? Крошечный серебряный шарик был вживлен под кожу внутренней стороны козелка, он подумал, что, если лечь на ухо и прижать его поплотнее к полу, возможно… Попробовал, но подстилка была слишком мягкой, к тому же, сколько он не ерзал, «ком», как назло, всякий раз оказывался напротив наружного слухового прохода… Собственно, так и задумано, чтобы коммуникатор не включался от каждого сквозняка. Или каждой перемены положения головы, а то срабатывал бы, например, ночью… Ну и пусть срабатывал бы! Все равно ведь при вызове он так и так пищит. Какой-то тут недосмотр, конструкторов или… ну тех, кто выбирал место для установки «кома», радистов, интендантов, бог весть, кто занимается подобными мелочами… Хороши мелочи!.. Главное средство ближней связи Разведки! Только когда вот так влипнешь… Черт! Он понял, что думает не о том, над чем следовало бы поразмыслить в положении, в каком он очутился… Благодаря собственной глупости! Ладно, хватит! Кляня себя, далеко не уедешь. Ближе к делу. Для начала хорошо бы сообразить, для чего этим ребятам понадобилось его похищать. Чтобы убить? Не логично. Можно просто пристрелить из лука, с расстояния в полсотни метров, ничем не рискуя, чего ради устраивать ловушку, тащить на десятки километров… ну да, не меньше пятидесяти, если бы их лагерь за последние дни придвинулся ближе, и даже он, Дан, это прозевал, Маран уж точно заметил бы, степь просматривалась на огромное расстояние… Итак, ответ на вопрос номер один — категорическое «нет». На данный момент, конечно. Значит, он им для чего-то нужен. А следовательно, не исключена возможность найти общий язык. Язык. Хм… И каким же этот общий язык должен быть? Ну не интер же! Нет, чушь собачья, как сказал бы Патрик. Нужен другой подход к проблеме. Некоторое время он ломал голову, пытаясь этот подход отыскать, потом вернулся к мысли о языке, стал примериваться. Каким образом можно быстро выучить незнакомый язык? Собственно говоря, ответ был ему известен давно: под гипнопедом. Разумеется, имея готовый словарь с основами грамматики или, на худой конец, источник и компьютер с соответствующей программой, который тебе этот словарь составит, именно так он и овладел всеми языками, на которых говорил… Но нет, не всеми. Был один, который он учил иначе. Он стал припоминать, как они с Никой осваивали бакнианский. Гипнопеда у них, конечно, не было, но зато… Он усмехнулся, подумав, что наконец нашел нечто, дававшее землянам преимущество перед торенцами, на Торене об этом слыхом не слыхивали, а на Земле почти каждый мало-мальски интеллигентный человек владел приемами самогипноза, в случае необходимости им можно было заменить гипнопед, правда, лишь в определенной степени, инициировать такую скорость обучения самому, без помощи электроники, не в человеческих силах. Он вдруг подумал, что не имеет никакого понятия о том, знает ли о самогипнозе Маран. Как ни удивительно, но разговоров на эту тему с Мараном он припомнить не смог. Почему-то… Собственно, понятно, со времен Бакнии ему ни разу не случалось пользоваться теми нехитрыми приемами, которые и до того нечасто бывали ему нужны, а в Бакнии… В Бакнии Маран никогда не спрашивал его о том, как он выучил местный язык, наверняка ему и в голову не приходило, что представитель высокоразвитой цивилизации, осваивавшей космическое пространство, менее способен к языкам, чем он… Да… Дан снова почувствовал прилив уважения к Марану, находивший на него всякий раз, когда он вспоминал, как тот расшифровал его и Нику, никакие последующие фокусы типа неизменно сбывавшихся пророчеств или когда Маран принимался абсолютно убедительно и аргументированно, словно вычитал в книге, а не выстроил в собственной голове, рассуждать об основах очередного мироздания, никакие анализы и прозрения не потрясали Дана так, как та первая догадка, а вернее, логический вывод, и теперь, стоило ему обратиться мыслями к давнему эпизоду, как перед его глазами вновь возникло лицо Марана, спокойно и даже слегка небрежно сообщавшего ему, Дану, что он знает о его внеторенском происхождении. И не только об этом. Но он опять отвлекся. Итак, самогипноз. Он мог войти в него в любой момент и на любой желаемый промежуток времени, это да. И однако самогипноз способствовал запоминанию, словари же сами собой не складываются, тогда им с Никой крупно повезло, что, выйдя из леса, в котором разбился астролет, и добравшись до первого попавшегося поселения, небольшой деревушки, они выбрали наудачу маленький домик на отшибе и наткнулись на одинокую старуху, которой Ника сразу понравилась, потому та и приютила их, помогла выучить первые слова, вообще дала возможность присмотреться к окружающему и начать в нем хотя бы в какой-то степени ориентироваться. А ведь могло повернуться иначе, что ей стоило донести на странных людей, не знавших ни одного бакнианского слова кроме приветствия, которое они буквально подцепили где-то по дороге, иностранцев, шпионов, врагов, ну и тому подобное… И кто даст гарантию, что в итоге они все же угодили бы к Марану, а не стали б жертвой какого-нибудь местного блюстителя государственных интересов… Ладно, воспоминания можно отложить на потом… И как же быть с этим самым языком? Чтобы узнать хоть какие-то, первые, начальные, основные слова, нужен контакт, не подлинный контакт, конечно, не цивилизационный, а простой человеческий, но нужен, а чтобы установить контакт, необходимы слова. Вот чертовщина. Он все еще безрезультатно пытался разорвать этот порочный круг, когда за его спиной отдернули, надо понимать, заменявшее дверь полотнище, ибо стало светло. Некто, тяжело прошагав по палатке, стал прямо над ним, Дан чуть повернул голову и посмотрел вверх. Кочевник был малорослый — даже снизу за великана никак не примешь, широкоплечий, обмотанные тканью ноги колесом, волосы убраны назад и перевязаны на затылке, почти как у иных вполне современных молодых людей на Земле, грубое лицо, шрам на лбу, другой на щеке… Дану вспомнилось, что гунны уже детям делали надрезы на лице, чтобы впоследствии обезображенные шрамами они казались еще страшнее, но здесь… Он попытался восстановить в своей эйдетической памяти кадры записи… Нет, тут такое системой вроде не было, во всяком случае, массового характера не носило, наверно, стоявший перед ним мужчина не первой молодости был каким-нибудь воякой. Некоторое время «вояка» смотрел на него сверху вниз, потом что-то сказал. Спросил, судя по интонации.

— Видишь ли, приятель, я не знаю твоего языка, — ответил Дан на интере чуть хмуро, без заискивания, но и без враждебности.

Тот ткнул в него пальцем и снова что-то спросил:

— Ты хочешь знать, кто я? Homo sapiens, если это тебе что-либо говорит. Откуда? С Земли. Есть в Галактике такая планета. Чего ради я тут околачиваюсь? Попал в небольшую космическую переделку.

Туземец слушал, не перебивая, когда Дан закончил свои откровения, ничего не сказал, а нагнулся, распутал веревку, которой были обмотаны ноги Дана, и сделал ему знак встать. Дан поднялся на ноги с третьей попытки, онемевшее тело плохо слушалось, и управляться без рук было сложно.

Палатка, из которой его вывели, стояла в окружении других, на расстоянии пяти-шести метров от ближайшей, в промежутке был почти такой же очаг, какой он соорудил несколько дней назад, на траве вокруг сидело с десяток ребятишек и несколько взрослых. Обед, что ли? Вроде бы так. Дан ожидал, что ему хотя бы на время еды развяжут руки, конвоировавший его кочевник так и поступил, но перед тем накинул ему на шею аркан, возможно, тот самый, благодаря которому он тут очутился, и передал конец одному из сидевших у очага туземцев. Тот намотал веревку себе на руку, оставив Дану для передвижения не более полутора метров, и показал жестом, что он может сесть. Дан сел и поднял руку к уху, державший веревку абориген насторожился и чуть потянул ее к себе, в порядке предупреждения, надо понимать, но Дан к петле притрагиваться не собирался, он пригладил волосы, почесал затылок, потер ухо и незаметно активировал «ком». И почти моментально услышал напряженный голос Марана:

— Дан! Ты жив?

Дан только кашлянул в ответ, но Маран понял его сразу.

— Ясно. Дай только знать, непосредственная опасность тебе угрожает? Если да, кашляни, вздохни, любой звук, я пойму.

Дан ответил гробовым молчанием, и Маран сказал с облегчением:

— Ладно, поговорим, когда сможешь. Я пока послушаю. Смотри, не выключи ненароком связь, как это с тобой иногда случается.

Дан слегка покраснел, такое с ним действительно случалось, у него была манера теребить при раздумьях мочку уха, и порой жертвой этой дурацкой привычки оказывалась связь. Покраснел, но промолчал, конечно, и сосредоточился на процессе раздачи еды. Последний оказался чрезвычайно прост: две женщины наклонили стоявший возле затушенного очага средних размеров котел или горшок с ручками, бульон — если не весь, то большая его часть — вылился прямо на землю, потом одна из женщин запустила руку внутрь, вынула большой кусок мяса и подала ближайшему из сидевших у очага мужчин. Тот принял мясо всей пятерней, видимо, оно было не очень горячее, и сразу вонзил в него зубы. Когда дошла очередь до Дана — после взрослых, но до детей, он подставил ладони, принюхался, пахло довольно приятно, какой-то пряностью, видимо, в котел при варке добавляли всякие неведомые ему травки, поколебался минуту и храбро откусил. А что еще делать, не умереть же с голоду, и, в конце концов, если остальные могут это переварить, сможет и он. Когда раздававшая мясо женщина доела свою долю, она встала и оглядела всю компанию, большинство подняло указательный палец, и она повторно наделила едой всех желающих, в том числе Дана, поскольку, правильно истолковав этот простенький жест, он поспешно повторил его вслед за другими. После третьей порции котел закрыли большой глиняной крышкой и принесли откуда-то кувшин с питьем, пахучим горьковатым отваром, утолявшим жажду и слегка взбадривавшим, Дан убедился в этом, глотнув из сосуда, который передавали по кругу.

После еды Дана отконвоировали обратно в палатку, снова тщательно связали и, освободив от аркана, ушли. Он подождал, пока закроется «дверь», и спросил торопливым шепотом:

— Слушаешь?

— Разумеется, — ответил Маран.

— Меня обдурили, как последнего олуха. Подсунули птицу с перебитым крылом, и, пока я на нее таращился, подкрались сзади и накинули аркан на шею. Что было дальше, не помню, очнулся здесь, в их лагере, в палатке, со связанными руками и ногами. Покормили обедом, на его время развязали руки, и я успел включить «ком», — дал Дан полный отчет. — Сейчас опять лежу на полу в палатке связанный.

— Понятно, — сказал Маран. — А зачем им понадобилось тебя похищать? Соображения есть?

— Нет.

Маран помолчал и спросил:

— А язык у них сложный?

— Откуда я знаю?

— Великий Создатель! Уши у тебя есть? Ты же полиглот! Оценить уровень сложность языка не так уж… — он вдруг запнулся, сделал паузу, потом закончил, — трудно.

Дан невольно усмехнулся: хотел, должно быть, сказать «сложно», но вовремя спохватился, что корень тот же, блюдет стиль, литератор… Ладно, к делу!.. Трудный ли язык. Поди и так сразу ему скажи. Хотя… Не будь дураком, друг Даниель, ты же вправду полиглот. Два, если не три, торенских, два периценских, если считать и наречие горцев, на котором говорить не довелось, но выучить ради соответствия легенде пришлось, эдурский, палевианский с глелльским, точнее, глелльский с его палевианской модификацией, а ведь несколько лет назад единственным иностранным языком в его арсенале был интер, если, конечно, можно считать иностранным язык, на котором говорит каждый европеец… И опять не о том, одернул он себя и стал припоминать разговоры за обедом, не содержание их, конечно, а интонации, конструкцию фраз, длину слов и предложений…

— Как будто не очень, — сообщил он наконец терпеливо ожидавшему ответа Марану. — Конечно, за едой не ведут глубокомысленных бесед, но все же… Наверно, его вполне можно выучить, но я совершенно не представляю, как за это взяться.

— Да, и мне показалось, что язык не трудный, — согласился Маран. — Правда, я слышал только то, что говорилось за обедом.

— Да я в общем тоже. Плюс разве что несколько фраз, с которыми ко мне обратился один из этих ребят. То ли поблизости никого нет, то ли звукоизоляция тут хорошая, но я практически ничего не слышу. Так, отголоски.

— Понятно. Что ж, подождем.

Он умолк надолго, и Дану сразу стало жутковато, хоть он и знал, что связь включена, стоит сказать слово, и Маран ответит, знал, но ничего не говорил, не хотел мешать, наверняка они там в ударном темпе собирали этот дурацкий блок. Или еще только разбирали? Нда. Чтобы подбодрить себя, он попробовал представить, каково было Марану на Палевой, одному, почти без надежды, что его оттуда вытащат, но это не помогло, и тогда он заговорил:

— Маран!

— Да?

— Когда приведете блок в порядок, улетайте, не пытайтесь меня выручить. Я дождусь, пока ты вернешься со спасательной экспедицией. Даже если ты сможешь выяснить, где я, не лезь на рожон, а то просто-напросто влипнешь и сам. Ты меня слышишь, нет?

— Слышу, — сказал Маран сухо. — Скажи лучше, сколько времени ты прогулял до того, как на тебя напали?

— Часа полтора, — ответил Дан, подумав.

— А с момента, когда очнулся, до того, как связался со мной?

— Примерно столько же.

— Ясно. В промежутке не так уж и много, часа три.

— И что?

— А то, что очень далеко тебя увезти не могли. Здешние лошадки довольно тихоходны, я как раз пытаюсь высчитать их среднюю скорость.

— По записи?

— Ну а как же еще?

Дан почувствовал неловкость, он-то думал, что Маран хладнокровно возится с блоком…

— А если меня везли на телеге?

— Вряд ли. Разве что переложили по дороге, но не думаю.

— Переложили?

— Я нашел место, где тебя схватили. Там масса следов. Ног, копыт, но только не колес. Кстати, будь осторожен, еще услышат, как ты разговариваешь…

— Я шепотом. И потом, даже если услышат, про «ком» же они не догадаются, максимум подумают, что общаюсь с каким-нибудь духом. И…

— И заткнут тебе рот кляпом. Чтобы ты не сумел вызвать духа на подмогу.

— Ну уж! — сказал Дан, представляя себе, как ему суют в рот какую-нибудь грязную, вонючую тряпку, противно и унизительно, мало будто, что его перекинули через спину лошади, словно тюк или вьюк, сразу вообразилось, как хохотали кочевники, глядя на его болтавшиеся в воздухе руки и ноги… Он насупился и замолчал.


Когда в палатку явились очередные посетители, уже смеркалось, Дан не сразу разглядел лица вошедших, но потом узнал «вояку» и еще одного из своих недавних сотрапезников, того, кто держал аркан. «Вояка» наклонился и принялся разматывать веревки на его ногах, второй стоял рядом, поглаживая пальцами рукоять висевшего на поясе меча. Сняв путы, «вояка» произнес длинное слово или, может, короткую фразу, оцененную Даном, как приглашение принять вертикальное положение, произнес скорее машинально, поскольку подкрепил свое высказывание выразительным жестом.

— Хочешь, чтобы я встал? — спросил Дан громко, дабы дать сигнал Марану, и, не дожидаясь ответа, поднялся. Его вывели из палатки, опасений по поводу того, что снова наденут на шею аркан, не оправдав, но и рук, конечно, не развязав, и довольно грубо подтолкнули, иди, мол. Дан невольно вспомнил читанные в детстве истории про индейцев, которые брали с пленников слово не убегать и предоставляли им относительную свободу. Никаких тебе веревок, арканов, цепей… собственно, лично он клясться в чем бы то ни было поостерегся бы, ибо намеревался дать деру при первом удобном случае. Втроем, плечом к плечу, как лучшие друзья, они прошагали сквозь строй палаток, против ожиданий Дана, немногочисленных, и подошли к стоявшей наготове повозке, запряженной двумя шестиногими «конями».

— Карета его сиятельства подана, — пробормотал он и шумно вздохнул.

Его буквально впихнули в повозку, дали, впрочем, более или менее удобно сесть, привалившись к боковой стенке, потом «вояка» устроился рядом, а второй кочевник влез на передок и взял в руки вожжи. Повозка проехала сквозь «ворота», другими словами, пустоту между двумя звеньями ограды, и вывернулась на накатанную дорогу.

— Куда едем? — спросил Дан, но не получил ответа, что его нимало не удивило и не огорчило и не помешало время от времени адресовать «вояке» восклицания или короткие реплики, дабы держать Марана в курсе своих вынужденных перемещений.

Трясло немилосердно, никаких, конечно, рессор или иных амортизаторов, хорошо еще колея пролегала по мягкой ровной земле. Постепенно темнело, отсветы костров становища, оставшихся позади, вскоре растворились в полумраке, и в черневшей на глазах бесконечной степи не видно было ни одного огонька, даже какого-нибудь проблеска. «Вояка» недовольно заворчал, потом окликнул своего спутника, велел, наверно, ехать быстрее, поскольку тот хлестнул «коней» плетью, и повозка ускорила ход, правда, сказать, что она понеслась, как ветер, или употребить иное схожее сравнение из старых книг, было бы преувеличением, здешним скакунам приз на земных скачках определенно не светил. Было уже совсем темно, когда впереди показалось свечение, протяженное, но неверное, колеблющееся. Еще четверть часа, и повозка въехала сквозь очередной промежуток в заборе на широкую утоптанную дорогу, по обеим сторонам которой стояли палатки, множество палаток, это было видно даже в темноте, только частично рассеиваемой пламенем костров. Дан вертел головой, стараясь разглядеть как можно больше, несмотря на сомнительность ситуации, в которой он оказался, его немедленно охватили всякие сожаления типа, какое несчастье, что нет принимающей аппаратуры, и потому от приколотой, как всегда, к его карману, телекамеры… он машинально проверил взглядом, не добрались ли до камеры туземцы, но нет, похожая на английскую булавку с небольшим темным наростом на головке, та висела на своем обычном месте… но какой от нее прок, когда приемники находятся за десятки парсеков… потом он стал сокрушаться, что не может вести видеосъемку, все-таки перед ним открывался новый мир, и хотя его память фиксировала увиденное накрепко, как профессионалу, ему этого было недостаточно… Впереди показался еще один частокол или редкокол, за которым маячили новые палатки, повыше и покрупнее. На сей раз их так просто не пропустили, повозка остановилась, «вояка» выпрыгнул и некоторое время дискутировал с охранявшими, надо полагать, въезд на отгороженную территорию людьми, тех за пару минут набрался добрый десяток, и они, кажется, были не слишком склонны впускать приезжих в особую зону, во всяком случае, «вояка» горячился и размахивал руками, а его собеседники не двигались с места. Наконец один из стражников все же подошел к повозке, оглядел Дана и махнул рукой. Сидевший на передке туземец натянул вожжи, «кони» шагом двинулись дальше, повозка поползла, а «вояка» пошел сзади и не один, его сопровождало несколько человек, сколько именно, Дану видно не было. Еще пятьсот метров, и повозка остановилась окончательно, «вояка» приблизился и бросил Дану «вылезай», так, во всяком случае, Дан квалифицировал оборот, который тот употребил, подкрепив соответствующим жестом. Лазить со связанными руками было не очень сподручно, но он все же сумел подняться на ноги и перепрыгнуть через борт, правда, чуть не упал, но один из стражников неожиданно поддержал его. Дальше пошли пешком, недалеко, несколько сот шагов. Стало светлее, там и сям горели факелы, воткнутые прямо в землю, и Дан разглядел… Вот это да! Перед ним высился «цирк шапито». Конечно, он догадывался, что его везут в какой-то другой лагерь, но что именно сюда… Правда, это могла быть и иная орда, аналогичным образом организованная, но ему показалось, что он узнает и шатер, и местность вокруг, не зря же он столько разглядывал ее на экране… Если б не было так темно… И все же он был почти уверен, его охватило радостное возбуждение, теперь он знал, где находится, правда, вспомнив координаты, чуть поостыл, отсюда до озерка в горах насчитывалось километров сто, не меньше, но, по крайней мере, он больше не чувствовал себя затерянным на огромном пространстве, каковое являла собой степь. У «шапито» их маленький отряд остановился, и произошла «смена караула», сопровождавшие их от внутренних ворот стражники остались снаружи, как и тот, кто правил повозкой, а «вояку» с Даном под охраной нескольких воинов — это слово подвернулось ему не случайно, все конвоиры были вооружены, с копьями в руках, и мечами на боку — повели по неширокому коридору, внутри шатер был разгорожен на секции, во всяком случае, посередине шел коридор, кончавшийся перед очередным входом, завешенным кожаным полотнищем, последнее, впрочем, немедленно отодвинули, и Дан, вслед за «начальником караула» и «воякой» вступил в довольно большую круглую… но нет, все-таки многоугольную комнату. Стены и потолок были из кожи, пол устлан шкурами, не только «лошадиными» с коротким жестким мехом, но и других, неизвестных Дану животных, однако в нескольких местах были оставлены непокрытые участки, где из земли пучками торчали горящие факелы. Вдоль стен стояли своеобразные сидения, больше похожие на пуфики, какие Дану до сих пор доводилось лицезреть только в кино, да не в фильмах о гуннах, таковых он и вовсе никогда не видел, а в романтических картинах о светских красавицах, где, естественно, фигурировали всякие будуары с соответствующей обстановкой. Будуары, пеньюары, пуфики и трюмо… В будуаре Ника не сиживала, не в моде ныне будуары, да и пеньюарами она не увлекалась, предпочитала, поднявшись утром с постели, разгуливать нагишом, было, правда, у нее кимоно, коротенькое, почти не скрывавшее ее фигуру Дианы-охотницы, длинные сильные ноги и тугую грудь, провокативно выглядывавшую из выреза… Ну и чертовщина лезет в голову!.. А это что? Трон? Непомерно большой пуф, на данный момент пустовавший, громоздился на возвышении в центре комнаты или даже зала, вокруг же разгуливало десятка два человек, одни мужчины, все при оружии, точнее, с мечами, одетые почти так же, как остальные туземцы, разве что чуть попышнее. Под пышностью Дан подразумевал узоры, вышитые на их кожаных одеждах толстыми цветными нитками с включением раскрашенных птичьих перьев и кусочков меха, своеобразные коллажи, а также всяческие бляхи с весьма топорной чеканкой, украшавшие, как блузы, так и сапоги, большинство присутствующих было не в мокасинах, а в коротких сапогах. Из этой пестрой компании выделился один человек, одет он был точно так же, как прочие, но с его плеч свисал еще короткий, едва достигавший верхней трети бедер плащ из красной ткани, с грубо вышитыми на спине двумя скрещенными мечами. Он прошел к возвышению и сел на пуф лицом к новоприбывшим. Правитель, понял Дан, тот самый местный Аттила.

— Приблизься (так Дан перевел для себя), — сказал он, и «вояка» тотчас подошел к нему, говорить, правда, ничего не стал, а только указал на Дана с некой наивной гордостью. «Аттила» задал ему какой-то вопрос, на который «вояка», моментально оживившись, стал отвечать с большим увлечением, помогая себе жестами, по пантомиме, им продемонстрированной, Дан понял, что речь шла о его захвате. Когда «вояка» наконец умолк, правитель одобрительно кивнул и поманил к себе Дана. Дан подошел размеренным шагом. Правитель посмотрел на него и довольно резким тоном отдал какое-то приказание, из толпы приближенных тут же выскочил человек, на ходу вынимая нож, в мгновение ока оказался за спиной Дана, и через минуту Дан почувствовал, что его руки свободны. Он с наслаждением пошевелил онемевшими пальцами и пару раз согнул и разогнул руки в локтях, сам при этом исподволь разглядывая правителя. Тот смотрел на Дана без враждебности, а с любопытством, потом что-то спросил. Дан развел руками. «Вояка» снова пылко заговорил, указывая на него и на себя, наверно, объяснял правителю насчет языка, тот нетерпеливо отмахнулся, отдал еще какой-то приказ, через минуту принесли большой мешок, открыли, внутри оказались ножи. Один из присутствующих, казначей, как решил Дан, отсчитал четыре штуки и показал «вояке». Гонорар, понял Дан. Отдавать тому ножи сразу, правда, не стали, их взял «начальник караула» и пошел к выходу, поманив за собой «вояку». Тот отвесил правителю неуклюжий поклон и двинулся к двери, на прощание снисходительно помахав Дану рукой. «Аттила», подождав, пока за ним закроется дверь, указал на Дана пальцем, потом сделал жест, долженствующий означать вопрос. Дан положил ладонь себе на грудь и назвался, потом повторил жест правителя. Тот секунду смотрел на Дана с изумлением, потом захохотал, засмеялись и остальные, но правитель успокоился первым, хотя усмешка продолжала дрожать на его тонких, полуприкрытых усами губах. Он коснулся рукой груди и отчетливо произнес:

— Бетлоан.

Взгляд его был веселым, Дан поймал себя на том, что правитель ему почти симпатичен, удивился, и вдруг вспомнил, что читал об Аттиле всякое разное, дескать, двор того поражал своей пышностью, а сам предводитель гуннов умел даже привлекать к себе сердца… вот так всегда, в первый момент он думал, что не знает о номадическом образе жизни ничего ни в общем, ни конкретно, а теперь стали всплывать фрагменты некогда прочитанного или даже виденного — скорее всего, под гипнопедом, в числе учебных реконструкций, которые он просматривал, изучая после первого своего бесславного возвращения из Бакнии историю. Впрочем, то, что стало вспоминаться дальше, ему не очень понравилось, и он предпочел пока изгнать из мыслей жуткие картинки, изображавшие всякие зверства…

Следующая пантомима, если Дан правильно ее расшифровал, касалась того, откуда он взялся, он долго пытался втолковать, что явился издалека, но утверждать, что его поняли, не стал бы. На том «беседа» зашла в тупик, правитель призадумался, возможно, над той же проблемой, над которой еще недавно ломал себе голову Дан. Наконец он, очевидно, пришел к какому-то решению, поскольку заговорил быстро и обращаясь не к Дану, и из толпы приближенных вышел еще один человек, немолодой, с сильной проседью в волосах, хотя и не старый… впрочем, подумал Дан, здесь, наверно, как и в первобытных земных сообществах, вряд ли доживают до старости. От прочих человека отличало отсутствие подвешенного к поясу меча. Советник, что ли? Выслушав краткую речь правителя, он слегка поклонился и пошел к выходу, не поглядев в сторону Дана, однако правитель сделал Дану знак следовать за ним. Дан повернулся к выходу, лихорадочно прикидывая, не близится ли момент, подходящий для… Но за занавеской его встретили четверо воинов с мечами, окружили и повели по коридору. С двумя вооруженными людьми он, конечно, справился бы без затруднений, но, если б ему и удалось нейтрализовать третьего, четвертый непременно достал бы его мечом, к тому же коридор был далеко не пуст, человек пять-шесть околачивалось в его конце, а нырнуть в какой-нибудь боковой проход он не мог, поскольку ничего о конструкции сооружения, в котором находился, не знал. Нет, надо подождать. Он умерил свой пыл и пошел со стражниками туда, куда они его вели.


Он рассчитывал, что его поместят в одном из отсеков шатра, за щелястыми кожаными перегородками, откуда выбраться, в общем, не сложно, но помещение, куда его привели, было огорожено крепкими бревенчатыми щитами, врытыми в землю и скрепленными по углам чем-то вроде железных скоб. Довершал картину дощатый потолок. Передвижная тюрьма, подумал он с иронией. В тюрьме, впрочем, было не так уж мрачно, в углах горели воткнутые, как и везде, прямо в землю факелы, и две одетые в длинные балахоны женщины под присмотром того самого человека, которому его поручил Бетлоан, торопливо застилали пол шкурами. Дану пришлось простоять у входа — почти настоящей двери из толстых досок, которая разве что не была подвешена к проему в стене, а просто прикладывалась снаружи и запиралась на засов, железную палку, вставлявшуюся в железные же загогулины, выломать нечего и думать — простоять у входа всего пару минут, пока женщины не закончили работу, бросив под конец у стены несколько шкур с довольно пышным мехом, видимо, вместо постели, и не ушли, правда, тут же вернулись, таща несколько посудин. Назначение той, которую они деликатно задвинули в угол, Дан понял не сразу, кажется, это было нечто вроде ночного горшка, другая, полная воды, предназначалась для умывания, это ему женщины продемонстрировали с большей охотой, а еще в набор входил кувшин с питьевой, надо понимать, водой, не совсем, как обнаружил Дан позднее, натуральной, а очередным отваром или настоем, он сообразил, что туземцы употребляют какие-то растения с той же целью, с какой он использовал дезинфицирующие таблетки.

Когда все успокоилось, женщины удалились, а воины закрыли дверь, оставшийся с Даном человек, которого приставил к нему правитель, коснулся рукой своей груди и сказал:

— Паомес.

И сразу же стал указывать на окружающие предметы и произносить слова, названия, надо полагать, но не подряд, а с паузами, ожидая, пока Дан произнесет ответное. Дан понял, что правитель решил проблему языка самым удобным для начальников образом: поручив разбираться с ней своему подчиненному.


«Беседа» длилась недолго, собственно, Дан удивлялся и тому, как не делавший никаких записей Паомес — если у здешних ребят вообще существовала письменность — запомнил все те десятки слов, которые узнал, сам он сумел удержать в памяти не больше трети и мрачно думал, что особенно продвинуться при подобном подходе к делу он вряд ли в состоянии. Когда Паомес вышел, и дощатую дверь снова приладили на место, Дан осторожно подошел к ней, приложился ухом и прислушался. Без охраны его, конечно, не оставили, правда, непосредственно за дверью никто не стоял, но слышались шаги и время от времени реплики разной длины, наверно, сторожившие его воины, трое, он различил три голоса, переговаривались, чтобы скоротать время. Он уселся в дальнем углу и шепотом позвал:

— Маран!

Тот отозвался немедленно.

— Я тебя слушаю. Только будь осторожен. Бубни под нос, монотонно, будто сам с собой.

— Конечно, конечно, — пробормотал Дан и стал «бубнить», пересказывая Марану то, чего тот не видел, хотя и мог приблизительно представить по тому, что слышал. Маран не прерывал его, только однажды, когда Дан дошел до полученных «воякой» ножей, заметил:

— Местная валюта, надо понимать?

Дан согласился с ним и пошел дальше. Когда он закончил, Маран сказал:

— Ясно. А теперь давай входи в гипноз. Я тебе продиктую словарик.

— Какой словарик? — не понял Дан.

— Который ты только что составил с этим Паомесом, — сказал Маран нетерпеливо.

— Так ты записал?

— Конечно. Не задавай детских вопросов.

Дан покраснел. И правда… А откуда ты знаешь про самогипноз, хотел он спросить, но не спросил, странно было бы, если б за прожитые на Земле добрых два года… хотя, в основном, он и их провел все-таки в космосе… Маран не слышал бы о самогипнозе… Да он наверняка и приемы выучил, не от него, Дана, так от Наи, зачем же жениться на земной женщине, если не перенять от нее то немногое, что Земля может торенцу преподать… Хотя Земля, конечно, может преподать многое, да и женился Маран на Наи отнюдь не в качестве ученика, с почтением взирающего на учительницу… нет уж! Он снова вспомнил все перипетии этой любовной истории, межзвездного романа, как выразился некогда шеф… Да, если Маран брал уроки у Наи, это скорее удивительно, чем закономерно…

Нахлынувшие воспоминания не мешали ему перекладывать шкуры так, чтобы устроить себе ложе поудобнее, потом он растянулся во весь рост на спине и стал расслабляться.

— Через две минуты я буду готов, — сообщил он Марану. — Можешь начинать.


На ночь Паомес оставил его в покое, но утром явился чуть свет, о чем Дану немедленно поведали его хорошо отлаженные биологические часы. Собственно говоря, этого следовало ожидать, при отсутствии искусственного освещения на всю катушку используют естественное, что, помимо прочего, подразумевает подъем с первыми лучами солнца, для совы чистой воды, какой он являлся, сущий ад. Однако делать было нечего, он тихонько тронул «ком», чтобы разбудить Марана, если тот спал, конечно, и вылез из-под шкур. Паомес не торопил его, а прошел в середину помещения, поколдовал с чем-то в потолке над головой, и, к удивлению Дана, в его темницу проник бледный свет, приглядевшись, он увидел крошечное оконце, с которого Паомес снял заслонку. Убедившись, что Дан проснулся, Паомес вышел, дав ему возможность совершить утренний туалет, но через несколько минут вернулся в сопровождении женщины, которая несла глиняное блюдо с холодным мясом и маленькой лепешкой. Значит, злаки тут все же водились? Правда, попробовав, Дан понял, что это даже отдаленно не напоминает пшеницу или рожь, да и с рисом имеет мало общего, но все-таки он ел лепешку, выпеченную из какой-то муки. Он показал Паомесу на блюдо, но тот, покачав головой, дал Дану понять, что уже завтракал, и, пока Дан ел, успел выяснить у него как называются мясо, хлеб, а заодно блюдо, глина и узор, Дан с любопытством думал, насколько хороша может быть память кочевника, сумел ли он запомнить все слова, которые установил накануне, видимо, нет, поскольку принялся снова тыкать пальцем в предметы одежды, стены, пол, потолок и прочее, кое-что называя сам, но частенько ожидая подсказки Дана. Одним словом, повторение — мать учения. Потом он двинулся дальше. Откинув шкуру, лежавшую прямо под окошечком, он вытащил кусок палки и стал чертить на земле. Конечно, то были каракули, нечто типа «носик, ротик, оборотик», которые рисуют дети, но опознать их было несложно, вот «конь» — дыня на шести ножках, еще один, еще, потом он понаставил кучу кривых-косых овалов, должествующих означать вкупе стадо, появились человечки, обычные, потом с мечами и копьями, потом всадники, потом, потом… Потом Паомес встал, похлопал Дана по плечу и ушел.

Дан не стал проверять, на связи ли Маран, а просто сказал:

— Доброе утро.

— Доброе утро, Дан, — отозвался Маран моментально. — Кончился урок?

— Кончился. Записал?

— Само собой. А что там насчет хлеба?

— Есть такой. Правда, на вкус ни с нашим, ни с вашим не схож, но из муки. Наверно, все-таки выращивают… хотя нет, собирают, очень уже маленький был кусочек, тонюсенькая лепешечка с полладони. И это, так сказать, во дворце, у вчерашних и следа его не было. Небось растет в степи, вразброску…

— Может быть.

— А почему же они его не выращивают?

— Не додумались, наверно.

— Разве до этого так трудно додуматься? Это же не руду плавить!

— Все равно. По-моему, самое трудное было додуматься до основных изобретений человечества. Наверняка создать колесо было сложнее, чем компьютер.

— А знаешь, — спохватился Дан, — я вдруг вспомнил… смутно, правда… Когда-то мне попадалась книжка насчет того, что ты называешь основными изобретениями человечества, давно это было, чуть ли не в школе, я о ней напрочь забыл, потому что она показалась мне поверхностной и малоубедительной, но сейчас вдруг всплыло одно место… Кто-то в веке чуть ли не девятнадцатом пытался приобщить некое индейское племя из бразильских, по-моему, джунглей к земледелию, картошку там сажали или батат, ямс, не помню. Но стоило миссионерам отвернуться, как эти индейцы немедленно кидались выкапывать клубни и съедать. Отсюда авторы книги, та была написана позднее, сделали вывод, что есть, так сказать, генетические собиратели, к земледелию неспособные. Может, наши тут генетические кочевники?

— Все возможно, — сказал Маран. — Но мне больше нравится другая гипотеза.

— Насчет «не додумались»?

— Ага. Хорошо бы подкинуть им идею.

— Подкинь, — засмеялся Дан. — Если найдешь, куда.

Маран тоже усмехнулся, но тут же посерьезнел.

— Ладно, хватит болтать, — сказал он сурово. — Давай учиться.

— Сейчас?

— А когда? Чует мое сердце, твой Паомес скоро вернется. В отличие от тебя, лодыря, он наверняка сейчас повторяет урок. Твердит, небось, и твердит.

— А, может, записывает? — предположил Дан.

— Чего ради делать тайну из существования письменности? Умел бы, так прямо там, у тебя, и записывал бы, это же упрощает дело. Нет, до письменности они не доросли. Скорее… Я не удивлюсь, если он использует в качестве помощников людей помоложе, с более гибкой памятью. Вместо блокнота.

— Если додумался. Ладно, приступаю. Через пять минут начинай.


Паомес вернулся не так скоро, как ожидал Дан, но, словно следуя подсказке Марана, пришел не один, а в сопровождении двух мальчиков-подростков. Они скромно сели на пол у стены, но непрестанно лупили глаза на Дана и старательно повторяли вслед за Паомесом слова интера, звонко выговаривая каждый звук. Этим, впрочем, их участие в составлении словаря не ограничилось, ибо Паомес перешел на глаголы. По его знаку мальчики вскакивали и изображали действие за действием: ходили, бегали, говорили, ели, с забавным увлечением пережевывая воображаемые куски мяса, носили предметы, в данном случае, выданные Дану сосуды, и тому подобное. После глаголов настал черед дружбы и вражды, еще чего-то. Они изрядно утомили Дана своим мельтешением, и он с нетерпением ожидал, когда его оставят одного, но не дождался, Паомес дважды хлопнул в ладоши, через несколько минут дверь отодвинули, и появилось сразу несколько женщин с блюдами и горшками. Их расставили прямо на полу, Дан увидел, кроме осточертевшего мяса, нечто, напоминавшее творог, и чуть ли не кусок сыра, были еще два кувшина с темными напитками. Когда женщины ушли, Паомес значительно сказал Дану:

— Вместе… — потом обвел рукой «стол», и Дан закончил за него: — пообедаем.

За едой Паомес пытался чуть ли не разговаривать на интере, отдельные его реплики даже доходили до Дана, в основном, он эксплуатировал узнанные тут же за обедом наречия типа мало-много, хорошо-плохо и вкусно (что касалось последнего, Дан изрядно покривил душой). Он надоел Дану до черта, особенно, когда стал заставлять его отпивать из кувшина, в котором оказался алкоголь, не очень крепкий, но все-таки опьянявший, сам Паомес, во всяком случае, пьянел на глазах. Дану пришлось время от времени подносить горлышко кувшина к губам и изображать, что он делает солидные глотки, а позднее прикидываться нетрезвым. Мальчикам дали поесть, но приложиться к кувшину не позволили. Наконец Паомес, у которого стал слегка заплетаться язык, откланялся. Дан пребывал в полной уверенности, что тот сегодня больше не появится, будет отсыпаться, по крайней мере, до завтрашнего утра, но не прошло и двух часов — Дан только-только успел более-менее уложить в своей стонущей от перегрузки памяти установленные днем слова — как Паомес появился снова, трезвый, как стеклышко, и вполне бодрый. Вошедшие вслед за ним мальчики несли что-то, завернутое в шкуру. Положив свой довольно большой пакет на пол, они развернули его, и взору изумленного Дана предстала целая коллекция разнообразного оружия: мечи, кинжалы, копья, большие и маленькие топоры на длинных ручках, луки, колчаны со стрелами и еще какие-то штуковины, назначения которых он не знал. Нечто среднее между стрелой и копьем, какая-то железная палка… Лежало все это на внутренней поверхности большого плоского щита. Паомес пожелал узнать название каждого предмета в отдельности — Дану пришлось употребить малознакомые ему слова вроде томогавка и даже дротика, хотя он отнюдь не был уверен, что та длинная стрела… а впрочем, какая разница, палку он окрестил дубинкой, а потом Паомес обвел рукой весь арсенал, произнес вслед за Даном и неоднократно повторил:

— Оружие.

Это слово ему, видимо, очень не хотелось забывать, он заставил мальчиков продублировать его несчетное число раз, а потом ребята взяли в руки топорики и стали изображать поединок, один из них «победил», другой был «ранен», затем «убит», далее последовала смена оружия, мальчики рубили, кололи, стреляли… Дан не очень внимательно следил за представлением, обменивался с Паомесом словами и меланхолически думал, что мог бы при желании в два счета обезоружить детишек, оглушить и связать — чем только?.. разрезать шкуры? — всю компанию и завладеть арсеналом. Да, но что дальше? Дверь заперта, за ней стражники, можно постучать, как это делает Паомес, они откроют, но нет, вряд ли, во всяком случае, пока не услышат Паомесов голос или даже пароль, кто знает, что за фразу, всякий раз другую, он произносит, окликая стражников… Ну хорошо, допустим, и их удастся перехитрить и одолеть, а дальше? Полный вооруженных людей «шапито», куча коридорчиков и закоулков, ему неизвестных, если даже найдешь выход, то в «особую зону», охраняемую, как таковой и положено. Плюс куча разнообразного народу — мужчин, женщин, ребятишек — на каждом шагу. Он представил себе всю картину: бежишь, ежеминутно на кого-то натыкаешься, сбиваешь с ног, падаешь сам, катишься по земле, скачешь, кувыркаешься, бьешь морды, врываешься в палатки, опрокидываешь котлы и кувшины, напарываешься на голых женщин, как же без этого, да еще за тобой с воплями гонятся десятки, а то и сотни вооруженных людей… Хорошо для какого-нибудь боевика или, как минимум, авантюрного фильма, где дело ограничивается мордобоем, без трупов, но не для него, супермен из него никакой… И вообще он ненавидел боевики всей душой, всегда, с детства, ни одного не досмотрел до конца, сразу переключался на другую программу, а ведь ему не верили, не так давно, между Эдурой и последним визитом на Торену, в одной старой компании подняли насмех, мол, а что же тебя в Разведку понесло, он пытался объяснить, что понятия у них не из жизни, а из кино, что в Разведке пальба — последнее дело, да не из бластеров, об этом и речи нет, а из станнеров, но ему не верили, а он правда ненавидел, хотя пару раз и самому пришлось действовать в подобном духе, во время истории с телецентром на Торене или когда выручали Марана на Палевой… еще Олбрайт, да… но все равно… Ладно, допустим, что повезет, удерешь, а потом что? Переться сто с лишним километров пешком? Догонят. Разве что украсть коня, а точнее, каота, как шестиногого скакуна именовали на местном языке… Но как его украдешь? Была б еще ночь… Он оборвал цепочку фантазий и подумал с осуждением: а не трусишь ли ты, друг Даниель? Но нет, не надо возводить на себя напраслину, недостатков у него, конечно, воз и маленькая тележка, однако трусом он никогда не был… Скорее уж, его одолевало любопытство, хотелось знать, на кой черт он понадобился этому Бетлоану, какой от него может быть прок предводителю кочевников, воину, скотоводу, кто там он еще есть… Единственное, что из его умений могло пригодиться в схватке, это кун-фу, но как раз о кун-фу Бетлоан не подозревал, да и какое кун-фу верхом на коне…

За этими размышлениями Дан не заметил, как урок, говоря словами Марана, кончился, мальчики собрали свои железки — оружие оказалось-таки не медным или бронзовым, а чуть ли не стальным, и Паомес снова покровительственно похлопал его по плечу. Делегация удалилась, но дверь почему-то оставили полуоткрытой, Дан нетерпеливо ожидавший минуты, когда можно будет переговорить с Мараном, досадливо ходил взад-вперед, и тут снова появился Паомес. Он пропустил в комнату какую-то закутанную фигуру, хитро поглядел на Дана и сказал на интере:

— Женщина. Бери.

И, прежде чем остолбеневший Дан успел промолвить хоть слово, исчез. Фигура приблизилась, остановилась под окошечком и сбросила с себя длинное темное покрывало, накинутое на обычный балахон, это действительно была женщина, довольно молодая, по земным меркам лет тридцати, но тут, конечно, отсчет другой, при первых просмотрах записи Дан недоумевал, все женщины казались ему либо девочками, либо старухами, и он не мог понять, куда же девались прочие, лишь позже до него дошло, что тут стареют быстро, в тридцать они выглядели, как шестидесяти-семидесятилетние на Земле, а уж те, кому на вид было тридцать, наверняка только вышли из детского возраста. Вот как эта… И она была не только молода, но и привлекательна, большеглазая, с приятным округлым личиком, густыми каштановыми волосами, грязноватая, конечно, как они все, но, в конце концов, он и сам три дня не мылся, так что партнерша она ему вполне адекватная… Собственная мысль его смутила. Неужели? Что за свинство, мало того, что человек больше полугода не притрагивался к женщине, ему еще и подносят на блюдечке… Подносят ли? Конечно! Постояв немного, наверно, в ожидании его так и не последовавшей реакции, женщина начала стаскивать через голову балахон, под которым ничего не оказалось, нижнего белья, как и следовало ожидать, тут еще не изобрели. Если это стриптиз, то, надо признать, довольно неуклюжий, подумал Дан машинально. Сначала показались прямые, хотя и чересчур тонкие ноги, узкие бедра… голодом, что ли, ее морили?.. плоский живот… вот это совсем странно, неужели у нее нет детей?.. учитывая, что тут кормили младенцев девочки не старше шекспировской Джульетты… а вот грудь у нее что надо, высокая, упругая… Опомнись, Даниель! Женщина сбросила балахон и стояла теперь, скромно потупившись, но свободно, словно и не голая. Дан не мог оторвать от нее глаз. Она что-то сказала певучим голосом и стала медленно поворачиваться боком, потом спиной, потом опять боком… Показывала свое тело? Какой-то рынок рабов!

— Черт меня побери! — пробормотал Дан. — Что за напасть…

— Награда за примерное поведение? — услышал он чуть насмешливый голос Марана, о котором от потрясения забыл. — Надеюсь, не подарок.

— Подарок? Как так подарок? С ума сошел? Она что, вещь?

— Вещь не вещь, но у народа, который постоянно воюет, должен неизбежно быть дефицит мужчин и избыток женщин. Почему б не подарить? И тебе поощрение, и самим легче. Ладно, не пугайся, я шучу. Скорее, конечно, это разовая акция.

— И что мне делать? — спросил Дан.

Маран помолчал.

— Если я правильно оцениваю ситуацию, — сказал он наконец, — лучше было бы не отказываться. Но с другой стороны… Как ты знаешь, я, в отличие от… — он запнулся, сделал короткую паузу, и Дан понял, что он вспомнил Эдуру, — не считаю это частью работы. Решай сам.

— Но ты…

— Я отключусь.

— Но я… — Дан замолчал. Стоявшая до того без движения и напряженно вслушивавшаяся в его бормотание женщина вдруг сделала шаг вперед и тронула его за руку. Потом тихо заговорила. Дан опознал только несколько отдельных слов, общий смысл до него не дошел, но Маран сказал:

— Я так понимаю, что она предлагает уйти. Раз уж она тебе не нравится. Уйти и прислать другую.

— Другую? — Дан посмотрел на женщину более внимательно, она умолкла, стояла, опустив голову, вид у нее был, словно у побитой собаки, жалкий и покорный. Он смутился. — Другую не надо, — перешел он на язык кочевников. Ты… — он хотел сказать «милая» или «красивая», но понял, что таких понятий в его кратком словаре нет. — Ты хорошая, — произнес он торопливо, — хорошая.

— Свяжемся утром, — бросил Маран, и в эфире наступила тишина… Последнее, впрочем, было, скорее, психологическим эффектом, нежели физическим явлением, он ведь и так ничего постороннего не слышал, даже голоса Эвальда, что, если подумать, странно… И все равно ему стало неуютно, он на секунду забыл о женщине, однако та прижалась к нему, потом подняла руку и недоуменно подергала пуговицу, впервые, наверно, видела. От нее пахло травой, горьковато, но свежо. Дан вздохнул и стал расстегивать рубашку.


Он проснулся от скрежета, с которым отодвигалась обычно в сторону импровизированная дверь, и обнаружил, что лежит в своей пушистой постели один, огляделся, женщина… ночью он выяснил, что ее звали Гениса или Гениза… а может, Гелиса?.. уже поднялась и одетая в свой невыразительный балахон сидела в углу. Увидев вошедшего Паомеса, она торопливо вскочила, и Дан подумал, что сейчас она уйдет, не повернув головы, но она бросила украдкой в его сторону выразительный взгляд, благодарный и тоскливый одновременно. Дан почувствовал нечто вроде нежности, видимо, это отразилось на его лице, потому что Паомес едва заметно усмехнулся.

Уроку на сей раз был придан характер беседы, Паомес храбро разговаривал на интере, мальчики, появившиеся чуть позже с обычным завтраком (увидев мясо, Дан с ностальгической грустью подумал о концентратах из аварийного пайка), подсказывали те слова, которые он не мог вспомнить сам, и он составлял более или менее понятные фразы, правда, до склонений-спряжений дело, естественно, не дошло, глаголы употреблялись в неопределенной форме, а существительные в именительном падеже, но разобраться было можно. Дан отвечал ему, используя как интер, так и местный язык, что Паомеса почему-то удивляло, только потом Дан понял, что его собеседник — видимо, здешний спец по языкам, уверенный в своем превосходстве над прочими… собственно, основания для самодовольства у него бесспорно были, как-никак о гипнозе он понятия не имел, и даже письмена использовать не мог за их отсутствием, но вот говорил же… очевидно, Дана он учил скорее на всякий случай, чем всерьез надеясь, что тот усвоит его уроки. Вначале он, конечно, поинтересовался, откуда Дан родом, и тот долго объяснял, что приехал издалека, из-за гор. Пришлось рисовать горный хребет, который Паомес, кажется, принял за гряду холмов, затем добавлять новые, чтобы довести до сведения визави, что он не из-за ближних гор, а самых что ни на есть дальних. Потом Паомес решил выяснить, кто правит народом Дана, и велики ли сам этот народ и стада, которыми он владеет, Дан назвал первое пришедшее в голову имя, слегка стилизовав его под местное, а о количественной стороне они дискутировали чуть ли не до полудня, рисуя человечков и «лошадей». То есть каотов. Полностью разобраться, каков здешний счет, Дану так и не удалось, добрались только до пяти, дальше шли дополнительные взмахи растопыренной пятерней, однако числа, из этого размахивания складывавшиеся, остались неизвестными (если, конечно, существовали), в итоге обсуждение превратилось в род бахвальства, ибо Паомес, представлявший орду Бетлоана, все добавлял и добавлял человечков, пеших и верховых, к ранее нарисованным, и Дан, поразмыслив, решил от него не отставать, они освободили от шкур и исчеркали большую часть земляного пола, но так ни к чему и не пришли, в конце концов Паомес прекратил дискуссию, как всегда, похлопав Дана по плечу, и объявил, что после обеда его примет Бетлоан. Только когда он вместе со своими живыми записными книжками удалился, Дан получил наконец возможность поговорить с Мараном. О том, что произошло ночью, Маран не обмолвился ни словом, а сказал:

— Кажется, я начинаю понимать, зачем они тебя похитили.

— Зачем? — спросил Дан с любопытством, но Маран по своей вечной привычке предпочел уйти от прямого ответа:

— Сам поймешь. После сеанса. Ты ведь не успел еще усвоить последнюю порцию. Вчерашнюю, я имею в виду. Когда у тебя в голове будет полный словарь, до тебя сразу дойдет. А нет, обменяется мнениями.

Действительно! Дан вспомнил, что вечером они сеанса не провели, из-за Генисы… Скорее, Гелизы? Или Генизы? Он смущенно хмыкнул, но тут же отбросил все мысли, не имевшие прямого отношения к делу.

— Прочти мне весь словарь, хорошо? — попросил он. — Заполню пробелы.

Когда он вышел из гипноза и мысленно перебрал весь лексикон — не так уж мало, три с половиной сотни слов — он и вправду понял.

— А что мне этому Бетлоану отвечать? — спросил он Марана, и тот усмехнулся.

— Принцип прост: ни да, ни нет. Дипломатия.

— Какой из меня дипломат, — сказал Дан недовольно. — Я человек конкретный, ты же меня знаешь.

— Знаю. Если что, я подскажу. Не волнуйся. Я же с тобой, хоть и не во плоти.

— Плоть твоя мне ни к чему, — проворчал Дан. — Вряд ли меня вызовут на поединок, и понадобится секундант. Лучше держи эту плоть подальше. Для сохранности интеллекта.

В абсолютном несоответствии с собственными словами он представил себе очередной вариант спасения, вольно или невольно он прокручивал их в голове без передышки. Блок отремонтирован, астролет взлетает и садится… ведь один взлет у них в запасе все-таки остался, а с посадкой как-нибудь разберутся там, у Новой Глеллы… садится прямо перед «цирком шапито», перепуганные стражники разбегаются кто куда, народ и придворные подают ниц, и Маран вызволяет его из заточения… Ага! А если они не разбегутся и не попадают? Ну хорошо, есть еще станнеры, ну уложат Маран и Эвальд шестнадцать человек — по заряду, поменять обойму целых двадцать секунд, так что больше вряд ли — а дальше? Да и не может Эвальд никого укладывать, он пилот и по уставу не имеет права покидать корабль ни в какой ситуации, кроме гибели или угрозы гибели этого самого корабля, что в общем и целом правильно, да и заставлять его рисковать жизнью Маран не станет, собственно, и не может заставить, Эвальд же не разведчик, хоть и водит машину Разведки… Словом, чушь все это и ерунда. Не нужен ему тут Маран во плоти.

— Маран, ты слышал, что я тебе сказал? — спросил он настойчиво. — Чтобы никаких попыток…

— Слышал, — отозвался Маран насмешливо. — Скажи-ка мне, друг мой Дан, а кто у нас тут командир? Я или ты?

— Ты! — буркнул Дан сердито. — Ты, черт бы тебя побрал!


Бетлоан разглядывал Дана внимательно и долго, словно видел впервые, изучал его высокую, на голову выше любого из туземцев, фигуру, коротко стриженные, по здешним меркам, конечно, волосы и безбородое — хотя за прошедшие дни щеки и подбородок Дана успели покрыться щетиной, лицо, его светло-серые спортивные брюки и рубашку, рабочий костюм или, если угодно, форму разведчика, а точнее, ее часть. Наконец он оторвался от созерцания пленника, неожиданно поднялся со своего «трона» — он принял Дана, сидя на возвышении в том самом зале, где они встретились в первый раз, подошел и остановился в каком-нибудь полуметре от Дана, пристально глядя ему в глаза. Придворные, если их можно так назвать, окружили их, Паомес со своими мальчиками занял место в первом ряду, а рядов образовалось немало, народу было много, целая толпа.

— Говорят, — начал Бетлоан, Дан понимал его напрямую, но, по крайней мере, в начале разговора, не выскакивал, давая Паомесу работать, — будто ты приехал к нам из-за дальних гор. Я хотел бы знать, что тебя привело на наши земли. Тебя и твоих соплеменников.

— Мы просто хотели посмотреть, каков мир за пределами наших владений, — сказал Дан. — Посмотреть и ничего больше. Но по дороге у нас сломалась повозка, и нам пришлось остановиться, чтобы ее починить.

— Вранье! — победоносно заявил стоявший рядом с Бетлоаном противный тип со злыми глазами. — У них нет каотов. Это не повозка, а дом. Они поставили дом на нашей земле.

— У нас не обычная повозка, — возразил Дан. — Она… она… — Он не знал, видели ли туземцы их кораблик в полете, подумал, что вряд ли, поскольку в словаре Паомеса термин «летать» отсутствовал. — Она ездит без каотов.

По толпе присутствующих прокатилась волна смешков и ропота, одних его заявление развеселило, других возмутило. Бетлоан унял их движением руки.

— Мы знаем, что бывают повозки, которые ездят без каотов. Луки, которые стреляют без стрел. Мечи, которые разят на расстоянии, — проговорил он медленно и размеренно.

Дан вытаращил на него глаза. Мечи, которые… Великий Создатель, как сказал бы Маран! Откуда эти полудикари могут знать про луки, стреляющие без стрел, или повозки, способные ездить без коней? Вот так история!

— Могу ли я верить, что вы проникли к нам без враждебных намерений? — сурово спросил Бетлоан, игонорируя его удивление.

Что ему сказать? Дать честное слово? А есть ли у них подобное понятие? Даже если есть, самого-то слова нет…

— Если б у нас были враждебные намерения, разве стали бы мы ездить по вашим землям открыто? — ответил он вопросом на вопрос.

— Вы не ездили открыто, — оборвал его Бетлоан. — Мы обнаружили вас в месте, где нечасто бывают наши воины, у холодного озера высоко в холмах… Неважно. Я склонен тебе верить. И я хочу предложить твоему племени союз. Наши владения далеко друг от друга, нам нечего делить. Если вы поможете нам сейчас, позже мы окажем помощь вам. А ты получишь свободу, если будешь нам полезен.

— Чем же я могу быть вам полезен? — спросил Дан.

— Мне нужно оружие, — сказал Бетлоан негромко, но твердо. — Хорошее оружие. Мне нужны луки, стреляющие без стрел, и мечи, разящие на расстоянии.

— У нас нет ничего такого, — возразил было Дан, но Бетлоан остановил его движением руки.

— Не лги. Разве не ты приехал на повозке, в которую не надо впрягать каотов?

Что ж, определенная логика в его словах есть, подумал Дан. Но не вручать же ему бластер, которого, впрочем, и нет. Ни у него, ни у Марана. А что, кстати, Маран? Он тянул паузу, надеясь, что Маран подкинет какую-нибудь идею, но тот помалкивал, хотел, наверно, посмотреть, как его друг и подчиненный, бестолковый олух, каким он всегда был и, как видно, остался, будет выкарабкиваться из очередной неудобной ситуации, в которую угодил по собственной вине?.. Ну смотри, смотри!..

— Чтобы заключить союз, нужны переговоры, — сказал он не очень решительно.

Бетлоан кивнул.

— Я мог бы отправиться… — он увидел на лице правителя ироническую усмешку и скорректировал уже готовую фразу, вместо «домой» сказал: — к повозке. В сопровождении твоих воинов. И передать твои предложения.

Он сразу представил, как приближается к астролету, пусть и под конвоем, что стоит прямо из люка одним движением станнера этот конвой обезвредить, если даже его самого заденет, не страшно…

— Ты останешься здесь, — прервал Бетлоан его грезы. — К повозке отправятся мои посланные.

— Мои товарищи могут им не поверить. Если меня с посланными не будет, они решат, что я убит, — возразил Дан, но у правителя все было продумано.

— Поверят. Ты передашь моим воинам… — его взгляд остановился на телекамере, — хотя бы этот амулет. Ну и несколько слов, которые убедят твоих товарищей, что ты жив и ждешь их решения.

Он умолк, вопросительно глядя на Дана. И тут наконец объявился Маран.

— Скажи, что тебе надо подумать, — велел он.

Невелика премудрость! Дан надеялся на большее, но поскольку ему и самому ничего особенно умного в голову не приходило… Собственно, в подобных ситуациях действительно вернее всего не рубить сплеча…

— Я должен обдумать твои слова, — заявил он торжественно. — Мне нужно время.

— Хорошо, — согласился Бетлоан. — Думай. Даю тебе… — он помедлил, — день. Иди.

Дан был уже у выхода, когда Бетлоан вдруг остановил его вопросом:

— А в ваших краях все ездят на подобных повозках? — поинтересовался он небрежно. — Или есть и обычные, в которые надо впрягать каотов?

Дан открыл уже рот, намереваясь сообщить, что в их передовой стране давно и думать забыли о каотах, но Маран помешал ему.

— Скажи, что и есть и обычные, — шепнул он.

Дан удивился, но сказал, что ему велели, и вышел вслед за воинами, ранее сопровождавшими его сюда. Почему бы?..

— Он хотел прояснить твой социальный статус, — ответил Маран на его невысказанный вопрос. — Если там у всех такие повозки, значит, ты рядовой член общества, и неизвестно, озаботит ли кого-либо твоя судьба. А если нет…

— Понятно, — буркнул Дан, забыв об осторожности, но никто не обратил внимания на его реплику.


— Ну и что теперь? — ворчливо спросил он, плюхаясь на свое меховое ложе.

— Теперь? — Маран помолчал. — Твои предложения? — осведомился он после довольно длинной паузы.

— Какие у меня могут быть предложения! Мое дело маленькое. Я объявляю Бетлоану о своем согласии, он присылает к тебе депутацию, вооруженную моей телекамерой…

— Почему телекамерой?

— Потому что он принял ее за амулет, который вкупе с неким паролем докажет вам, что я жив.

— Понятно. Итак?

— Он присылает депутацию, ты ее охмуряешь и отправляешься восвояси. Остальное твоя забота… Хотя… Послушай, а что если они замышляют овладеть повозкой… то есть, тьфу, астролетом, и переговоры — лишь отвлекающий маневр? Выманят вас с Эвальдом наружу и пристрелят из луков.

— Не исключено, — отозвался Маран. — Хотя маловероятно. Если б они собирались с нами расправиться, это было бы проще сделать до нападения на тебя, теперь мы начеку, они должны это понимать. Собственно, каковы их намерения — значения не имеет, не согласиться ты в любом случае не можешь, иначе тебя просто-напросто убьют.

— Если это единственная альтернатива тому, чтобы вооружить дикарей бластерами, я готов, — заявил Дан торжественно.

— История оценит твою самоотверженность, — усмехнулся Маран, — но надеюсь, что до этого не дойдет.

— В любом случае, имей в виду…

— Не валяй дурака! Тебе что, жизнь надоела?

— Ну не то чтоб совсем, но… Почему это ты можешь быть самоотверженным, а я нет? Чем я хуже?

— Ничем, — сказал Маран серьезно. — Ты лучше. Да и моя самоотверженность изрядно поувяла. С тех пор, как появилась Наи, я трясусь над своей жизнью так, словно она не моя, а жизнь Микеланджело или Шекспира. Ладно, Дан. Мне надо обдумать ситуацию. С учетом сегодняшней аудиенции.

— Хочешь сказать, что мне пора заткнуться?

— Зачем же так грубо? Отдыхай. Повторяй словарь, рисуй на песке картинки, занимайся любовью. Если предложат.

Дан удивился тому, что Маран затронул в разговоре вторую сферу… он невольно улыбнулся собственной формулировке, это случалось не впервые, с некоторых пор он и сам и даже про себя деликатно именовал все, что касалось секса, на бакнианский манер… О второй сфере Маран никогда не заговаривал, не имея на то веских оснований, стало быть, какая-то задняя мысль… Интересно, какая?

— Ну если они снова приведут Генису… — начал он, чтобы поддержать разговор.

— Лучше б другую, — сказал Маран без запинки.

— Почему? — удивился Дан.

— Потому.

— А именно? Объяснись.

Маран вздохнул.

— Я полагаю, ты не преминул продемонстрировать свои благоприобретенные навыки?

— Естественно.

— Вот. Понимаешь теперь?

— Ничего не понимаю. Говори толком.

Маран снова вздохнул.

— Олинию помнишь?

— Ну?

— Меня до сих пор мучает совесть. Я не привык быть предметом нежных чувств, Дан. Я имею в виду, таких, на которые не могу ответить. Сам знаешь, у бакнианских женщин своего рода иммунитет, они не будут терять голову из-за того, что их ублажили по полной программе.

— А Лана? — спросил Дан.

— Лана была исключением. И тем не менее, она все понимала. Она ведь тоже была бакнианкой. Она знала, что по большому счету у нас с ней ничего получиться не может. Там все было без обмана. Но женщины из внешнего мира незнакомы с подоплекой нашей второй культуры и неспособны осознать наши мотивы… я говорю, наши, подразумевая в данном случае и тебя, ты ведь уже тоже погрузился с головой во все эти бакнианские материи… Словом… Не создавай эмоциональных связей. Не строй отношений, который могут быть причиной долгих страданий. Я уже не говорю о том, что ты и сам человек влюбчивый, но это ладно, вернемся домой, и все образуется.

— Тебе легко говорить, — сказал Дан недовольно. — А я не могу, как ты, сегодня одна, завтра другая, послезавтра… — он замолчал, вдруг поняв, что дело обстоит не совсем так… Ничего себе! — Маран! — сказал он сурово. — Почему ты меня не предупредил?

— Насчет?..

— Насчет того, что кевзэ подтачивает или переиначивает… нет, переворачивает все установки!

— Ты имеешь в виду свою моногамность?

— Да. Если от нее что-то осталось.

— Господи, Дан! Ты же знал, что кевзэ это материальная основа полигамии. О чем еще я должен был тебя предупреждать?

— Я считал, что речь о возможностях, а не… о желаниях.

— А! Это пройдет. Просто этап такой.

— Ну а если, допустим, Паомес опять ее приведет? Тогда что делать? Отказаться?

— Да я не к тому! Решай сам. Я просто хотел, чтобы ты все обдумал и выбрал наиболее адекватную линию поведения. С учетом тех установок, к которым ты приобщился с моей помощью, оказавшись тем самым в моей зоне ответственности. Ладно, все.

С этими словами Маран умолк, и Дан стал обдумывать, как ему себя вести, если Паомес приведет-таки Генису… В моей зоне ответственности! Ну и формулировочки у него… Хотя, конечно… Он почему-то вспомнил Дину Расти, как она пыталась после ареста Лея покончить с собой, и чего стоило вернуть ее к более-менее полноценной жизни… Впрочем, это совсем другая история, с Олинией ведь ничего страшного не случилось, наоборот, душа зашевелилась, что тут плохого, даже для нее самой, а для ее окружения вообще подарок судьбы. У этого Марана просто какая-то гипертрофированная совесть… К тому же Маран это другая категория, с ним и на словах себя сравнивать смешно, неизвестно, сколько еще понадобится времени, чтобы хоть в первом приближении освоить те премудрости, с которыми он познакомился в восемнадцать лет. Если это вообще получится, иногда Дану казалось, что у них и тут есть генетическое отличие, совсем малюсенькое, ничтожное, но все же неодолимое…

Он так и ни к чему не пришел, решив вести себя по обстоятельствам, но Паомес не появился, видимо, слишком его баловать тоже не собирались, словом, ему не оставалось ничего иного, как забраться в свою теплую постель и заснуть, уповая на верность древней поговорки по поводу утра, которое мудренее вечера.


Спал он долго, и разбудил его не Паомес, а начальник караула, грубовато тронувший его за плечо. Разбудил, сделал знак подняться и следовать за ним, Дану еле удалось уговорить его подождать пару минут, дабы ополоснуть лицо, за чем тот наблюдал, выпучив глаза, очевидно, утреннее умывание к доблестям здешних военачальников не относилось. Удивительно, что ему вообще выдали сосуд с водой! Застегивая на ходу рубашку, он прошел вслед за главой стражников по нескольким коридорчикам «шапито» и оказался у входа в «тронный зал». Начальник караула отдернул занавеску, отодвинулся и знаком предложил Дану пройти вперед. Дан переступил порог и онемел. Прямо напротив него на пуфе у стены сидел… Маран. Он не поверил собственным глазам, даже зажмурился на секунду, потом вгляделся… В зале было достаточно светло, машинально посмотрев вверх, он обнаружил в своде шатра прорехи, наверно, днем часть шкур отодвигали, и теперь солнечные лучи падали как раз туда, где… Черт! Тысяча чертей и один маленький дьяволенок! Он судорожно вздохнул. Что за… Впрочем, его потрясение прошло быстро. В глубине души он ни минуты не верил, что Маран возьмет и улетит. Да, не домой, а на базу, готовить его, Дана, освобождение, но улетит, избежит излишнего риска, станет беречь, как говорил вчера, собственную жизнь. Это был бы разумный шаг, но шаг другого человека, не Марана, а Маран другим человеком становиться, как видно, не собирался, он оставался самим собой. Как всегда, без всяких примет скованности или неуверенности, он сидел, облокотившись на широко расставленные колени, и в упор глядел на Бетлоана, занимавшего соседний пуф. Они были вдвоем, никаких переводчиков, никаких советников. Когда Дан вошел в зал, оба повернули головы, Маран едва заметно подмигнул, а Бетлоан знаком подозвал Дана, и когда тот подошел поближе, указал на него Марану. Маран медленно, вдумчиво оглядел Дана и спросил:

— Ты в порядке?

Дан только кивнул, понимая, что процедура продиктована, так сказать, правилами игры, Бетлоан продемонстрировал его Марану, дабы доказать, что заложник жив и находится в добром здравии, Маран же, естественно, разыграл неведение и стремление иметь гарантии.

Присоединиться к переговорам его никто не пригласил, наоборот, Бетлоан махнул рукой оставшемуся стоять в почтительном отдалении начальнику караула, и Дана той же дорогой отвели туда, откуда привели. Он снова улегся на ложе, с которого его так неожиданно подняли, и стал размышлять, пытаясь угадать, что же решил предложить Бетлоану Маран в обмен на его свободу. Не бластеры же, в самом деле? Вопрос был праздный, поскольку бластерами Маран на данный момент не располагал, правда, формально они в вооружение экспедиции входили, и при необходимости он, как командир, мог отомкнуть сейф, где они лежали, своим личным «ключом», электронным блоком, отпиравшим электромагнитные запоры разной степени сложности, командирский так почти любые, отомкнуть, вынуть бластеры и раздать подчиненным, всем или через одного, либо рассовать по карманам, словом, сделать с ними все, что ему будет благоугодно (не забывая, разумеется, о своей ответственности перед Разведкой, Всемирной Организацией Космических Исследований, Всемирной Ассамблеей и так далее, до бесконечности), однако сейф этот находился не в скорлупке, на которой их угораздило выйти в недальний, но космос, а в базовом астролете экспедиции, в эту минуту совершавшем, надо думать, очередной виток по орбите вокруг Глеллы. Да и если б располагал… Может, станнер? Один, два? Безвредное, в сущности, оружие, выводившее из строя людей временно. Но устроило ли бы таковое Бетлоана? Если и да, решение выглядело, во-первых, более чем сомнительным с правовой точки зрения, а во-вторых, слишком примитивным, не в стиле Марана. Что тогда?

Так и ни до чего не додумавшись, он махнул рукой и стал ждать, когда Маран объявится в эфире, встревать в его разговор с Бетлоаном он, конечно, не собирался. Встревать? Ах черт! Только теперь он осознал то, на что спросонок не обратил внимания. Эфир молчал. Удивительно. По идее, он должен был слышать все, о чем говорилось там, в «тронном зале», но на самом деле с момента пробуждения не услышал ни звука. Это могло означать только одно: Маран отключил свой «ком». Но почему? Опять таинственность, «кролик из шляпы»? Он вспомнил, как перед экспедицией на Эдуру Маран предупредил Артура, просившегося в команду: «Я человек нелегкий, не люблю делиться своими планами с подчиненными»… Но нет, Дан не верил, что Маран начнет изображать deus ex machina в нынешней ситуации. Что тогда? Еще один вариант — излюбленное геройство в одиночку, как выразился однажды Поэт, по какому поводу, Дан уже не помнил… Действительно, геройствовать, читай, рисковать жизнью, из высоких соображений или во благо конкретных людей, все равно, Маран старался один и желательно без свидетелей… Дан сразу вспомнил рассказ Нилы об изиевских еще временах… Как Маран, защищая того же Поэта, схлестнулся с Пестой, о чем Поэт не ведал по сей день… Или эпизод с Натали, так ту историю называл сам Маран, в отличие от репортеров, окрестивших ее подвигом… Да, но на сей раз скрывать что-либо было бессмысленно, ведь уже факт появления Марана в шатре Бетлоана говорил сам за себя, так что, подумав, Дан отбросил и эту идею. Так… Была и еще сфера, в которой Маран предпочитал оставаться один. Ответственность. Но в таком случае… В таком случае, он выключил «ком» по неочевидной для кого-либо другого, но абсолютно ясной Дану причине: поскольку замыслил трюк, который мог вызвать недовольство в ВОКИ. Как минимум. Потому он и решил держать Дана в стороне, чтобы не вовлекать в возможные неприятности и его. Дан такой поворот дел правильным или справедливым не считал, но в подобных ситуациях Маран был непрошибаем, он поступал по-своему, и переубедить его не сумел бы сам Цицерон. Дан вздохнул, сел, придвинул стоявшее на полу блюдо с завтраком и, лениво жуя, стал строить догадки с учетом последнего, установленного методом дедукции обстоятельства.


Прошло добрых четыре часа, пока о нем наконец вспомнили, но сделал это, во всяком случае, на первый взгляд, не Маран, два стражника, отодвинув дверь в обиталище Дана, подозвали его и провели не более и не менее, как к выходу из шатра. Неужели Маран исхитрился добиться его немедленного освобождения? Невероятно. С бьющимся сердцем он шагнул через порог, оказался на освещенном еще довольно высоко стоявшим солнцем пустыре и на минуту ослеп от яркого света. Тюремная крыса, ха-ха. Потом он, правда, обвыкся и сразу увидел Марана, сидевшего верхом на каоте. Обширное пространство перед «шапито», свободное от шатров и кострищ, было очищено еще и от зевак и предоставлено ему для демонстрации навыков наездника, как понял Дан, поглядев по сторонам и увидев немало воинов, стоявших кучками у дальних палаток или у «дворца», среди последних оказался и Бетлоан, следивший за Мараном с нескрываемым любопытством. Конечно, скакун из каота был никудышный, но Маран заставил-таки его проделать кое-что из освоенных в манеже на Земле трюков. Дан и сам был наездник не из худших, да и в манеж они ходили обычно вдвоем, потому он следил не столько за Мараном, сколько за реакцией зрителей, и остался доволен произведенным впечатлением. Под занавес Маран галопом пересек пустырь, на всем скаку остановил каота прямо перед Бетлоаном, а заодно и Даном, поскольку правитель, окруженный десятком приближенных, стоял от Дана в нескольких шагах, и по-киношному лихо спрыгнул на землю.

— Ездить ты умеешь, — сказал Бетлоан.

— Я умею все, что должно уметь мужчине, — ответил Маран с легким оттенком высокомерия.

Дан насторожился. Маран и бахвальство были несовместимы абсолютно, и подобное его поведение означало, что таков здешний стиль, что Маран со своим уникальным чутьем моментально в этом разобрался и теперь не хвастал, а просто работал. Конечно! Дан сразу вспомнил, как Паомес рисовал и рисовал людей и каотов, дабы превзойти в могуществе и богатстве его, Дана, несуществующее племя. И, значит, правильно он сделал, что не отстал, не уступил первенства.

Бетлоан некоторое время, прищурившись, смотрел на Марана, затем повернулся к придворным и сделал знак одному из них. Тот немедленно вышел вперед и вынул из ножен меч, другой же приближенный вынул свой и протянул Марану. Дан поежился. Конечно, фехтованием в Разведке с некоторых пор заведовал олимпийский чемпион, правда, шпажист, а не мечник, но его подопечным приходилось управляться и с мечом, и с саблей и иным не спортивным, а историческим холодным оружием, к тому же в свое время, перед тем, как присоединиться к участникам похода в Атанату, они с Мараном в тренировочном зале Периценской орбитальной станции освоили все приемы весьма изощренного лахинского боя на мечах, но что если тут какие-то другие? А мечи ведь не деревянные, а боевые, стальные, правда, заточки вроде не первоклассной, но все же… Однако переживать ему пришлось недолго, Маран обезоружил своего противника на второй минуте, меч того отскочил на добрых пять шагов, а сам он застыл на месте, обалдев от неожиданности. Неизвестно, собирался ли продолжать испытание Бетлоан — Дан уже сообразил, что это испытание — но Маран сам подошел к воину попроще, попросил у него лук и единственную стрелу, а потом вдруг поманил Дана и, указывая на противоположную сторону площади-пустыря, небрежно бросил на языке кочевников:

— Попади в тот столб.

Дан взял лук с легким сомнением, в тир он в последний раз ходил перед экспедицией на Глеллу, да и то всего на четверть часа, дабы поддержать форму. К тому же чужое оружие… Лук, впрочем, оказался самый обычный, из других материалов, конечно, не из пластика, а из дерева, и тетива кожаная, если не из кишки, но устройством он ничуть не отличался ни от земного, ни от периценского. Дан еще меланхолично думал, что ничего удивительного в этом в общем-то нет, раз и тут, и там пустил корни homo sapiens, то бишь головы идентичны, стало быть, и изобретать они должны вещи аналогичные, или хотя бы схожие, а руки тем временем уже действовали, он автоматически вложил стрелу, поднял лук, прицелился и выстрелил. И вернул лук хозяину, только потом бросив взгляд на мишень. Стрела вонзилась точно в середину столба.

— Достаточно, — сказал Бетлоан. — Я вижу, вы действительно знаете ремесло воина. Хорошо, я согласен.

Интересно знать, с чем, подумал Дан, но спросить было не у кого, поскольку Бетлоан, увлекая с собой Марана, вошел в «шапито», и за ними потянулись остальные. Дан полагал, что его отведут обратно в избушку-камеру, но ему сделали знак идти за прочими. Процессия прошествовала по центральному коридору в «тронный зал», который на сей раз оказался пиршественным. Правда, ничего похожего на столы и стулья не было, даже пуфы отодвинули подальше, вплотную к стене, блюда, горшки и кувшины же расставили на полу неширокой полосой, опоясывавшей все помещение вдоль его периметра, оставляя однако зазор между собой и стеной. В зазоре на выстилавших пол шкурах и разместились участники пира, а может, самого обычного обеда, об этом Дану судить было трудно. Марана Бетлоан посадил рядом с собой, а Дан очутился между двумя немолодыми воинами в шрамах, то ли сотрапезниками, то ли сторожами, собственно, это его волновало мало, в данный момент он никуда убегать не собирался.

Обед оказался лишь ненамного разнообразнее, чем те, которыми Дана кормили в его темнице: мясо, не такое безвкусное, как у добытого им некогда — у него уже было ощущение, что это случилось в доисторические времена, дынеобразного животного, а может, просто лучше приготовленное, малочисленные лепешки, вареные клубни темно-зеленого цвета и слегка сладковатые, «творог», кисломолочный напиток, напоминавший недоброкачественный йогурт… пожалуй, все. Не считая, конечно, «вина», сделанного, как ему удалось выяснить у соседа, из тех самых клубней. Это было единственное, о чем ему удалось поговорить «за столом», соседи, и правый, и левый, сосредоточились на еде. Дан сам никогда не страдал отсутствием аппетита, но подобного обжорства он и вообразить себе не мог, даже людоеды Перицены были не столь прожорливы и не более неряшливы, соседи, да, собственно, и почти все вокруг, ели, ели, ели, глотали огромные куски, давились, омерзительно чавкали и рыгали, с собачьим рвением грызли кости, швыряли куда попало объедки, вытирали жирные руки об одежду, ели и, конечно, пили. Дан наблюдал за тем, как они пьянели, и думал, что пороки человеческие не менее универсальны, чем достоинства, он отлично знал, что на Земле нет и не было народа, не ведавшего об алкоголе или его заменителях, кто не пил за отсутствием вина или напитков более крепких, тот травился ядами грибов или растениями, содержащими галлюциногены. На Торене ему довелось испробовать тийну и ткаву, изготавливавшиеся из местных злаков и способные свалить с ног непривычного человека куда быстрее, чем водка или виски, нечто похожее на вино выделывали на Перицене и в цивилизованном Лахе, и у полудикарей-горцев, бойко и разнообразно — от пивообразной жидкости до почти чистого спирта, пили и на Эдуре, и даже глеллы, прекраснодушные, чистые, бесхитростные глеллы, глотали таблетки, правда, не алкоголь или наркотики, а неведомые препараты направленного действия, аналоги, как они объясняли, естественных гормонов и медиаторов, стимулировавшие, допустим, мышление или мышечную активность, в микроскопических дозах и не каждый день, но глотали. Разница, конечно, есть, одно дело действительно становиться умнее или сильнее, другое — таким себя воображать, но в любом случае это нечто, пришедшее извне, без затраты усилий, труда, тренировки, без самовоспитания. Последнее слово его чем-то встревожило, потом он понял, что это не его термин, а Поэта… Как-то он там, как вообще идут дела в Бакнии, на Торене?.. Как всегда, мысль о Торене, заставила его перевести взгляд на Марана, тот сидел, облокотившись на стоявший рядом пуф, и слушал что-то ему объяснявшего Бетлоана. Пора бы уже и включить связь, подумал Дан сердито. А может, Маран просто забыл? Он смотрел на Марана до тех пор, пока тот не почувствовал его взгляд и не повернул голову. Потом он, словно невзначай, поднял руку к уху и потрогал козелок, Маран чуть прикрыл глаза, и через несколько секунд Дан услышал его голос, толку, впрочем, от этого оказалось немного, Маран говорил на языке кочевников и к тому же довольно бегло… чертовы бакны, прирожденные лингвисты и потенциальные полиглоты!.. Дан с трудом улавливал общий смысл, ход беседы, речь как будто шла о местных обычаях, но о чем конкретно?.. Дан с горечью подумал, что Маран мог и не отключать «ком», все равно суть его предложений Бетлоану вряд ли дошла б до тугодума-землянина, каким Дан иногда себя ощущал.

Сосед справа совсем вырубился, разлегся на полу и бессмысленно таращился на окружающих, да и в целом общество перепилось, кто еще прикладывался к кувшину, проливая при этом «вино» на себя и на шкуры, покрывавшие пол, а кто уже впал в бесчувствие. Самое время бежать, мелькнула мысль, но осмотревшись повнимательнее, Дан понял, что пьяны не все, стражники — он насчитал шестерых — стоявшие вразброску у стен, в пирушке участия не принимали, как и начальник караула, поминутно входивший и выходивший, надо понимать, и снаружи шатер охранялся, как обычно. Может, если пустить в ход станнер, удастся выбраться из «шапито» на пустырь, а там, как бог даст? Но есть ли у них станнер, захватил ли Маран с собой оружие, рискуя лишиться его при возможном обыске, у самого Дана сняли с руки часы и вывернули все карманы, к счастью, ничего особенного в них не было, всякие нужные мелочи, начиная с компьютера и кончая электронным «ключом», он держал в куртке, пропали только расческа, носовой платок да палочка торенского средства для чистки зубов, о чем он, впрочем, сожалел не меньше, чем сожалел бы о пропаже любого из своих рабочих инструментов, за исключением разве что «ключа» да компьютера, не столько самого компьютера, стандартного карманного аппаратика, сколько заложенных в него сведений. Правда, камеры его не забрали, сочли за амулеты, трогать чужие амулеты здесь, кажется, остерегались, но станнер все-таки великоват, за талисман не сойдет… Нет, скорее всего Маран явился сюда безоружным, так что с мыслью о побеге придется в очередной раз расстаться. Он попробовал сосредоточиться на разговоре Марана с Бетлоаном. Теперь Бетлоан рассказывал Марану о боге или пророке, а может, праотце кочевников, но опять-таки… Неожиданно его совсем уже заснувшего соседа справа оттолкнули к стене, и Паомес, которого Дан до того в зале не видел, уселся с ним рядом. Он придвинул ближайшее блюдо, подцепил двумя пальцами большой кусок мяса и поднес ко рту, но прежде чем откусить, сказал Дану с легкой усмешкой:

— Не оглядывайся. Тебя стерегут хорошо. Пытаться бежать не советую.

Говорил он медленно, отделяя слова друг от друга, так что его Дан понял.

— С чего ты взял, что я собираюсь бежать? — спросил он с деланным безразличием.

Паомес засмеялся.

— Плох тот пленник, который бежать не хочет, — сказал он и стал жевать.

Дан промолчал.

Доев кусок, Паомес взял другой и поинтересовался:

— Откуда твой товарищ знает наш язык?

Дан пожал плечами.

— Наверно, он вступил в какие-то сношения с жителями ближайших к озеру становищ и научился говорить от них так же, как ты от меня.

Он и не подозревал, насколько был прав, не в отношении языка, конечно, а контактов, лишь позднее он узнал, что Маран пришел, а точнее, приехал в резиденцию правителя на купленном то бишь выменянном на нож каоте, зная о кочевниках куда больше, чем он сам.

Пир вроде подходил к концу, на блюдах, во всяком случае, остались одни дочиста обгрызенные кости, горшки были буквально вылизаны, кувшины пусты. Десерта, кажется, не предусматривалось. Но было кое-что вместо него. Лениво созерцавший финал пьянки Дан увидел, как кожаная занавеска входа отодвинулась, и в залу тесной стайкой вошли закутанные в покрывала женщины. Балахонов на них, по всей видимости, не было, плотно прилегавшая ткань четко обрисовывала тела, чаще стройные, если не сказать, худые, но попадались и попышнее, мелькали кисти рук, неприкрытые щиколотки и босые ступни. Они остановились в центре зала, распустили узлы, которыми покрывала — длинные узкие полосы ткани, намотанные в несколько слоев, были завязаны на груди, и витки стали расползаться, образуя щели. В щели проглядывало голое тело, и это было почище вульгарного стриптиза. Некоторые из участников пира вскочили и устремились к «стриптизершам». Неужели сейчас начнется всеобщая оргия, подумал Дан с отвращением, но увидел, что воины просто выбирают девушек и уводят их из зала.

— Если хочешь Генису, поторопись, — сказал насмешливо Паомес, потягивавший напиток из благоразумно переставленного со «стола» поближе к себе и потому избежавшего общей участи кувшина.

Действительно! Присмотревшись, Дан узнал в одной из девушек Генису, стоявшую неподвижно, как изваяние. Покрывало ее было туго натянуто, глаза опущены, может, потому на нее до сих пор никто не посягнул? Словно почувствовав взгляд Дана, она подняла голову и умоляюще на него посмотрела, Дан чуть не вскочил и не пошел к ней, его удержала только мысль, что тем самым он станет участником этого нечистоплотного действа, и пока он колебался, Генису-таки увели. Какой-то немолодой уже воитель с длинной, слипшейся бородой и дырой вместо двух передних зубов. Тогда он почувствовал себя предателем. И вспомнил Эдуру, переживания Марана. Вот уж поистине, куда ни кинь, всюду клин! Тут он уловил нечто, отвлекшее его от мыслей о Генисе, Бетлоан задал Марану вопрос, дословно Дан не разобрал, но смысл понял: правитель предлагал Марану выбрать себе женщину.

— В следующий раз, — ответил тот, слегка нахмурившись.

Тогда Бетлоан выдал еще одну длинную фразу, касалась она, насколько Дан уразумел, недавней реплики Марана, мол, он умеет все, что должно уметь мужчине (вот и трепись после этого!). Правителю, кажется, удалось задеть своего собеседника, так как Маран ответил раздраженно:

— Я не привык заниматься этим на ходу. И поскольку я еще не знаю, где придется ночевать мне самому, то…

— Где тебе ночевать, мы найдем, — заверил его правитель. И хотя Маран ничего не сказал насчет Дана, только бросил короткий взгляд в его сторону, Бетлоан добавил: — Нет. Я не настолько глуп. Твой друг останется пока там, где был.


Вскоре пиршество закончилось или, скорее, угасло, часть гостей ушла с женщинами, часть впала в полубессознательное состояние, и Бетлоан, брезгливо оглядевшись — сам он не пил или пил в меру, потому вполне сохранял контроль над собой — встал.

Дана отвели в его камеру, и через полчаса или около того он услышал приглушенный голос Марана.

— Ты где? — спросил Дан. — Один?

— Один. Мне выделили изолированные апартаменты. Каморку величиной чуть поменьше кроватей, на которых ты с Никой или я с Наи спим на Земле.

Дан невольно улыбнулся. Кровать или, вернее, тахта, софа, исполнявшая роль супружеского ложа в его с Никой огромной новомодной комнате на вилле (которую они, конечно, не купили, как собирались, напополам с Мараном и Наи, не успели или не удосужились, земные дела их всякий раз оставались незавершенными либо и вовсе неначатыми), имела размеры примерно три на два с половиной метра…

— Во «дворце»?

— Да.

— Кожаную или деревянную?

— Кожаную.

— То есть ты на свободе?

— Как будто. Правда, не знаю, что случится, если я попытаюсь этой свободой воспользоваться.

— А ты хочешь попытаться? — спросил Дан.

— Нет.

— Нет?

— Нет. Бессмысленно, Дан. Не знаю, как меня, а тебя они стерегут. И очень умело. А если б я собирался бежать без тебя, то на кой черт, извини, мне надо было сюда являться?

— А что же ты собираешься делать? — поинтересовался Дан без особой надежды на ответ, не формальный, конечно, а по существу, и Маран не замедлил его ожидания оправдать.

— Не сейчас, Дан, — сказал он.

— А когда? В следующий раз? — спросил Дан насмешливо. — И долго его придется ждать? Или ты полагаешь отвертеться от меня, как отвертелся от Бетлоана?

— Сомневаюсь, что мне это удалось. Я насчет Бетлоана.

— Нет?

— Боюсь, они уделяют чрезмерное внимание всему, что связано с процессом воспроизводства, — сказал Маран задумчиво. — Впрочем, понять их можно. Как мне сегодня объяснили, у них тут действительно перманентная война. И длится она с незапамятных времен. Они просто не знают, что такое мир, им незнакомо само это понятие.

— Но почему?!

— Так им завещал их патриарх. Или пророк, этого я не разобрал. Но не бог. Конкретная личность с биографией, жившая где-то здесь, в центральной части континента в историческую эпоху. Правда, вряд ли ее можно так назвать, у этих ребят, если я правильно понял, нет не только истории, даже устной, но и отсчета времени. Во всяком случае, систематического, из поколения в поколение.

— Это уже совсем невероятно, — заметил Дан. — По-моему, счет времени вели уже древние египтяне.

— Египтяне были цивилизованным народом, — возразил Маран.

— Но даже земные варвары, я думаю, имели представление…

— Ты не вполне осознал, с чем мы тут столкнулись, — прервал его Маран. — Земные варвары, все эти готы, вандалы, да даже гунны, соседствовали с цивилизованными народами и перенимали от них начатки этой самой цивилизованности. А тут мы имеем дело с варварством в чистом виде. Первозданным, не отягощенным привнесенными извне частицами иного устройства или понимания жизни, как хочешь. Незамутненным. Дистиллированным, я бы сказал.

— И за что же они все-таки воюют? — спросил Дан после того, как Маран закончил свою речь.

— Да за мир и воюют, — ответил Маран насмешливо.

— Каким образом? Ты же говоришь, что у них и понятия такого нет.

— Понятия нет. Я имею в виде лексическое, лингвистическое, как его там. Но есть туманные представления о том, что возможна жизнь без войны.

— А почему бы им этот мир не заключить? — поинтересовался Дан.

— Представь себе, я задал ему такой вопрос. Почему бы, спросил я, вам, правителям воюющих племен, не собраться и не договориться о том, чтобы прекратить войну.

— И что?

— Он долго и невнятно объяснял мне, почему это невозможно. Долго, невнятно и малопонятно. Кое-какие выводы я, конечно, сделал…

— Ну и? — спросил Дан с любопытством.

— Ты обратил внимание, что в словаре, который составил с тобой Паомес, нет таких понятий как честь или доверие?

— Конечно, обратил! Но, может причина в том, что абстрактные понятия трудно иллюстрировать?

— Да, есть и такая вероятность. Но я попробовал вытащить тебя из твоей камеры под честное слово.

— И?..

— Не смог втолковать. Пытался так и эдак.

— Ин-те-рес-но, — протянул Дан.

— Есть еще одна сторона дела. У этого их патриарха или пророка были свои представления о мире. Мир, мол, это окончательная победа над врагами. Что-то вроде того.

— А кто враги? — спросил Дан.

— В том-то и дело! На сегодня это соседняя орда, с которой они уже две жизни — время жизни двух поколений, надо понимать — не могут поделить территорию.

— Пастбища?

— Не совсем. Пастбища истощаются, приходится перебираться с одного на другое, так что бери шире. — Он замолчал, потом сказал: — Давай прервемся, Дан. Тут кто-то ходит. Как бы чего не вышло.

— А что может выйти? Никакому варвару никогда не придет в голову, что возможно переговариваться на расстоянии, — начал Дан и умолк, вспомнив недавний разговор с Бетлоаном. А какой варвар способен вообразить, что возможно ездить без коней или стрелять без стрел? Он не стал продолжать, а только добавил: — Доброй ночи.


Он долго не мог заснуть, думал, но не о Земле и доме, как почти каждый вечер, и не о вечной здешней войне, а о злополучной Генисе и о том, как кочевники, оказывается, обращаются со своими женщинами, думал, сокрушался, ворочался, вздыхал, потом задремал, и ему приснился идиотский сон, он видел Нику, угодившую в лапы здешних варваров и танцевавшую совершенно нагой среди блюд и кувшинов. Он немедленно проснулся и снова ворочался и, соответственно, в итоге продрал глаза далеко не ранним утром, что определил по степени освещенности — окошечко в потолке он держал открытым, через него проникал не только свет, но и свежий воздух, видимо, камера его находилась если не за пределами «шапито», то на самом краю того — продрал глаза и сразу услышал разноголосый шум, коммуникатор Марана был включен. В первые минуты до него доносился только отдаленный разговор неизвестных ему людей на отвлеченные темы — о каотах, какой-то драке, десятке погибших… Нет, не совсем так, постепенно обрывки фраз сложились в более или менее ясную историю: ночью угнали большое стадо каотов, воины настигли похитителей, произошло очередное побоище… от дальнейшего осмысления подробностей его отвлек голос Марана.

— Мне нужен мой товарищ, Бетлоан, — сказал он твердо.

— Зачем? — спросил правитель подозрительно.

— Он может мне помочь.

— Каким образом?

— Он лучше знает местность.

— Почему?

— Потому что я поручил ему изучить ее. Сам я был занят другим делом. Починкой повозки, — добавил он, предвосхищая очередной вопрос Бетлоана.

— Ладно, — сказал тот неохотно.

Наверно, соответствующее распоряжение он отдал знаком, Дан ничего не услышал, но сразу вскочил, чтобы успеть более или менее привести себя в порядок до появления стражников или кого там за ним послали.

Когда он вошел в тронный или, вернее, полифункциональный зал, на сей раз рабочий кабинет (закутков, на которые был разгорожен шатер, на то, чтобы выделить под каждое из необходимых назначений отдельное помещение, явно недоставало), он увидел, что часть шкур в центре снята и сложена стопкой в стороне, и над обнаженным участком земляного пола стоят, склонившись, Бетлоан и Маран. Последний держал длинный толстый прут, указывая им на какое-то место чертежа или рисунка, надо полагать. И, наверно, рисование на земле было принятым у кочевников способом общения или передачи информации, во всяком случае, Бетлоан воспринимал этот метод, как должное.

— А, Дан! — сказал Маран обыденно, словно сидел в библиотеке Разведки за компьютером. — Иди сюда.

Дан подошел и уставился на пол в некотором замешательстве. Рисунок на полу представлял собой карту. Холмы, озеро, большой стан, в котором они на данный момент находились, несколько мелких, небольшие лески, разбросанные по степи.

— Отметь, где второе крупное становище. То, которое в этой части континента, — попросил Маран, протягивая ему свой прут.

Дан не сомневался, что в действительности никакая помощь Марану не нужна, он и сам отлично все помнит, скорее, как некогда на Перицене, он хотел — с каким-то дальним прицелом — доказать аборигенам полезность товарища. Или просто извлечь его из камеры на случай, если предоставится возможность бежать? Неважно. Он молча взял прут и, присмотревшись, нарисовал кружочек там, где находилась ближняя к ним крупная орда.

— И все мелкие, какие помнишь, — добавил Маран.

Дан закрыл глаза, пытаясь мысленно восстановить всю картину территории, которую охватывала карта, потом стал медленно, но уверенно ставить тут и там точки.

— Хотел бы я знать, — сказал скептически Бетлоан, наблюдавший за его работой, — как можно столь точно обозначить то, чего нельзя увидеть глазами. Вот ты говоришь, что такая картина возникает, когда на землю смотришь сверху, с неба. А если нет? Почему я должен верить, что все именно так и есть?

Маран заколебался, потом решился.

— Видишь ли, Бетлоан, — сказал он спокойно, — дело в том, что наша повозка умеет передвигаться не только по земле, но и по небу.

Дан ожидал, что правитель или недоверчиво рассмеется или просто выйдет из себя, но тот после короткого молчания только криво усмехнулся.

— Я все ждал, скажет кто-нибудь из вас об этом или нет.

Маран молчал, и он пояснил:

— Мы видели, как вы… — он использовал незнакомый глагол, должно быть то самое, не упомянутое Паомесом «летать». — Но ни ты, ни твой друг…

— Я боялся, что меня сочтут лжецом, — вмешался Дан. — Или сумасшедшим.

— Почему же? — сказал Бетлоан с иронией. — Какая разница, ездить по земле или по небу? Коли уж найден способ управляться без каотов…

Дан не нашелся, что ответить. Странный человек, ничем его не удивишь, подумал он. Земные варвары наверняка… А что, собственно, земные варвары? Первобытная наивность, невежество — да, но почему они обязательно должны быть основой недоверия? Может, наоборот, они заставляют верить чему угодно? Он промолчал, но Маран спросил с вежливым безразличием:

— И откуда вы знаете о наших повозках? Я понял так, что мы первые странники, добравшиеся к вам из-за гор.

Дан не думал, что правитель ответит, но тот, видно, не относил тему, затронутую Мараном, к секретным.

— Об этом говорится в «Искушении прародителя (или прорицателя, патриарха, с точным термином для перевода Дан никак не мог определиться) Беомина». — Он посмотрел на Дана, потом на Марана. — Вы не знаете о прародителе? Я удивлен. Если вы даже с самого края мира, слава Беомина должна была коснуться вашего слуха.

— Разделяющие нас горы неодолимы не только для пешего или верхового, — сказал Маран, — но даже для повозок, которые умеют ездить без каотов. Только когда придумали повозки, умеющие летать, стало возможно перебраться через них.

— Так ваши повозки придуманы недавно? — спросил Бетлоан.

— Да.

— Это меня радует, — сказал правитель неожиданно. — А то тут у нас многие высказывали сомнения…

— Какие? — спросил Маран.

Бетлоан вместо ответа дважды хлопнул в ладоши. Начальник караула, кажется, постоянно находившийся где-то поблизости, просунул голову в дверь. Бетлоан приказал:

— Пусть сюда придет Паомес. — И когда через несколько минут молчаливого ожидания в зал вошел Паомес, велел ему: — Прочти «Искушение».

— Все?

— Начни, я скажу, когда остановиться.

Паомес минуту постоял, невидяще глядя в пространство, видимо, сосредотачиваясь, потом стал нараспев декламировать:

— К вечеру одного из многих дней своего предпоследнего странствия прародитель Беомин достиг необыкновенного становища у самого подножия малых гор. Ни одного каота не бродило меж шатров, не бегали дети, не горел огонь в очагах, не кипели котлы, и прародитель решил, что стан покинут. Однако, оказавшись между шатрами, он с удивлением увидел, что те возведены из камня, а потом навстречу ему вышли существа, издали похожие на людей, но когда они приблизились, Беомин с ужасом увидел, что на руках у них по три пальца.

Дан вздрогнул и посмотрел на Марана, тот ответил ему предупреждающим взглядом, потом поднял руку и подержал растопыренные пальцы перед глазами.

— Три? — переспросил он с несколько демонстративным (последнее, впрочем, только для знавшего его сдержанность Дана) удивлением.

— Три, — сказал правитель коротко, а Паомес продолжил свое повествование:

— Тогда прародитель понял, что это не люди, а… — следующее слово Дан слышал впервые, по смыслу оно должно было означать нечто вроде духов, — поскольку они не нуждались в пище и питье, да и во сне, потому что никто не способен спать среди положенных друг на друга камней, которые в любое мгновение могут обрушиться на голову. Он испугался и хотел уйти прочь, но духи не дали ему этого сделать, они обступили его и стали нашептывать лживые и льстивые слова. Они обещали Беомину, что если его народ станет жить в дружбе с ними, духи научат его множеству чудесных умений, например, как складывать камни, чтобы те не падали, или как варить мясо без огня. Они говорили, что помогут людям переплыть море, подняться на самые высокие горы, притронуться к звездам. Они показали прародителю повозку, которая ездила без помощи каотов по земле и по небу, луки, которые стреляли без стрел, меч, который разил на расстоянии…

— Достаточно, — уронил правитель, и Паомес перевел дух.

— А чем все кончилось? — полюбопыствовал тем не менее Дан, Паомес вопросительно глянул на Бетлоана, но тот сказал нетерпеливо:

— Это слишком длинная история.

— А если в двух словах? — спросил уже Маран.

Правитель пожевал губами, потом буркнул:

— Паомес… Коротко.

— Беомин вернулся к своему народу, — заговорил тот, оставляя длинные паузы между словами, наверно, обдумывал на ходу, что в это «коротко» вместить. — Он собрал людей и рассказал им о своем путешествии. Он говорил, что духи хотят обмануть их, усыпить своими сказками, отвлечь дарами, отнять у них каотов и заставить умереть голодной смертью, чтобы потом завладеть их пастбищами и шатрами. Он призвал народ к войне с духами. Люди стали воевать с духами и победили.

— Понятно, — сказал Маран.

— Победили, то есть убили духов? Или изгнали? — спросил Дан.

— Убили. Разрушили их стан и уничтожили все, им принадлежавшее.

— Что было глупостью, — заметил Бетлоан. — Убить врага доблесть, но зачем лишать себя военной добычи?

— Беомин считал, что такая добыча опаснее самого врага, — возразил Паомес. — Поддавшись соблазну, люди могли отказаться от того, что имели, а потом…

— Понятно, понятно, — остановил Бетлоан его небрежным жестом. — Я не так глуп, как ты думаешь. — Он заметил, что Паомес смотрит на карту и сказал: — Ты можешь идти. — А когда тот вышел, недовольно бросил: — Мы тратим много времени на пустяки. Что дальше?

— Ты закончил? — спросил Маран Дана, и когда тот кивнул, забрал у него прут и обратился к правителю: — Вот здесь мы с тобой находимся, — он показал на кружочек, обозначавший орду. А вот здесь… Это в стороне восхода, ехать туда на каоте примерно… — он на секунду задумался, потом сказал: — Полутра. Кто там, твои, чужие?

Пока Дан размышлял о сложностях ориентации в этом дурацком мире, где не знали ни часов, ни мер расстояния, Бетлоан, не мигая, смотрел на карту. Вопреки скепсису Дана, он понял, что от него требуется и торжественно объявил:

— И в сторону восхода, и в сторону заката, и в другие стороны на день пути всеми становищами правлю я.

— Понятно. — Маран очертил прутом круг, охватывавший довольно большую зону с десятком обзначенных Даном точек, и пошел дальше. — А на день и ночь?

— По-разному, — отозвался Бетлоан. Он снова хлопнул в ладоши, вызвал пару человек, наверно, военачальников, судя по их осанке и оружию, и все вместе стали уточнять, где свои, где чужие.

Дану это быстро наскучило, тем более, что занимало его совсем другое: кто были несчастные, искавшие дружбы с варварами, глеллы или палевиане? Судя по тому, что они предлагали оружие, то были палевиане, но тогда, выходит, история, изложенная в «Искушении», случилась не так давно? Развалины, над которыми они пролетели перед тем, как совершить посадку у озерка, казались невообразимо древними, древнее египетских пирамид, но, может, это оттого, что ослепленные жаждой разрушения победители буквально сравняли поселение пришельцев с землей? Или обнаруженные ими груды камней и вовсе руины иного города, не имеющего ничего общего с глелльской цивилизацией ни в каком ее варианте, а принадлежавшего какому-то оседлому местному народу, ныне исчезнувшему?

Через какое-то время сделали перерыв на обед или завтрак, для Дана, не успевшего утром поесть, уж точно последнее, меню оказалось довольно обильным, отличаясь от вчерашнего, в основном, отсутствием спиртного. Едоков набралось всего шестеро, Бетлоан с его полководцами, вновь появившийся во время дискуссии Паомес и Маран с Даном, оказавшиеся рядом, был ли то недосмотр тюремщиков, или Бетлоан уже не видел для себя опасности в их общении, но никто как будто не обращал на них внимания, и Дан, улучив момент, когда кочевники о чем-то громко заспорили, шепнул Марану:

— Как тебе понравилось «Искушение»?

— Отвратительные убийцы, — бросил Маран, прикрывшись кувшином, из которого только что отпил.

— Номады?

— Увы! Нет. Мы все. Homo sapiens, которого вообще-то следовало бы именовать homo sanguineus.

— Иногда мне чуть ли не кажется, что ты предпочел бы родиться глеллом, а не человеком, — пошутил Дан.

— Может, и предпочел бы.

— А как же неспособность испытывать оргазм? — спросил Дан лукаво.

Маран сердито глянул на него, но промолчал.


После еды всей компанией вышли на пустырь, где состоялось нечто вроде военного парада или показательных выступлений, а скорее, того и другого вместе. О маршировке, разумеется, местные солдатики понятия не имели никакого, целая рать, на глаз несколько тысяч человек, хлынула густой толпой к «шапито», испуская дикие вопли и потрясая оружием. Знамен не было, до символики тут, видно, не доросли. Покричав, воины расступились, освободив небольшую площадку, на которой пять или шесть пар их из числа тех, кто был вооружен мечом, таких в войске оказалось процентов десять-пятнадцать, начали демонстрировать свое воинское умение. Фехтовали они прескверно, ни о каких приемах не ведали, а попросту колошматили друг друга повернутыми плашмя мечами, и, естественно, несколько человек были тут же расцарапаны до крови, двое даже ранены, что, впрочем, никого не смутило, ни самих пострадавших, ни тем более зрителей. Дан смотрел на них и представлял себе, как такая неловкая, но дикая армия атакует несчастных глеллов, в языке которых нет даже самого слова «война». А может, когда-то оно все же было, как и явление, которое им обозначалось? Если и да, все, связанное с кровопролитием, исчезло из их жизни так давно, что и памяти о нем не осталось… Хотя с памятью на Глелле вообще обстояло неважно… В любом случае, у Дана защемило сердце, когда он вообразил себе жуткую картину разгрома крошечного глелльского поселения ордой не ведающих ни жалости, ни милосердия варваров. Конечно, к глеллам он относился особо, как, впрочем, и остальные члены экспедиции, нежность, которую они питали к этому вымирающему космическому племени, была, наверно, сродни чувству, какое вызывают у детей состарившиеся родители. Состарившиеся, беспомощные, впавшие в детство… Хотя нет, если цивилизация Глеллы и впала в детство, о самих глеллах этого сказать было нельзя. Все они, и старые, и молодые, были вполне дееспособны, разумны, даже по-своему энергичны, вот только детей у них почти не рождалось, непонятно, почему. Как-то во время вечерних дискуссий, которые они, вымотавшись за бесконечный тамошний день до полуобморока, проводили обычно лежа на своих кроватях, Патрик высказал печальную мысль о том, что, видимо, состарившаяся цивилизация, как и индивидуум, теряет способность к воспроизводству. Маран нахмурился, но возражать не стал, и Дан понял, что подобная идея приходила в голову и ему. Впрочем, возражай не возражай, а они в этих вопросах дилетанты, генетический материал, взятый у жителей планеты, они отослали на Землю, и теперь только земные биологи могли вынести окончательный приговор: будет существовать ставший дорогим их сердцу народ, или все их усилия по его спасению окажутся тщетными… Ему стало совсем грустно, а потом он сердито подумал, что, возможно, генетики уже к чему-то пришли, а они с Мараном торчат здесь и ничего не знают, в очередной раз мелькнула мысль о побеге, и опять-таки, поглядев по сторонам, он ее отбросил, уже в первые минуты после выхода на площадь-пустырь он насчитал восемь человек, явно стороживших его, Дана, он даже был слегка польщен подобным вниманием, так вот стражники никуда не делись, стояли поблизости, одни впритык, другие чуть подальше… Он вспомнил, что забыл спросить у Марана про станнер… хотя в такой толпе никакой станнер не подмога… Да и Маран… Теперь он был почти уверен, что тот потребовал его позвать потому лишь, что предпочитал иметь его рядом на случай, если предоставится хоть какая-то возможность бежать, вряд ли ему так уж нравилось общество людей, которых он назвал отвратительными убийцами… Собственно, не совсем их или не только их… Дан хмыкнул. Да ладно, это сгоряча. А на самом деле, убийцы даже не сами их нынешние сотрапезники и собутыльники (а вернее, сокувшинники), а их предки, бог знает, сколько сотен, если не тысяч лет прошло с тех пор… Он вернулся мыслями к «Искушению» и подумал, что, наверно, на Безымянной, так он про себя стал называть новооткрытую планету, высадились все-таки не глеллы, а палевиане, стиль скорее их… Но что из того? Он обнаружил, что даже палевиане, которых он после первой экспедиции на Палевую ненавидел всеми силами своей души, пылко и неотступно, как ненавидят только личных врагов, даже палевиане, заставившие его почувствовать себя трусом и предателем, теперь ему ближе, чем эти тут…

Наконец беспорядочные потасовки на пустыре закончились, и все благородное общество, включая Дана, прошествовало обратно в зал, где был накрыт уже настоящий обед, с выпивкой. Опять бесконечная пьянка и омерзительное обжорство.

На этот раз Паомес присутствовал на пиру с самого начала и не преминул, как и вчера, устроиться рядом с Даном, тот был рад компании, тем более что Марана опять усадили рядом с Бетлоаном. По правую руку. А слева от правителя сидели два воина, лучше прочих проявившие себя в фехтовании, если это можно так назвать. Дан невольно вспомнил Эдуру и королевский прием, на который попал после кулачного боя, выигранного Мараном у наследника Стану Горта. Здесь наследники, надо полагать, подобной ерундой не занимались, да и не было видно никаких наследников, может, дети Бетлоана слишком малы? Но, прикинув возраст правителя, Дан в своем выводе усомнился, выглядел Бетлоан лет на сорок-сорок пять даже с учетом здешних темпов жизни. Он принял у Паомеса кувшин и спросил:

— Давно правит Бетлоан?

Паомес мотнул головой и расставил руки, отмерив некое расстояние. Не слишком большое, но и не самое малое.

— А как у вас передается власть? — поинтересовался Дан, отпив «вина», горьковатого, как и водный настой.

— Как у всех, — сказал Паомес. — На поединке.

— Поединке?

— Тот, кто хочет стать правителем, вызывает того, кто правит, на бой. Сможет выиграть, значит, за него… — Паомес возвел очи горе, и Дан понял, что он имеет в виду высшую силу. Ага, стало быть, бог или боги у них все же есть…

— А если проиграет? — спросил он.

Паомес выразительно провел пальцем по горлу. Сурово, подумал Дан. Но, может, оправданно, а то все, кому не лень, вызывали бы правителя на поединок, пришлось бы ему вместо правления целый день мечом махать.

— А у вас по-другому? — спросил Паомес.

— У нас власть переходит от отца к сыну, — сообщил Дан необдуманно и спохватился, что, возможно, сморозил глупость, неизвестно ведь, как на этот счет высказался Маран, расхождение в столь важном вопросе сулило немалые неприятности… Но нет, скорее, всего, Маран до сих пор эту тему не затрагивал, в противном случае, предупредил бы, а что касается будущего… Дан был совершенно уверен, что Маран, хоть тот и принимал живейшее участие в разговоре правителя с воинами и примостившимся с той стороны «стола» военачальником, не упустит ни слова, услышанного по «кому», в этом отношении Маран был натуральный Наполеон Бонапарт, он мог переговариваться по фону, одновременно составлять рапорт или программировать зонд, а потом еще подойти к занятым болтовней товарищам и вставить реплику, доказывавшую, что он полностью в курсе их беседы…

— К сыну? — удивился Паомес. — К какому сыну?

— Старшему, — сказал Дан.

— Старшему? — Паомес часто-часто замигал, потом хмыкнул. — А если он трус? Или дурак?

Дан заколебался. В своих виртуальных странствиях по средневековой истории он не раз задумывался над схожим вопросом, пытаясь решить для себя, искупают ли выгоды наследственной власти те печальные последствия, когда на престол попадает никуда не годный правитель. К определенным выводам он так и не пришел и теперь храбро заявил:

— Если он трус или дурак, его смещают.

— Кто? — немедленно спросил Паомес, и Дану пришлось на ходу изобретать систему, до которой не додумались за тысячу лет средневековья.

— Собрание высших лиц… Военачальников то есть.

— А если они не придут к согласию?

— Тогда поступают так, как считает правильным большинство, — внедрил Дан в свою систему элемент демократии.

— Но ведь большинству военачальников как раз выгодно, чтобы правителем был трус и дурак, — заметил Паомес. — Чем слабее правитель, тем сильней каждый из них.

Дан прикусил язык и, чтобы выиграть время, крепко приложился к кувшину.

— Один такой законник, как ты, Дан, — услышал он вдруг насмешливую реплику на интере, — способен ввергнуть в междоусобицу целое феодальное общество.

— Что ты сказал? — немедленно спросил Бетлоан, и Маран тут же перешел на язык аборигенов:

— Есть у нас одна пословица, — сообщил он правителю. — Два меча лучше, чем один, не говоря о четырех, но даже пятью пять мечей не спасут дурную голову.

— Как это надо понимать?

— А так, что перед тем, как пускать в ход оружие, надо поставить над воинами умелого полководца, — пояснил Маран, правитель хмыкнул, а Дан не успел разобраться в предмете их беседы, поскольку ему пора было переключаться на Паомеса.

— Ты, конечно, прав, — сообщил он ему, — у этой системы есть недостатки.

— Я в ней ничего, кроме недостатков, не вижу. Если у сильных воинов не будет права на власть, они станут без конца устраивать смуты.

— А что случится, если Бетлоан падет в бою? — возразил Дан. — Тоже смута.

— Почему это? Будут поединки между желающими занять его место, кто победит во всех, тот и станет правителем.

— А если выиграет дурак? — нашел наконец Дан уязвимое место в его построениях. — Для победы на поединке достаточно иметь силу. Но правитель ведь не только воюет, у него есть и другие обязанности.

Паомес пренебрежительно махнул рукой.

— Главное это война. А для другого найдутся советники. — Последнее слово он произнес значительно, даже с затаенной гордостью, убедившей Дана, что он не ошибся в своих предположениях относительно роли Паомеса при Бетлоане.

— А что за советы даешь правителю ты? — спросил он, чтобы сменить тему, но Паомес нахмурился, то ли функции его, как советника, были второстепенными, то ли держались в тайне, во всяком случае, он неопределенно повел рукой и впился зубами в мясо, Дан же на ответе не настаивал, довольный уже и тем, что прекратились дебаты о престолонаследии. Он хотел было попросить Паомеса прочесть продолжение «Искушения», но поостерегся, подумал, что не стоит слишком интересоваться судьбой неизвестных пришельцев, сущность сомнений, на которые намекнул Бетлоан, была ему в общем-то ясна, особенно после того, как Маран столь выразительно пересчитал собственные пальцы, словом, он предоставил Паомесу обгладывать очередную кость, что тот проделывал с неизменным энтузиазмом, не уступавшим рвению прочих едоков, а сам вернулся к мыслям о глеллах. Конечно, вряд ли Беомин общался с ними так кратковременно, как повествовалось в «Искушении», одно только устранение языковых барьеров… Хотя несомненно у глеллов в лучшие их времена была техника машинного перевода, позволявшая расшифровывать язык моментально, так, во всяком случае, предположил Патрик после одной из ночей (ибо подобными вещами он занимался в свободное от прочих, связанных с переездом глеллов забот, время, обычно ночью), проведенных в компьютерном зале Глеллы-города… Да и если б прародитель не был догматиком и человеком поверхностным и пробыл в городке пришельцев подольше, у него был бы случай увидеть, что они и едят, и пьют, и спят… Собственно, вряд ли он сбежал так быстро, чтобы этого не обнаружить, конечно, очагов и котлов у глеллов или палевиан оказаться не могло, но тюбики и бутылки… Просто не в интересах Беомина было их заметить или упоминать о них… Поосторожнее надо с этими кочевниками, вот что! Они сидят с тобой за одним столом и вроде не выказывают враждебности, но черт знает, что они о тебе думают, и как в действительности намерены с тобой поступить. Земные варвары ведь в большинстве своем считали доблестью обман и предательство…

За своими раздумьями он чуть не пропустил момент, когда отодвинулась занавеска, и в зал вошли девушки. Он сразу высмотрел Генису, сегодня та стояла потупившись, никаких умоляющих взоров в его сторону, то ли потеряла надежду, то ли интерес… Неужто?

— Гениса, — позвал он негромко, но она услышала, вздрогнула и подняла голову.

— Послушай, — спросил Дан Паомеса, — а я имею право на… ну могу я выбрать себе женщину?

— Разумеется, — сказал Паомес, насмешливо улыбаясь. — Ты ведь зван на пир. А это такое же угощение, как все прочее.

Угощение! От одного этого слова у него чуть не пропала всякая охота! Но девушка следила за ним взволнованно и тревожно, и Дан встал. Встал и поманил ее к себе, она прямо порхнула к нему и уцепилась за его руку. Однако, что делать дальше, он не знал, уйти так просто, даже в свою камеру, он вряд ли мог. Подумав, он подозвал одного из стражников, как и вчера стоявших вдоль стены, и объявил, что хочет вернуться к себе… объявил, и самому стало смешно, прозвучало так, словно какой-нибудь герцог просит у сюзерена разрешения удалиться в свое поместье. Стражник тем не менее кивнул и ушел за распоряжениями, а Дан хотел пока сесть обратно, но когда попробовал потянуть за собой девушку, та уперлась.

— Нельзя, — пролепетала она, побледнев то ли от страха, то ли от смущенья, — мне… нам нельзя.

Он не стал выяснять, почему, и остался стоять рядом с ней, наблюдая, как рьяно гости разбирают «угощение». Интересно, а что Маран, подумал он, собственно, краем глаза он все время за тем следил, Маран сидел с непроницаемым видом и пил или делал вид, что пьет, во всяком случае, маленький глиняный кувшин был у него в руках, и он то и дело подносил горлышко ко рту. Надеялся ли он, что пронесет и на сей раз? Правитель уже несколько раз бросал на него ироничный взгляд, но молчал, число же жавшихся в середине комнаты друг к другу женщин все убывало, в сущности, на всех присутствующих их хватить никак не могло, поскольку было вдвое меньше, чем участников пира. Может, и пронесет, подумал Дан, но тут увидел женщину, которая вошла в зал и сразу же скинула покрывало с головы и плеч. В первое мгновение, увидев дерзкий взгляд и вызывающую улыбку, он подумал, что наконец удостоился чести лицезреть высокопоставленную особу женского пола, но стоило ей сделать несколько шагов, как он понял, что ошибся. Чтобы разгадать эту женщину, никаких бакнианских навыков не требовалось. Натуральная нимфоманка, наверняка неутомимая в постели и на этой самой постели зацикленная. Она прошла через зал и остановилась перед Бетлоаном, Дан удивился, неужели у правителя могла быть такая подружка, эротоманом он никак не выглядел, но Бетлоан кивнул ей на Марана, она повернулась к тому, и Дан увидел на ее лице изумление. Не ожидала? Предполагала увидеть какого-нибудь изувеченного в боях беззубого дикаря? Маран сидел с равнодушным видом, она уставилась на него, широко открыв глаза, потом стала медленно разматывать свое покрывало, показались округлые плечи, верхняя часть груди… Маран поставил кувшин и окинул ее оценивающим взглядом, внимательно, даже с любопытством. И улыбнулся.

— Ступай ко мне в комнату, — сказал он спокойно. И снова взял кувшин.

Был ли он недоволен, что ему навязали-таки местную красотку? Дан не мог бы в этом поклясться. Скорее во взгляде Марана он уловил тень того самого спортивного интереса, от которого его друг и командир открещивался памятной ночью на Глелле, когда вдруг разоткровенничался и заговорил о любви. Собственно говоря, по большому счету Дан ему верил. Но в то же время по собственному опыту знал, как трудно выносить вынужденное воздержание, ведь даже не помышляя ни об одной женщине, кроме Ники, он всякий раз, когда разлука затягивалась, начинал невольно реагировать чуть ли не на каждую юбку… Конечно, в этом отношении космос — адова работа… не всякий, впрочем, космос, на рудник или научную базу позволялось взять с собой жену, да и в Разведке на орбитальных станциях работало немало женщин, что даже приветствовалось, можно сказать, поощрялось руководством, с естественными инстинктами старались считаться… Дан вспомнил, как шеф привез ему Нику на Периценскую станцию, зная, что на Землю он попадет еще не скоро… Да, но на переднем крае, на котором они с Мараном работали, все было иначе, женщины туда не допускались, считалось, что это опасная зона. Сам Дан ничего особенно опасного в своей работе не находил, то ли привык, то ли просто его понимание опасности не совпадало с таковым большинства землян… В конце концов, когда они с Никой благополучно свалились на Торену, они были сотрудниками научной базы и о Разведке знали только из газет и телепередач, а ведь попали в такое местечко, по сравнению с которым все прочие, где он потом побывал, казались регионами активного отдыха… Конечно, если очень уж придираться… Да, они могли погибнуть на Перицене, но лишь теоретически, действительная опасность им не угрожала, не считать же таковой необходимость лезть на отвесную скалу или спускаться в радиоактивное подземелье, в конце концов, можно было и не идти, удрать или даже просто уклониться, правда, в подобном случае они вряд ли выполнили б задачу, ради которой отправились в трудный поход, но целы бы остались, а всякие там людоеды и вовсе ерунда, чисто гипотетическая возможность. На Палевой… Он вспомнил инфразвуковой удар и оставшийся без управления флайер, пустяки в общем… На Эдуре им просто везло, вначале, а потом… ах, чушь, обошлось, даже испугаться не успели… Да и жизни их, в сущности, ничего не угрожало, у них ведь были станнеры, и от неумелых эдурских стражников они отбились бы всегда, другой вопрос, что это обернулось бы провалом, полным и абсолютным, неслыханным позором, после такого скандала остается только уволиться и спрятаться от людей на какой-нибудь дальней космической базе. В Бакнии… Ну да, мимолетный риск в их деле присутствовал, не без этого, единственным стопроцентно безопасным местом была Глелла… и именно там они могли в самом деле погибнуть, не парадоксально ли? Погибнуть, умереть от жажды вместе с обитателями планеты, и умерли бы, если бы Санта не наткнулся на воду, астролет ведь опоздал-таки, выпала та маловероятная ситуация, когда шефа на Земле не оказалось, а директор ВОКИ не решился действовать немедленно, без всех тех согласований и обсуждений, к которым привык… Но все равно, подобные, с позволенья сказать, опасности могли напугать только неженок-землян. Хотя то, что женщин держали от этой работы подальше, было правильно, он, в частности, вовсе не мечтал, чтобы Ника сопровождала его хоть в какой-то из экспедиций, в которые его посылали… Вот она и оставалась вдали, на Земле. Она, любая другая. Само собой и Наи, и что бы там не говорил Маран и как бы героически не пытался хранить ей верность, ему это должно было даваться еще тяжелее, чем Дану, ему и прочим бакнам, привыкшим к совершенно иному уровню сексуального общения, ведь в Бакнии воздержание не только не практиковалось, но и не считалось добродетелью, наоборот… Конечно, не все экспедиции одинаковы, вернее, не все планеты, на которые посылаются экспедиции, а еще точнее, женщины этих планет, если homo sapiens несовместим в сексуальном отношении с глеллами или палевианами, то на Эдуре или Перицене ситуация складывалась совершенно иная, особенно, на Эдуре, где женщины доступнее, чем где бы то ни было… И где именно по этой причине только везение спасло их от разоблачения, причем не в качестве пришельцев, а людей с реверсией, опасных, как там считалось, для общества. На Перицене же… Сам он в Лахе не был, но постоянные панегирики Патрика в адрес лахинских женщин вдохновляли… однако не его, Дана. Никогда и никому, за исключением тех, кто и так все знал, то есть Поэта и Марана, он не признался бы в своем бакнианском опыте, но был уверен, что бакнианки… Черт возьми! Он опять вспомнил Нилу, и что-то в душе заныло, как больной зуб. Удивительно! Как можно сочетать несочетаемое? На Земле бакнианские нравы казались просто развратом, но насколько этот разврат был целомудреннее земных отношений… Каждый раз, когда он замечал, что Маран брезгливо кривит рот при виде парочек, занимающихся любовью на улице или в иных общественных местах, он не знал, смеяться ему или плакать, ведь он помнил те два месяца в Дернии, когда тот каждую ночь уводил к себе в комнату новую подружку и даже не считал нужным запоминать имена… И точно так же прошлое любой бакнианской женщины включало в себя близость с десятками, если не сотнями мужчин, и при этом ни намека на легкодоступность… Может, это потому, что они сами выбирали себе партнеров?

Между тем появились стражники, и он пошел с ними в камеру, держа за руку потупившуюся Генису.


В каморке было полумрак, факелы еще не горели, а солнце, кажется, успело сесть, и в глаза Дану сразу бросились белевшие на темном блюде куски мяса, ему принесли поесть, хотя он уже отобедал, наверно, довольствием узников (если тут имелись и другие таковые) и пирами у правителя ведали разные службы. Движимый внезапным импульсом он предложил еду Генисе и был не слишком удивлен, когда та торопливо сползла на пол и схватила с блюда солидный кусок. Да их действительно морят голодом, подумал он потрясенно, или, по крайней мере, кормят более чем скудно.

Она съела мясо в мгновение ока, запила настоянной на растениях водой из кувшина и робко поглядела на него снизу вверх.

— Возьми еще, — сказал он, она покачала было головой, но тут же, не в силах устоять перед соблазном, потянулась ко второму куску. Дан отвернулся, чтобы ее не смущать, и за неимением других занятий попробовал зажечь факелы с помощью огнива и трута, оставленных ему вчера стражниками. Дело оказалось многотрудным, и когда он, сполоснув перепачканные сажей руки, сел напротив Генисы, та обгладывала уже последнюю косточку.

— Ты добрый, — сказала она тихо. — Добрый. И… Ты другой. Вы оба другие. Красивые и сильные. И… — Она положила то, что осталось от кости, на блюдо, аккуратно отставила его в сторону и добавила: — Твоему другу не повезло. Каси…

— Каси? — переспросил Дан, но понял, что речь о девушке, которую Бетлоан подсунул Марану.

— Каси. Она… — Гениса покрутила пальцем у виска, немало позабавив Дана этим столь знакомым жестом. — Она готова лежать с мужчинами день и ночь. И никогда не бывает довольна. Конечно, — она улыбнулась застенчиво и вместе с тем чуть лукаво, — если он такой же, как ты…

— Как я?

— Когда они спросили, хороший ли ты мужчина, я ответила им: лучшего в степи не найти.

Дан смущенно хмыкнул, но тут же спохватился.

— Они спросили? Кто они?

— Те, кто имеет право спрашивать. Лачира и Годиан.

— Они спрашивают вас о таких вещах?

— Они должны. Как еще узнать, настоящий мужчина или нет.

— А если мужчина не настоящий? — спросил Дан с любопытством.

— Тогда ему не дадут взять в свой шатер настоящую женщину.

— А это еще что такое? — удивился Дан и увидел, как глаза девушки наполнились слезами, потом два достаточно многоводных ручейка потекли по ее худым щекам, и она стала тихонько всхлипывать. Он сознавал, что надо бы прекратить дискуссию и попробовать утешить ее единственным доступным методом, но в тоже время понимал, что напал на нечто основополагающее, потому стал осторожными вопросами выведывать причину ее слез и потихоньку добрался до сути дела. Настоящими считались, как, впрочем, и следовало ожидать, те мужчины и женщины, которые могли иметь детей (о мужском бесплодии, как таковом, кочевники, естественно, не подозревали, подменяя это понятие вульгарной импотенцией). «Настоящему» мужчине доставалась жена — если у них существовал институт брака, в подобных подробностях Дан разбираться не стал — которая рожала детей и вела хозяйство, а «ненастоящему»?.. Ответ на этот вопрос, казалось, лежавший на поверхности, был не тем, какого ожидал Дан, ибо «ненастоящий» соответствующую женщину в жены не получал, впрочем, подумав, Дан нашел это логичным, зачем импотенту женщина, даже бесплодная, нет, «ненастоящие» оставались холостяками и в некотором роде были париями, а бесплодные женщины?.. Он догадался прежде, чем выудил у запинавшейся от смущения Генисы разъяснение, конечно, их предназначали для развлечений, иными словами, превращали в девиц легкого поведения. Да, но ведь сначала надо было убедиться в том, что они не могут иметь детей? Разумеется. Ответ оказался чрезвычайно простым, но породил в голове Дана полный сумбур, ибо у него уже возникли естественные ассоциации, он припомнил некоторые варианты брачных отношений, существовавшие когда-то на Земле, однако ничего подобного… На Земле тоже имели место быть системы, нацеленные на воспроизводство, но здешняя превосходила всякое воображение, ибо пригодность к этому воспроизводству, иными словами, способность к деторождению определялась весьма оригинальным образом: созревшая девушка определялась в уже знакомый ему отряд женщин легкого поведения, и только забеременев и доказав тем самым соответствие своему предназначению, она могла стать чьей-нибудь женой (если, напомнил он себе, тут существует институт брака). Чьей? Это решали те, «кто имел право решать», какие-нибудь очередные Лачира и Годиан. Последнее его изумило меньше, он отлично помнил, что и на Земле, в разные времена и у разных народов, нередко пренебрегали такими пустяками, как любовь или элементарное влечение, браки заключались по соглашению между родителями или семьями (откуда до Лачиры с Годианом было не так уж и далеко), но об игнорировании мужского чувства собственности он никогда не слышал, девственность считалась необходимым атрибутом женщины практически при любом земном варианте брачных отношений, так продолжалось фактически до последних полутора-двух веков. Может, у язычников или в первобытном обществе и нет, этого он не знал, но позже… Он подумал, каким смехотворным должен был показаться Паомесу его вариант передачи власти. Наследование старшим сыном — вот уж действительно анекдотец! При такой постановке дел, когда никому не ведомо, кто этому старшему сыну отец…

Окрыленный добычей новых сведений и к тому же вдохновленный комплиментами Генисы, Дан действительно выдал «полную программу», как выразился Маран, впрочем, в данном случае, это особых усилий или навыков не требовало, ублажить собственную жену было делом куда более трудоемким, а бедной маленькой варварке любая ласка казалась подарком судьбы, и однако он пустил в ход чуть ли не все приемы, которыми к настоящему моменту овладел, тем более, что торопился поговорить с Мараном, ему хотелось обсудить то, что он узнал от Генисы.

Убедившись, что девушка уснула, он нажал на «ком» в надежде, что Маран ответит. Если, конечно, не занят выше головы. Ну а вдруг спит, сообразил он, но было уже поздно. Однако Маран не спал и не был занят ничем иным, он отозвался сразу и тоном самым что ни на есть будничным, Дан невольно вспомнил, в каком настроении тот был после вынужденного приключения на Эдуре… нет, видимо, он все-таки решил освободить себя от опрометчиво данного себе же слова… по крайней мере, на время экспедиций… ну и правильно, надо так надо… он смутился, вспомнив, как был возмущен, когда Патрик сказал эту же фразу и по тому же поводу…

— Не спишь? — спросил Маран.

— Не спится, — сказал Дан. — Хочу тебе кое-что рассказать.

— А девушка?

— Видит сны. Надеюсь, приятные. А твоя?

— Тоже.

— На сколько часов даешь гарантию? — пошутил Дан, вспомнив Эдуру и невозмутимого Мита с его точными сроками, но Маран ответил вполне серьезно:

— До утра. Выкладывай.

Дан пересказал ему свой разговор с Генисой, Маран слушал, не перебивая, и только когда Дан завершил свое повествование эмоциональной тирадой о несчастном положении «ненастоящих» женщин, вдруг возразил:

— Не все столь однозначно.

— В каком смысле?

— Есть и другие мнения на этот счет.

— Ты имеешь в виду?..

— Мою даму.

— Так ты с ней обсуждал эту проблему?

— Видишь ли, она личность куда более сумбурная, к тому же… — Маран замялся, и Дан пришел ему на помощь:

— У нее другие интересы?

— Скажем так. Но она все же кинула пару фраз, смысл которых я полностью понимаю только теперь, в свете того, что ты мне поведал.

— И что именно она сказала? — полюбопытствовал Дан.

— Ей не понравилась моя реакция на ее поведение. Она изобразила тут…

— Небольшой стриптиз?

— Что-то вроде того. У нее был довольно жалкий вид, и я… Словом, она заявила, весьма, должен заметить, вызывающе: не смей смотреть на меня сочувственно, если хочешь знать, я только рада, что Самисис обошла меня своей благосклонностью. И, вообрази себе, задрала голову вверх и высунула язык… Не знаю, в курсе ли ты, но тут этот простенький жест считается крайне неприличным. Колоссальная особа! Можешь представить себе земного язычника, показывающего кукиш Зевсу?

Он рассмеялся, и Дан понял, что вся эта история его, в основном, забавляет. Вот как?

— Так Самисис это богиня? — спросил он.

— По всей видимости. Богиня плодовитости, я думаю.

— Плодородия, ты хочешь сказать?

— Нет, не хочу. Какое плодородие там, где нет земледелия? — Он сделал паузу, потом добавил: — Это уже два. На обеде я слышал об еще одном боге.

— Каком?

— Войны, разумеется. У него звучное имя — Руаран.

— Паомес тоже намекнул мне на высшую силу. Но никого не назвал. Судя по смыслу, и он имел в виду бога войны. Значит, религия у них есть. Собственно, этого следовало ожидать, в подобную эпоху без веры обойтись сложно.

— Без веры вообще обойтись сложно, — заметил Маран задумчиво. — Даже в наше с тобой время. Большинство человеческих существ до сих пор предпочитает, чтобы их так или иначе вели по жизни. Людей нашего склада, таких, кто не хочет быть безвольной марионеткой в чьих-то руках, куда меньше.

— Ну этого никто не хочет!

— В таком выражении может и нет. Но суть дела ведь именно такова: бог — кукловод, а ты — марионетка в его руках.

— Это в более древних религиях. Потому, наверно, они и эволюционируют. В сторону более человечных.

— Человечных религий, Дан, не бывает по определению. Любая религия ставит человека в подчиненное, зависимое положение, а следовательно, унижает его. И если ты не хочешь, чтобы кто-либо был выше тебя, ты просто отбрасываешь всякую религиозную идею.

— Чтобы кто-либо?.. Больно ты гордый, — засмеялся Дан. — Ладно, а что еще она сказала?

— Ничего особенного. Отпустила несколько критических замечаний в адрес местного сильного пола. Ну это меня не удивило, я так и думал, что вряд ли здешние парни в смысле определенных достоинств превосходят среднего представителя мужской половины рода человеческого.

Дан уловил в его тоне оттенок презрения и не преминул его кольнуть.

— Тебе, конечно, хорошо, — заметил он с легкой иронией, — поглядывать на этих средних представителей с высоты бакнианской исключительности.

— Если б это был божий дар, — сказал Маран сухо, — твоя ирония была бы к месту. Но ты сам теперь отлично знаешь, что это неустанный труд.

Что правда, то правда! Теперь Дан это знал. Кевзэ действительно предполагало постоянный труд, как, впрочем, и любая другая система физической тренировки. Никто не в состоянии готовиться к состязаниям впрок, мышечная работа не может прекратиться никогда. То есть, может, конечно, но одерживать победы тогда станут другие. Кевзэ, естественно, не спорт, но тренировать мышцы все равно надо каждый день. И чем было вызвано презрение в голосе Марана, Дан тоже знал. Первый репортаж о кевзэ появился в прессе еще перед их отлетом на Эдуру, но вернувшись оттуда через полгода, Дан вовсе не увидел очередей из желающих заниматься системой, создающей сексуальных суперменов, как идиоты-журналисты расписали кевзэ в газетах, ажиотаж — да, тот был, но охоты работать над собой… что вы! Собственно, он всегда знал, что земляне ленивы… Он вспомнил, как говорил об этом Нике еще в астролете, по дороге с Торены, именно тогда ведь они про кевзэ и узнали, и Ника воодушевилась, стала взахлеб строить планы о решении с его помощью соответствующих земных проблем, он же был настроен скептически, он лучше знал земных мужчин… не то чтобы видел насквозь, не такой он умный, но после знакомства с бакнами, да и прочими уроженцами иных планет, он научился смотреть на землян со стороны. Вначале земной патриотизм, как он его понимал или ощущал, мешал ему оценивать людей и вещи объективно, но постепенно… не в малой степени, благодаря, конечно, и влиянию Марана, Марану ложный патриотизм был чужд, он никогда не поставил бы над другими ни свой народ, ни свою планету, ни даже свою расу. Сам Дан стал приходить к этому только теперь, еще год с небольшим назад, на Эдуре, когда Маран стал вдруг говорить о землянах без почтения, его это, помнится, задело, но сейчас, после Глеллы… Конечно, и возраст, пришла пора зрелости, а значит, и критического отношения к жизни и людям, никогда он с такой ясностью не видел человеческих и общественных пороков… Да, земляне ленивы, а что касается этой стороны жизни, они были ленивы всегда, ленивы и эгоистичны. Если б еще не существовало всяких таблеток. Правда, толк от них сомнительный, а последствия удручающие, но кто думает о подобных вещах, когда есть повод увильнуть от лишних затрат энергии. Не времени, потому что убиение его — главная на сегодня земная проблема. И для этого все средства хороши. Опять-таки кроме труда.

— Ладно, Маран, — сказал он бодро. — Твою критику я принимаю.

— Какую критику? — удивился тот.

— Невысказанную. Конечно, земляне — бездельники. Но черт с ними! Давай спать.

— Давай, — согласился Маран и добавил: — Связь я пока отключу. Но если что-то надумаешь, вызывай в любой момент. Да, кстати, я буду вытаскивать тебя поближе к себе всякий раз, когда смогу. Вдруг подвернется шанс удрать. Ну все, спокойной ночи.


Когда Дан проснулся, Гениса все еще спала. Сжавшись в комочек под теплой шкурой с длинным серебристым мехом, она ровно дышала и иногда слабо улыбалась. Господи, до чего ему было жалко это злосчастное, забитое существо! Как голодный бездомный котенок… Он осторожно выполз из-под шкур, и, чтобы не разбудить ее, старался ступать полегче и поменьше шуметь.

«Ком» молчал, он не стал вызывать Марана, никакой спешки в этом не видя, ждал, пока тот объявится сам. Но принесли завтрак, он поел — никак не мог решить, поднять Генису и покормить или лучше не трогать, наконец отложил ее долю и быстро умял остальное, а от Марана все не было ни слуху, ни духу, а потом вместо него явился взбудораженный Паомес, даже не явился, а ворвался.

— Пойдем, — начал он с порога, — Маран сказал, чтобы я поговорил с тобой… — Он наткнулся взглядом на спящую девушку и замер, потом увидел, что разбуженная его шумным вторжением, та открыла глаза, и буркнул:

— Одевайся и уходи.

Девушка, стыдливо прикрываясь шкурой, нашарила валявшийся на полу балахон, торопливо натянула его и вскочила. Она хотела уже выскользнуть из комнаты, но Дан удержал ее за руку.

— Съешь это, — сказал он, кивая на оставленный ей завтрак.

Гениса испуганно взглянула на Паомеса, тот покосился неодобрительно на блюдо с мясом, посмотрел на Дана, на девушку, потом махнул рукой и перестал обращать на нее внимание.

— Пошли, — повторил он, поворачиваясь к Дану.

Быстро миновав десяток пустых коридорчиков и закутков, Паомес отдернул очередную занавеску и вошел в довольно просторное помещение, похоже, кухню. Не совсем, очага видно не было, наверно, мясо для правителя, его семьи и гостей варили за пределами шатра, на открытом воздухе, но подготовительные работы велись несомненно тут, несколько женщин трудилось в поте лица, склонившись над котлами и горшками, одна разделывала на каменной плите мясо, часть туши какого-то животного, скорее всего, каота, другая быстро-быстро перемешивала молоко, очевидно с добавлением закваски, жидкость густела на глазах, третья обрывала листья со срезанных целиком маленьких душистых кустиков, по пряному запаху Дан узнал растение, на котором настаивали питьевую воду.

— Сюда! — Паомес подошел к большому плоскому камню, на котором еще одна женщина месила тесто. По краю камня были выложены цепочкой те самые крошечные лепешки, еще сырые.

— Вот это, — Паомес ткнул пальцем в лепешку, — мы очень любим. Они вкусные, сам знаешь.

Дан кивнул.

— Их делают из баобы. — Паомес прошел дальше к объемистой глиняной посудине без горлышка, с прямыми высокими стенками, больше похожей на кастрюлю без ручек, чем на горшок. Дан заглянул вслед за ним в сосуд и увидел на дне несколько горстей белых полупрозрачных зерен. Паомес вынул немного и показал на ладони Дану: зерна напоминали рис, только были совершенно круглые.

— А вот сама баоба, — Паомес взял одно растение из лежавшей рядом кучки и подал Дану.

Это был не колос, скорее, метелка, ничего особенного, среди земных злаков тоже водились метельчатые виды, кажется, тот же рис.

Добывали зерна способом весьма оригинальным, очередная женщина колотила пучком баобы по стенкам сосуда, изнутри, разумеется, зерна, наверно, не очень плотно сидевшие в своих гнездах, осыпались на дно, затем выбивальщица (как еще ее назвать) проверяла метелки одну за другой, если обнаруживала застрявшие зернышки, выковыривала их пальцем, и, только очистив пучок полностью, бросала его на пол и брала новый из лежавшей рядом с горшком небольшой груды. Завершала цикл работница, растиравшая зерна в огромной уродливой каменной ступке.

— Маран сказал, что можно иметь баобы намного больше. И что ты мне объяснишь, как.

— А где он сам? — ушел от ответа Дан.

— Уехал с Бетлоаном.

— Куда?

— Это не наше дело, — буркнул Паомес раздраженно. — Я хочу знать, как добыть больше баобы. Он сказал, что ее можно вырастить. Объясни, как.

Подкинул-таки идею, подумал Дан. Ох уж этот Маран! Конечно, он никогда и ни от кого не скрывал своего отношения к принципу невмешательства, но правил игры тем не менее не нарушал, «живешь в Риме, блюди римские законы», это он понимал и придерживался как параграфов Кодекса, так и неписанных, но принятых норм. А тут… Самому Дану, между прочим, принцип невмешательства тоже не нравился, но что из того? Правда… Существовал и другой принцип, и в данном случае был применим скорее он. Принцип катастрофы, появившийся в правовом поле, охватываемом Космическим кодексом, не без его, Дана, хоть и пассивного, но участия, благодаря компьютеру, который выкинул его с Никой на Торену без инструментов, без оружия, без необходимых навыков, спасибо, что в одежде, а не голыми, выкинул и развалился на куски, оставив их на произвол судьбы и создав тем самым прецедент. Прецедент, ибо они оказались в ситуации, из которой выбраться без посторонней помощи было абсолютно невозможно. Прежде ничего подобного не случалось, неудивительно, ведь Торена была третьей населенной планетой, ставшей известной землянам, и даже вторую открыли всего лишь за несколько месяцев до того, как они с Никой сели в злополучный астролет малой дальности, обломки которого были захоронены на поляне в бакнианском лесу, не сразу, а с некоторым опозданием, но как иначе потерпевших крушение людей сумели бы найти?.. Ну нашли бы, наверно, и без обломков, но так было надежнее, пусть они и могли выдать торенцам… собственно, и выдали, не первому встречному, разумеется, но… Конечно, людей с таким уровнем интеллекта, как у Марана, немного, однако… Собственно, все это несущественно, Земной кодекс декларировал право человека на жизнь, как важнейшее, первейшее и основополагающее, и если для спасения этой самой драгоценной жизни надо было вступить в контакт с аборигенами, да даже нарушить принцип невмешательства, ради бога. Правда, тут существовали свои нюансы, есть ведь в земном кодексе понятия о допустимой самообороне или ее превышении… Дан отнюдь не был уверен, что внедрение земледелия на этой не имевшей даже названия планете так уж необходимо для спасения их жизней, но делать было нечего, и он стал припоминать все, что о примитивных методах возделывания земли читал. Увы, особыми познаниями в области агрономии он похвастать никак не мог.

— Если эти зерна, — объяснил он Паомесу, — посадить в землю, через некоторое время из каждого вырастет новая баоба. Вначале землю надо разрыхлить. — Он попробовал сообразить, как сделать плуг, но понял, что это выше его разумения, конечно, когда-то он видел старинные орудия пахоты на рисунке, но давно, да и смотрел невнимательно, кто мог тогда думать… Мотыга! Он ухватился за спасительную мысль, как приблизительно выглядела мотыга, он помнил. — Выйдем наружу, — предложил он Паомесу. — Я тебе покажу, что и как.

Паомес замялся, но потом кивнул (не забыв, конечно, о стражниках). Они отошли от «шапито» поближе к границе «особой зоны», туда, где между шатрами сохранилась незатоптанная земля, Дан одолжил у одного стражника копье, у другого нож, потом подозвал к забору глазевшего на странную компанию скотовода, попросил у него аркан, привязал нож перпендикулярно к копью и попробовал взрезать получившейся штуковиной землю. Это оказалось делом нелегким, нож соскальзывал, копье виляло, но ему все-таки удалось разрыхлить крошечный участок.

— Здесь надо разбросать немного зерен, — пояснил он. — Потом… — Что-то следовало сделать еще. Что? Он напряг память, и на поверхность вдруг выскочил отрывок из недавно читанной книги про… древний Вавилон. Вавилоняне бороновали поля с помощью… Ага! — Потом надо сделать так, чтобы зерна покрылись землей, — продолжил он. — Берется кусок доски, по краю вырезаются зубья… Я тебе покажу. Ну и… Можно поливать водой. Если не будет дождей. Нельзя топтать.

— И когда же баоба вырастет? — спросил Паомес.

Это был опасный вопрос, приезжему из страны земледельцев следовало знать ответ на него.

— Это зависит от земли, — ответил Дан неопределенно. — От дождей. От самой баобы. Наша отличается от вашей. От времени года. Обычно сеют весной, а вырастает баоба летом. Осенью ее можно собирать.

Паомес озадаченно вытаращил глаза.

— Весной мы здесь, а осенью далеко.

— А почему? — спросил Дан.

— Потому что летом каоты съедят здесь всю траву. Осенью нам надо быть там, где растет другая трава. Много травы, ведь часть надо срезать и засушить, зимой трава не растет.

— Если вы будете выращивать много баобы, часть вы сможете давать в пищу каотам, — сказал Дан.

Паомес не ответил, размышлял как будто. Но следующая его реплика застала Дана врасплох.

— Мне кажется, — сказал он, — что ты не очень хорошо умеешь копать землю и сажать зерна.

Дан откашлялся и принял оскорбленный вид.

— Я воин, — бросил он негодующе. — Я землю сам не копаю. Я… я не последний человек там, у себя. У меня есть… — он не знал, держат ли тут слуг, наверно, не были же все эти женщины на кухне женами правителя… — есть люди, которые делают для меня такую работу.

Паомес вдруг подобрел.

— Понимаю, — сказал он. И взял из рук Дана импровизированную мотыгу.

— Такое орудие можно сделать специально, — объяснил Дан. — Вы ведь умеете делать ножи и мечи (стопроцентно он уверен не был, но предположил, что так, и Паомес поддержал его позицию кивком головы). Вместо ножа нужна железка с немножко изогнутым концом, а прикрепить ее надо просто к длинной палке. Тогда копать будет удобнее.

Паомес снова кивнул, взял мотыгу наперевес и одобрительно положил руку Дану на плечо, тот подумал было, что с принципом невмешательства все, кажется, ясно, но Паомес сказал:

— Не знаю, пригодится ли ваш способ добывать баобу нам. Мы не привыкли сидеть на одном месте. Нужны новые пастбища, к тому же одни соседи нападают на нас и заставляют отходить, других отгоняем мы, приходится быть в движении. Что поделать, так жили наши предки и так живем мы.

Философ, подумал Дан, хорошо еще не говорит афоризмами типа: жизнь это вечное движение…

— Но я рад, что узнал столько новых вещей, — продолжил Паомес. — Ты спрашивал меня вчера, какие советы я даю правителю. Мой долг — узнавать новое и, если оно полезно, советовать им пользоваться. — Он сделал паузу, потом сказал с хитрой улыбкой: — Духи баобу не выращивали. Прародитель Беомин не упоминал, чтобы они рыхлили землю. И еще: когда Прародитель попросил женщину на ночь, духи ему отказали. И объяснили, что их женщины нам не годятся, так же, как наши женщины не подходят им. — Он значительно посмотрел на Дана и подтолкнул его к «шапито». — Пойдем.

Вот оно что, думал Дан, шагая рядом с Паомесом ко «дворцу». А он все ломал голову, пытаясь понять, что кочевникам в том, настоящие они с Мараном мужчины или нет. Теперь ясно, почему им с таким упорством подсовывали женщин…

Оставшись в своей камере один, он сразу нажал на «ком», и Маран отозвался тихо, но разборчиво.

— Доброе утро. Проснулся?

— Давно, — ответил Дан обиженно. — Ты где?

— Осматриваю местность, — ответил Маран неопределенно.

— Местность?

— Владения Бетлоана.

— Понятно, — сказал Дан, хотя ничего особенно понятного в странном рейде Марана не было. — А знаешь, что мне пять минут назад поведал мой приятель Паомес?

— Так он к тебе приходил?

— Еще бы! Прибегал.

— И как?

— Я ему объяснил, что мог и насколько мог. Кстати, Маран, тебе не кажется, что ты немного перебарщиваешь?

— Нет, не кажется. Ладно, что он от тебя узнал, я догадываюсь. А что ты от него?

Дан пересказал ему последние слова Паомеса.

— Надеюсь, теперь они уверились в том, что мы не духи.

— Надейся, — отозвался Маран.

— А ты думаешь, еще не все?

— Трудно сказать. На теории «духов» держится все шаткое здание здешней цивилизации. Или, если называть вещи своими именами, антицивилизации. Можешь ли ты угадать, кто ввел в обиход культ Самисис, это действительно богиня плодовитости, я не ошибся.

— Кто же?

— Прародитель Беомин. Поразительно, сколько вреда может нанести обществу один-единственный человек. Особенно, если у него хорошо подвешен язык. Да, забыл! Еще одна деталь их брачных отношений. Правда, это относится только к индивидуальном браку.

— Какому-какому?

— У них существует и коллективный брак. Два или три брата, не желающие делить родительское имущество, берут несколько общих жен… муж, жена, это я условно, как понимаешь. Но я говорил об индивидуальном. Так вот, если муж отправился в дальний поход, что иногда случается, или просто погиб, а жена уже оправилась после очередных родов и кормления, ей полагается забеременеть от кого-то другого.

— Кого?

— Это, как предпишут…

— Лачира и Годиан?

— Примерно.

— Дьявол! — только и вымолвил потрясенный Дан.

— Дьявол тут не при чем. Беомин.

— Фабрика, — сказал Дан. — Конвейер.

— Который не должен простаивать. Да.

— Но…

— Как я понимаю, палевиане пытались защищаться…

— Станнерами?

— У них есть еще инфразвук, — напомнил Маран.

— Ты полагаешь?..

— По описанию похоже. Насылался ужас, нападающие кидались бежать без оглядки.

— Да, похоже.

— Правда, в итоге получилось еще хуже. За пришельцами закрепилась репутация нечеловеческих существ. В конце концов здешние взяли числом. Наверно, у палевиан не было такого количества генераторов, чтобы создать сплошную инфразвуковую оборону, когда полчища дикарей хлынули со всех сторон, часть прорвалась и смяла защитников. Можешь вообразить, что там творилось?

— Могу, — сказал Дан после короткого молчания. — И остальное, в общем, тоже. Молва об ужасе, который наводили пришельцы, должна была пережить их не на одно поколение. Так?

— Так.

— Ну и, поскольку одолеть их оказалось возможным только за счет количественного перевеса, возникло стремление обеспечить такой перевес на… Надолго.

— На веки вечные. В представлении дикарей существуют только «сейчас» и «всегда».

— Нда.

— В итоге получился порочный круг, — заметил Маран. — Пришельцев больше нет, но есть постоянный излишек населения, от которого надо избавляться. А то получится как с кроликами, которые некогда чуть не съели всю Австралию, если я правильно помню.

— Кроликов перестреляли. А что с этими делать? — спросил Дан.

— Так они схожий метод и применяют. А куда им деваться? Я так понимаю, что нынешний уровень населенности континента близок к предельному. Учитывая их образ жизни, естественно. Скотоводство, стада, пастбища.

Он замолчал.

— А откуда ты узнал? Я имею в виду, что там, в городе палевиан, происходило? — спросил Дан.

— Беседовал с Бетлоаном.

— Понятно, — сказал Дан еще раз. — Когда вернешься?

— Посмотрим.

Он снова умолк и хотя связь не отключил, ничего интересного Дан не слышал, только отдаленные голоса и цокот копыт. Тогда он уселся в позу лотоса, закрыл глаза и стал перебирать в памяти слова местного языка, дополняя их новыми, опознанными и усвоенными во время последних разговоров.


Обед ему принесли в камеру, из чего он заключил, что Маран с Бетлоаном еще не вернулись. Он съел в одиночестве свою порцию, растянулся на мехах и принялся размышлять над тем, как можно изменить систему отношений в самой деликатной и основополагающей сфере, межполовой. Подобные отношения и так обычно сверхустойчивы, а если еще эта система вмонтирована в общую доктрину… «Надо быть готовыми дать отпор завоевателям, которые в любой момент могут посягнуть на нашу землю…» Или: «Нам необходимо жизненное пространство…» Или: «Мы должны нести миру известную только нам истину…» Ну и тому подобное, а следствие: «Нам нужны солдаты»… Рушить доктрины дело многотрудное и неблагодарное, нередко невозможное, ждать, пока они рухнут сами… Это надежнее, но на ожидание неизбежно уйдут жизни поколений…

Маран подал голос только вечером, когда в камере царил полный мрак, зажигать факелы Дану было лень, да и думалось в темноте лучше, к тому же он обнаружил, что тезис Марана насчет горизонтального положения вполне себя оправдывает, и не хотел вставать, чтобы не нарушить оптимизированный по рецепту, как говорил Поэт, «главного выдумщика» процесс мышления.

Шепотом и полутелеграфным стилем Маран сказал:

— Мы вернемся только завтра, Дан. Говорить не смогу, придется ночевать в общей спальне, шатров не хватает. Связь оставлю, хотя слушать нечего, одно бессодержательное бахвальство. Надоест, отключись. Думаю, ничего непредвиденного не случится.

С последним Дан был согласен. Вряд ли кому-то могло взбрести в голову покуситься в отсутствие Бетлоана на его жизнь, да и если б взбрело, Дан, хоть и терпеть не мог вставать рано, спал тем не менее чутко, и открыть, лязгая засовом, дверь так, чтобы он не проснулся, никто не сумел бы. Он меланхолично подумал, что ситуация Марана в корне другая, в общей спальне, как он выразился, воткнуть спящему нож в спину ничего не стоит, но делать было нечего, следовало покориться судьбе, да и смысла в подобном убийстве он не видел, так что отключил связь и уснул.

Утром, открыв глаза, сразу нажал на «ком», услышал шум грубых голосов, довольно громкий, но по духу мирный, Марана, правда, в хоре не было, и он спросил:

— Ты жив-здоров?

Маран не ответил, но вместо того стал насвистывать мотив какой-то известной арии, и Дан успокоился.

Он думал, что предстоит пробездельничать весь день, однако почти сразу после завтрака явился Паомес, уселся напротив Дана и потребовал, чтобы он рассказал во всех подробностях про свой народ и про земли, которыми тот владеет, чем захватил Дана врасплох, составить большой и связный рассказ про несуществующую страну дело непростое, а так, сходу, и вовсе почти невозможное, запутаешься в деталях. Он стал лихорадочно перебирать в памяти отрывочные сведения о первобытных народах Земли, потом понял, что ищет не там. Почему, собственно Земля, на которой от таких народов сохранились только предметы, добытые на археологических раскопках, черепки да украшения? К тому же в археологии он был не силен, гораздо лучше он знал образ жизни процветающих и поныне народов Перицены, ведь первоначально не предполагалось, что их с Мараном работа там ограничится походом в Атанату, не случись тревожных событий на Торене, они пробыли б на Перицене достаточно долго и готовились к этому, основательно и глубоко изучая обычаи и быт ее жителей. Особенно хорошо он знал, конечно, Лах, великий Лах, как его называли не только сами лахины, но и многие другие народы, населявшие большой материк Перицены, могущественное государство, прекрасно организованная и обученная армия которого, давно выйдя за пределы небольшого полуострова, сердца Лаха, неутомимо присоединяла к нему одну территорию за другой. Но Лах для его целей не подходил, как и Тацет, второе крупное государство Перицены. Тацет не воевал, хотя защитить себя мог, это была страна ремесленников и купцов, страна древних мастеров, как ее уважительно именовали лахины, не создавая образцов высокого искусства — вообще на Перицене не возникло ничего подобного знаменитой античной культуре Земли — тацетцы прекрасно знали механику и гидравлику, и сработанные ими технические устройства не имели на Земле аналогов даже в средние века. Секреты своих поделок тацетцы хранили строго, может, именно поэтому лахины не пытались с ними воевать, предпочитая торговать. Тацету можно было приписать повозки, которые ездили без тягловой силы, но прочее… Нет, не то. Дан подумал о горцах из Небесных Ступеней, о них он знал почти все, вплоть до биографий вождей и известных охотников, поскольку сам по легенде принадлежал к одному из их племен. Горцы не только охотились, но и возделывали землю многочисленных маленьких долин, разбросанных по горной стране. И однако они не знали даже колеса, быт их был чересчур примитивен, да и дома они строили из подручного материала, иными словами, камня, а от каменных домов в разговорах с Паомесом лучше было держаться подальше. Он отбросил и два или три маленьких государства, поскольку о государственном устройстве кочевники ничего не знали, и остановился на народе коретов, населявшем территорию за Тацетом. Кореты возделывали два местных злака, держали стада изабров, на которых Дану довелось немало поездить верхом, и еще пару видов животных помельче, схожа со здешней была и природа в их стране, только лесов побольше, наконец климат… Решено. Он уселся поудобнее и принялся почти без запинки излагать Паомесу полный обзор жизни и нравов «своего» народа, то есть, конечно, наоборот, с многочисленными заминками, ему недоставало слов и приходилось то и дело останавливаться и в сотрудничестве со своим собеседником пополнять словарный запас. Слушал Паомес очень внимательно, можно сказать, вдохновенно, он действительно отличался редкой любознательностью, за что Дан готов был простить ему склонность к хвастовству и ехидству, типичные местные дефекты, надо понимать.

У Паомеса нередко вызывали особый интерес детали, которым сам Дан значения не придавал, к примеру, дома из дерева его не удивили, разве тюрьма Дана не была прообразом подобного строения, но крыши увлекли чрезвычайно. На плоскую дощатую покрышку кореты складывали сено, а сверху застилали его шкурами, получалось тепло и экономично, зимой крышу потихоньку съедали изабры, а за лето и осень она постепенно восстанавливалась. Потом Паомес надолго застрял на домашних животных, не мог понять, для чего держать всякую мелюзгу, на которой нельзя ездить, Дан долго убеждал его, что им нужно меньше корма, а дают они в отличие от каотов еще и шерсть и перья, но сдался Паомес только тогда, когда Дан объяснил ему, что мясо «мелюзги» вкуснее, он давно подметил, что Паомес не дурак поесть. С особым усердием он расписывал поля и урожаи злаков, и к вечеру Паомес превратился в сторонника земледелия и чуть ли не оседлости, это, по его мнению, сулило много интересных нововведений, Дан, правда, не был уверен, будет ли от подобного неофита толк… Хотя кто знает? Ведь его не объявили сумасшедшим или чудаком, а взяли в советники… Но вот в чем Паомес оказался непробиваем — это в вопросах войны и мира. Когда Дан объявил ему, что с соседями они давно не воюют, а договорились жить в мире, Паомес подмигнул ему, потом с хитрой улыбкой намекнул, что подоплека подобного договора ему понятна. Конечно, он считал, что мир продержится до той минуты, когда «подрастут воины». И тогда…

— Вы нападете на соседей и захватите их земли.

— Почему это? — спросил Дан. — Мы не собираемся ни на кого нападать.

— Значит, нападут они, — констатировал Паомес с сожалением. — Кто умнее, тот и нападет.

Дан потратил немало времени, пытаясь убедить его, что возможна ситуация, в которой никто нарушать мир не станет, но кончилось тем, что Паомес стал смотреть на него то ли как на дурака, то ли как на полоумного.

— Наверно, ты сам всего не знаешь, — заявил он наконец, и Дан счел за благо его не разуверять.

За болтовней с Паомесом прошел весь день, и только вечером, когда Дан уже был один, за наружной стеной послышались шум, скрипучие крики каотов, ничем не напоминавшие лошадиное ржание, громкие голоса. Вернулись, что ли? Он включил связь, услышал, как Маран простился с Бетлоаном и прошел к себе, далее шорохи, звук льющейся воды… Потом Маран сказал:

— Как ты там, Дан? Все нормально?

— Полный порядок. А у тебя?

— Устал, как собака. Ездить на этих каотах не легче, чем танцевать на льду.

— Представляю.

Еще бы! Хотя каот и был похож больше не на дыню, а на огурец или баклажан, чтобы удержаться на его гладкой спине, наверняка требовалась большая ловкость…

— Ложись и спи, — посоветовал он.

— Уже лежу. Но прежде, чем спать, поговорим, — сказал Маран. — Начни ты.

Однако дискуссии состояться суждено не было. Дан не успел пересказать ему даже половину своей беседы с Паомесом, когда услышал там, у Марана, какой-то шорох. Потом тот спросил:

— Каси, ты?

И женский голос ответил:

— Я. Наконец! Я ждала, ждала. Я думала, ты никогда не приедешь.

— Извини, Дан, — сказал Маран и отключился.

Дан только усмехнулся. Не создавай эмоциональных связей! Звучит красиво. А сам что? Прогнал бы, сказал, что вымотался, так ведь и есть… Или хотя бы забудь на часок, что ты с Торены, из Бакнии, про кевзэ, веди себя, как средний homo sapiens мужского рода c планеты Земля, бездарный и некомпетентный, как сам как-то выразился… Впрочем, все было не так просто, Дан знал это по себе, даже он уже не мог вести себя так, словно никакого кевзэ не знал, хотя занимался только год с небольшим, освоенные навыки быстро превратились в рефлексы, о Маране и говорить нечего, двадцать лет постоянной тренировки… да и не видел он никогда мужчину, который стал бы изображать из себя импотента, разве что в комедийном фильме, а в жизни нет, вот обратное — да, на каждом шагу… Мужское самолюбие не та сила, которую можно преодолеть… Черт бы ее побрал, эту Каси! У Дана было ощущение, что Маран собрался наконец поделиться с ним своими планами, и на тебе! Надеяться, что это сегодня еще произойдет, смысла, видимо, не было, и он решил лечь спать, в конце концов, Маран всегда мог его разбудить.


Однако разговор с Мараном не состоялся и на следующий день, в основном, благодаря Паомесу, который Дана, можно сказать, узурпировал. Для начала он потащил его к кузнецу, дабы Дан объяснил тому, как должна выглядеть мотыга, и проследил за тем, чтобы его (довольно хаотичные) инструкции не нарушались. Конечно, поглядеть на кузницу и наблюдать за работой в ней было интересно, но поскольку Дан никогда в жизни даже близко не подходил к подобному заведению, почерпнул он из этого посещения немного, ну заснял, естественно, как снимал и все прочее с той минуты, как ему развязали руки, правда, короткими кусками, опасаясь, что кристалла в камере хватит ненадолго, тот и так был почти на три четверти использован, а перед отлетом он камеру не перезаряжал, благо, запасные кристаллы, целая коробочка, лежали в кармане куртки… и продолжали лежать там и сейчас, однако сама куртка висела в тамбуре астролета… Потом Паомес решил заняться бороной, приволок доску и потребовал, чтобы Дан показал, как вырезать зубья, пришлось импровизировать. От единичной доски недалеко до сооружений из дерева, и Паомес вновь обратился к теме домов, тут Дан был посильнее, он нарисовал множество чертежей, разные варианты во всех проекциях, вплоть до двухэтажных строений, и даже сам увлекся. Были и другие вопросы, словом, целый рабочий день, а потом последовал очередной пир. Гениса, правда, не появилась, избавив тем самым Дана от необходимости выбирать между созданием нежелательных эмоциональных связей и причинением страданий в данный конкретный момент, зато Каси вошла первой и немедленно кинулась к Марану, то ли из страха, что он предпочтет другую, то ли опасаясь, что найдутся иные и более скорые претенденты на нее самое, и в результате Дан успел обменяться с Мараном только несколькими дежурными репликами.

Однако очередной день плена начался иначе.

Дана подняли рано утром, внесли блюдо с едой, велели поторопиться и не стали даже запирать дверь, пока он приводил себя в божеский вид и без аппетита глотал холодный завтрак. Через четверть часа он уже шагал по коридору между двумя стражниками.

Его привели в зал, где толпилось множество вооруженных мужчин, все были возбуждены, громко переговаривались, весело приветствовали друг друга, большинство лиц Дан помнил по пирушкам, но попадались и незнакомые. То и дело входили новые люди, немедленно растворявшиеся в общей массе. В центре зала стоял Бетлоан, увидев Дана, он подозвал его и бросил:

— Поедешь с нами.

Куда? — хотел было спросить Дан, однако удержался, поискал глазами Марана, но того нигде не было видно, впрочем, через несколько минут занавеска отодвинулась, Маран вошел в зал и, высмотрев в толпе Дана, направился прямо к нему.

— Что тебе дать, куртку или свитер? — спросил он вместо приветстия.

— В смысле?

— Я не мог надеть на себя две куртки, — объяснил Маран терпеливо. — Снял свитер с Эвальда. Так что?

— Дай свитер, — сказал Дан, рассудив, что Марану будет удобнее в собственной куртке, нежели в чужом свитере.

Тот сразу стянул свитер и отдал Дану. Только надев его, Дан понял, что похолодало, настолько комфортнее было в теплой с термоподкладкой одежке. До сих пор он не мерз, хотя был одет более чем легко, правда, его снабдили кучей шкур с довольно густым мехом, и он всегда мог под ними укрыться, однако днем этой возможностью практически не пользовался, не было нужды. Но за ночь заметно похолодало, видимо, наконец начиналась настоящая осень.

Прошло еще несколько минут, потом послышался чей-то зычный голос, оповестивший, что все готово, и собравшиеся лавиной хлынули наружу. Перед «шапито» сгрудилось несколько десятков каотов, животных, наверно, смирных от природы, поскольку непривязанные и почти без присмотра, под надзором всего лишь трех-четырех воинов, они стояли без движения, не перебирали ногами и не поворачивали голов, которых у них, собственно говоря, и не было. А вернее, не было шеи, достаточный обзор им обеспечивало расположение рассредоточенных по периметру переднего конца тела глаз, центральный смотрел вперед, а два других по сторонам.

Вышедшие из шатра вооруженные люди стали садиться на каотов, Бетлоан, остановившийся неподалеку, поманил Дана жестом к себе и сообщил, что тот может считать своим «вон того скакуна». Дан поблагодарил и подошел к животному, на которое ему указали.

Сидеть верхом на каоте, действительно оказалось делом малоудобным, на ровной, без всякого прогиба спине было бы невозможно удержаться, если б не своеобразное седло — сооруженное из нескольких слоев жестких шкур сидение в форме широкого желоба с довольно высокими стенками, которое помещалось поперек спины каота и закреплялось с помощью множества кожаных ремней, обмотанных вокруг всех шести ног «коня». Две толстые веревки, особым образом обвязанные вокруг того, что заменяло животному голову и шею, служили уздой, стремян не было вовсе, управляли таким «конем», колотя его ногами по бокам, это он подметил еще тогда, когда, сидя в астролете перед экраном, гонял взад-вперед видеозапись. Пока он разглядывал гигантский живой огурец, на который ему следовало взгромоздиться, подъехал Маран, уже верхом на каоте, и вполголоса дал несколько советов касательно обращения с малопонятным зверем. Дан более или менее удачно забрался в седло и занял место в середине процессии, подальше от Бетлоана, попадаться ему на глаза, по крайней мере до тех пор, пока не освоится, он не хотел. Правда, тем самым он оказался далеко и от Марана, который, повинуясь недвусмысленному жесту правителя, поехал рядом с ним… ну да ладно! Раздалась команда, и отряд тронулся. Выбравшись из «особой зоны», кавалькада поехала по широкой дороге между палатками, той самой, по которой Дана доставили сюда в телеге… когда же? Пять дней назад, шесть, семь? Неужели он потерял счет дням? Нет, все же семь. Так много и так мало. Удивительно, но с одной стороны, у него было ощущение, что он провел в плену целую вечность, с другой — что ничтожно короткий срок, время тянулось, как резина, но в итоге, пролетело молниеносно. Так, впрочем, всегда и бывает.

Из-за палаток то и дело появлялись новые всадники, отряд быстро рос, когда выехали за пределы орды, в нем по прикидкам Дана было уже не менее трех-четырех сотен человек. Оказавшись в степи, всадники рассыпались в стороны и поскакали прямо по траве, хотя попадались и более или менее накатанные дороги, сам Дан ехал по одной из них и никуда не сворачивал, будучи не вполне уверен, что справится со своим дважды незнакомым, как с представителем вида, так и лично, «конем». Мимо проехало несколько телег с кулями из шкур, наверняка свернутыми палатками, затем он, к немалому своему удивлению, увидел пару повозок, набитых женщинами, ему показалось, что он узнал Генису, хотя клясться в этом он не стал бы. Занятый тем, как бы не только удержаться в седле, но и иметь вид бывалого наездника, он мало смотрел по сторонам, видел, правда, краем глаза Марана, который стал потихоньку отставать от группы, где ехал правитель с приближенными, и перемещаться в сторону дороги, но потом отвлекся и не заметил, в какой именно момент тот оказался рядом с ним.

— Мальбрук в поход собрался? — спросил он.

Маран только улыбнулся.

— И далеко?

— Не очень.

— А по какому поводу женщин с собой взяли? — полюбопытствовал Дан.

— Чтобы вдохновлять воинов на подвиги. Экий ты непонятливый!

— Везет же ребятам! Что-то с нами на предмет вдохновления женщин не посылают, — пробормотал Дан.

— Не могу сказать, что я мечтал бы об участии в этом походе Наи, — заметил Маран.

Дан сам был того же мнения, посему возражать не стал.

— Ну да. Это я так. В принципе. Просто я думал… Очень все-таки сложно… Месяц-два еще куда ни шло. Но когда переваливает за полгода, поди удержись… воздержись…

— А ты не воздерживайся.

— Да?

Маран ответил не сразу, некоторое время ехал молча, потом сказал словно нехотя:

— В промежутке между Тореной и Глеллой мы как-то разговорились с шефом…

— Ну?

— Он сказал мне: ты не слишком потакай Наи. Она отлично знала, на что шла. И бакнианские нравы для нее не тайна, а уж с тем, что такое дальний космос, она знакома с детства, горизонты другие, но сроки те же. Тут вопрос выбора. Нельзя соединить в одно целое синицу в руках и журавля в небе… ну он любитель поговорок, что тебе известно.

— Известно. А по какому это поводу?

— Все тому же.

— Ты имеешь в виду… эдурское приключение? Он что, узнал?

— Разумеется.

— Но откуда? Мы же договорились и…

— И отключили камеру, да. В ту ночь и на следующее утро, но, извини, ты забываешь, что было еще до и после. Ведь каждый участник экспедиции записывает все, что считает существенным. Не думаешь же ты, что я стал бы просматривать материалы, собранные пятью людьми, и стирать все, что выставляет меня не совсем в том свете, что мне хотелось бы. К тому же у него интуиция, дай бог.

— Это верно, — согласился Дан. — Почти как у тебя.

— Физиология, — продолжил Маран, пропустив комплимент или констатацию факта, как рассматривал свою реплику Дан, мимо ушей, — вещь базовая, сказал он, и, как всякая основа, имеет свойство наслаивать на себя множество надстроек: любовь, верность, мораль, долг, ответственность, честность и прочая, прочая, если слишком на этом сосредотачиваться, окунешься с головой и провалишь то главное, ради чего, собственно, в космос и пошел. Вот ответ на твой вопрос, Дан.

— Пожалуй, — пробормотал Дан. — Но ответ шефа. А что ты на этот счет думаешь?

— А что мне думать? Сам ведь видел, как я чуть не провалил все дело на Эдуре. Командир! Таких работничков надо в шею гнать, а не командование экспедициями поручать!

— Это тебе шеф сказал? — усмехнулся Дан.

— Да нет! То, что он сказал, я тебе уже изложил. Почти дословно. А больше ничего. Хоть я и наделал кучу ошибок.

— Ты просто чересчур к себе строг.

— Не думаю.

— Однако шеф, как я понимаю, иного мнения.

— Дело не в этом. Он просто знаток человеческих душ. Он быстро понял, что я обычно стараюсь…

— Разбираться со своими ошибками сам?

— Именно. Что касается… проблемы, о которой мы говорим, до него дошло, что тут я теряю способность мыслить здраво. Потому он и затронул эту тему.

— Но ведь Наи — его дочь, — возразил Дан. — Он не боится, что у вас все разладится?

— Нет. Он обладает уникальной способностью ощущать чужую цивилизацию, как свою. Наши бакнианские установки, система отношений — он уже все в себя впитал… То, что привязывает меня к Наи, разрушить невозможно, это для него очевидно. А остальное, по его мнению, мелочи.

— Может, и так, — пробормотал Дан задумчиво.

— Да. А может, при подобном подходе к делу просто удобнее жить. И, естественно, работать. Потому и я… Впрочем, это на данный момент неактуально. Я что тебе хотел сказать? Будь очень внимателен и осторожен. Начинается самая опасная фаза.

Он «пришпорил» своего скакуна ударом ноги и поехал прочь.

— Фаза чего? Что ты собраешься делать? — негромко, рассчитывая на включенную связь, спросил Дан вдогонку и услышал ответ уже по «кому».

— Собираюсь попробовать себя в стратегии.

— Вот как? Маренго или Аустерлиц? — спросил Дан насмешливо.

— Канны, — ответил Маран в том же тоне.

Дан рассмеялся было, но поперхнулся. Он вдруг понял, что Маран не шутит. О дьявол! Он хотел окликнуть Марана, но расслышал еще неясные, но уже близкие голоса и понял, что тот вернулся к Бетлоану. Проклятье… Он поехал дальше в полном смятении, пытаясь убедить себя, что ослышался, неправильно понял, не сошел же Маран с ума в самом деле! Увы, разрешить свои сомнения он не мог, правда, сам Маран молчал, но через «ком» до него все время доносились близкие голоса, вначале Бетлоан обсуждал с кем-то очередную ночную стычку, потом в зоне слышимости появился Паомес и стал рассказывать правителю про земледелие, Бетлоан говорить своему советнику не мешал, однако, когда тот закончил, то ли к облегчению Дана, то ли все-таки к огорчению, пренебрежительно назвал доклад Паомеса болтовней, на что Паомес обиженно возразил, сославшись на существование племен, которые именно за счет земледелия и живут. Тогда Бетлоан обратился к Марану с примерно тем же вопросом, с каким позавчера приходил к Дану Паомес. Маран, которого Дан не преминул предупредить, начал рассказывать правителю о коретах, но это была совсем иная история, Дан излагал факты, и то, что он преподнес Паомесу, походило на унылую статью из научно-популярного издания, Маран же стал немедленно вплетать в ткань повествования индивидуальные судьбы, вставлять красочные описания да еще пересыпать свою речь афоризмами и поговорками, придумывая их на ходу. Дан сам заслушался, потом печально пожалел, что Маран растрачивает свой литературный дар по пустякам, и тут же, как недавно в Бакнии, ужаснулся от мысли, что когда-нибудь Маран угомонится, перестанет, по собственному выражению, болтаться по всяким Эдурам и вернется к поприщу, избранному в юности. Улетит, чего доброго, на Торену, поселится в какой-нибудь Тигане… Кошмар!

К исходу дня местность изменилась, появились разбросанные по степи одиночные холмы и небольшие леса. Вскоре отряд, превратившийся за счет постоянного притока новых людей, в маленькую армию, подъехал к лагерю, наверняка недавно разбитому и, скорее всего, временному, от тех становищ, которые они миновали по пути, да и от виденных Даном в записи, он отличался отсутствием забора и очагов, только несколько костров горели между палатками. Да и трава была почти не вытоптана, не проложено тропинок, не бегали дети, не суетились женщины. Здесь, наверно, намечался привал, всадники стали останавливаться, спешиваться и привязывать каотов ко вбитым в землю колышкам на длинных ремнях, позволявших животным свободно щипать траву. Дан среди прочих слез с «коня» и опустился на небольшой бугорок, постаравшись сесть, а не свалиться, он совершенно выбился из сил, ныли все мышцы. Кочевники вокруг признаков усталости не выказывали, привыкли небось проводить в седле целый день. Села лишь небольшая часть участников похода, в основном, те, кто был рангом повыше, остальные ставили новые палатки, разжигали костры, женщины, несколько женщин тут все же оказалось, наверняка те, кого отряд привез с собой, ставили прямо в огонь горшки с заранее приготовленным, как позднее выяснилось, мясом, сваренным, пересыпанным травами и политым для сохранности кислым вином. Осмотревшись, Дан понял, что лагерь имеет некую структуру, палатки стояли не как попало, а по окружности, перед ними цепочкой тянулись костры, тоже образуя замкнутый круг, внутри которого и паслась большая часть каотов.

Марана видно не было, скорее всего, его удерживал при себе Бетлоан, опасаясь, что если они с Даном окажутся вместе в полевых условиях, им будет проще сбежать, опасаясь не без оснований, отметил про себя Дан и огляделся, дабы проверить, стерегут ли его по-прежнему бдительно. Стражей своих он давно уже знал в лицо и мог теперь убедиться, что все они находятся в его поле зрения. Собственно, и будь они за сотню километров, это ничего не изменило бы, даже если б ему удалось сесть в седло и отъехать, в погоню кинулась бы половина лагеря. Он вздохнул.

— Что-нибудь не так? — спросил незаметно подошедший Маран.

— Да вот, сторожей своих пересчитываю.

— Охрана у тебя дай бог, — согласился Маран.

— Конечно, шесть человек не так много, но…

— Это всего лишь первый эшелон.

— То есть?

— За каждым из них постоянно наблюдают трое. Если что-то случится, ну допустим, ты обезоружишь или собьешь одного из шестерых с ног, его сразу же заменят трое новых. Система весьма эффективная.

— Ты уверен?

— Ты забыл о моей прежней специальности, — сказал Маран с кривой усмешкой, которая появлялась на его лице всегда, когда он говорил о прошлом. О том прошлом, которое хотел бы забыть. Дела давно минувших дней… Впрочем, не так уж и давно, пять лет срок небольшой, просто столько всякого за это время случилось… Одно Дан знал твердо: чем бы Маран не занимался, смени он хоть тридцать специальностей, профессионалом он был бы всегда. Так что сомневаться в его словах он не стал.

— Впрочем, я полагаю, о том, что нам нельзя дать бежать, осведомлены все, — добавил Маран. — Я с первой минуты своего появления в орде наблюдаю за ними. Вначале надеялся, что можно будет найти прореху и улизнуть, но они не дали нам ни одного шанса. Завтра будет первый. А может, и последний.

— А что завтра? — спросил Дан строго.

— Поговорим ночью, — сказал Маран. — Спать пойдешь в большой шатер слева от резиденции Бетлоана. Я постараюсь попасть туда же.

И быстрым шагом направился к костру, у которого устроился правитель.


Ужин был недолгим и незатейливым, все — от правителя до конюха — сидели на траве у костров и ели подогретое мясо с запеченными в золе клубнями. Дан, заранее передислоцировавшийся к палатке, которую ему указал Маран, попал в компанию полузнакомых людей, наверно, из более или менее близкого окружения правителя, разговаривать с ними он не пытался, а следил за Мараном, сидевшим у соседнего костра рядом с Бетлоаном. Время от времени к тому костру торопливо подходили вооруженные люди, переговаривались, главным образом, с Мараном, правитель только как бы визировал его слова кивком головы, и исчезали в ночи. Как только ужин закончился, воины попроще улеглись, завернувшись в шкуры, вокруг тлевших костров, а прочие потянулись к палаткам.

Дан осмотрелся, чтобы прикинуть, много ли часовых, убедился, что вполне достаточно, встал и пошел в палатку. Народу в ней оказалось меньше, чем он ожидал, человек десять, и еще несколько явилось после него, многие предпочли спать на свежем воздухе, он удивился тому, что Маран выбрал душное, сразу провонявшее потом помещение, но потом подумал, что устройся он у костра, по обе стороны от него немедленно улеглись бы его стражи, и никакое подобие уединения создать не удалось бы, а теперь они остались снаружи, караулить саму палатку. Правда, тут имелись свои неудобства, он с некоторым смущением обнаружил, что некоторые из его товарищей по ночлегу привели с собой женщин, конечно, он уже не краснел, как лет семь-десять назад, наткнувшись на полуодетую или, вернее, полураздетую парочку где-нибудь в магазине или на газоне, земном, разумеется, теперь он стал человеком закаленным и подобных сцен просто не замечал, но зрелище, ему открывшееся, было не самым привлекательным. Он устроился у стены, завернулся в шкуру и лег спиной к остальным, однако заткнуть уши было нечем, и он постарался отвлечься, перечисляя в уме созвездие за созвездием с входившими в них звездами, а заодно припоминая все их астрономические характеристики.

Маран появился позже, когда все неистовые любовники уже успокоились, и храп сменил прочие звуки. Он проскользнул между спящими, ступая неслышно, как всегда, и занял место рядом с Даном.

— Не буду больше морочить тебе голову, — сказал он без предисловий и тоже почти беззвучно, Дан слышал его только с помощью сверхчувствительного «кома». — Бетлоан уперся. Он соглашался обменять тебя только на оружие. Оружия у меня, как ты знаешь, нет, и я не дал бы ему его, даже если б имел. Я предложил ему другое.

— Что именно? — спросил Дан осторожно.

— Победу. Для чего ему нужно оружие? Чтобы побеждать. Я обещал ему победу. Такова суть дела.

Он умолк.

— Я не совсем понял, — пробормотал Дан. — Каким образом ты собираешься сдержать это обещание?

— Они совершенно не умеют воевать, — сказал Маран. — Убивать — да, но воевать — нет. Конечно, вести их в бой тоже непросто, но… Надеюсь, получится. Должно получиться. В противном случае, до послезавтрашнего утра мы с тобой не доживем.

— Что ты такое городишь? — спросил Дан, пропустив мрачное пророчество мимо ушей. — Ты собираешься вести их в бой?

— Не буквально, разумеется.

— А?..

— Я тут устроил небольшую провокацию. Мы на чужой территории, а именно, на землях соседней орды, с которой враждуют, как тебе известно, подданные Бетлоана, и сюда идет войско властителя здешних мест, дабы выкинуть нас вон. Я думаю, мы его разобьем.

— Маран! Ты… Ты сошел с ума! — выпалил Дан.

— Тише.

— Ты сошел с ума, — повторил Дан горячим шепотом. — Ты безумец. Это преступление. Прольется кровь, погибнут люди. Я не хочу, чтобы меня спасали такой ценой! Не хочу, не надо мне! Останови это сейчас же! Останови! Слышишь?!

— Все не так просто, — сказал Маран мягко. — Не дергайся. Выслушай меня до конца.

— Какого конца? — спросил Дан горько. — О чем тут еще говорить?

— Дай мне разъяснить свои мотивы.

— Какие еще мотивы! Ты не хочешь бросить меня тут, я понимаю… Но лучше уж бросил бы…

— Дело не только в тебе, Дан.

— Не только? — пробормотал Дан удивленно.

Маран не обратил внимания на его реплику.

— Ты говоришь, прольется кровь, погибнут люди. Но они и так гибнут. Ежедневно, ежечасно. К тому же бессмысленно и без надежды, что за их гибелью последует мир, ты сам слышал, это понятие им чуждо. Я имею в виду мир как договор, как взаимное обещание. Для них мир это победа над всеми врагами. Но подобная победа невозможна. Потому что силы практически равны. В этой части континента четыре или пять правителей, каждому подчиняется некоторое количество людей, которых они называют своим народом.

— Союз племен, — буркнул Дан.

— Нет. Здесь нет племен в нашем понимании. У них практически один язык, другой только у странников издалека. Они все живут одинаково. Ты ведь помнишь нашествия варваров на античную Европу, их ненависть и зверства? Так вот, тут нет никакой Европы, только варвары, которые вполне понимают друг друга, исповедуют одну веру и имеют одни и те же обычаи. В сущности, это один народ. Однако они все делят и делят землю и стада.

— Как феодальные князьки.

— Вроде того. Только тут не феоды, а неразграниченные территории.

— Ну и что дальше?

— А то, что у здешних весов не две чаши, а больше, но все они находятся в шатком равновесии. И я подумал: что если это равновесие нарушить? Бросить маленькую гирьку на одну из чаш?

Кто-то отдернул полог, и в палатку влился лунный свет. Свет был яркий, вокруг планеты крутилась масса мелких спутников, не так много, чтобы образовать кольцо, как у Сатурна, но достаточно, чтобы избавить здешних обитателей от мрака безлунных ночей… эти мысли мелькнули и пропали, Дан перевел взгляд на Марана, теперь он видел не только неясный силуэт, но и лицо. Маран лежал с закрытыми глазами.

— Нам повезло, что нам попалась чаша Бетлоана, — продолжил тот все таким же почти неслышным шепотом. — Он неглуп и даже не слишком жесток. Я не просил у него обещаний, это бесполезно, просто убеждал, что уничтожать соседей бессмысленно, их надо подчинить. Чем больше народ, которым правит властелин, тем больше у него власти. Власти, богатства, славы и сил. А значит, и возможностей воевать и побеждать дальше. Словом, я думаю так. Если Бетлоан победит первого соперника и подчинит его территорию, он станет вдвое сильнее, сможет справиться и с другими. Объединит четверть континента. И тогда война затухнет сама собой.

— А чем он будет их кормить? — спросил Дан. — Если людей не станет меньше, они будут по-прежнему рвать друг у друга кусок из горла.

— Я думаю, что когда поезд станет слишком громоздким, он начнет замедлять ход. И тогда им пригодятся уроки земледелия, которые ты дал Паомесу.

— Если его до тех пор не убьют.

— Паомеса не убьют, — возразил Маран, — он в боях не участвует. Вот Бетлоан — другое дело. Но я постарался втолковать ему, что полководец должен командовать, а не мечом махать. В любом случае, надо что-то предпринять, так продолжаться не может.

Он умолк и открыл глаза, чтобы не пропустить реакцию Дана, ведь в отличие от землян, торенцы видели в темноте. Но хотя Дану трудно было разглядеть выражение лица Марана, он чувствовал его волнение. Ему вдруг припомнился давний разговор.

— А ведь ты вовсе не перестал быть идеалистом, — заметил он задумчиво. — В этом ты не изменился.

Маран не ответил, но его брови удивленно приподнялись, это Дан разглядел даже при том минимуме лунного света, который проникал в «дверной» проем.

— Когда я встретился с шефом в первый раз… я тебе не рассказывал, нет?

Маран покачал головой.

— Это случилось после того, как нас с Никой нашли и забрали с Торены. Доставили на научную базу, на которой мы работали, начальник наш немедленно отправился на Землю с докладом и вернулся вместе с шефом, тот сразу примчался, ну ты понимаешь, такое открытие, гуманоидная цивилизация, он хотел увидеть Поэта, расспросить нас с Никой… В конце нашего с ним разговора, я спросил, как он думает, не вел ли я себя на Торене, как последний идиот… может, я выразился поизящнее, но суть… Неважно. Он мне сказал примерно так: уж не хотел ли ты моментально разобраться в происходящем, освободить стонущий под игом тирании народ и вывести его на дорогу к светлому будущему? Так не бывает, брось эти суперменские замашки.

— Понятно, — сказал Маран. — Хотя, к счастью, от супермена во мне нет ничего. Вот от идеалиста, может, что-то и уцелело. Эта отвратительная тяга переделывать мир!.. Но, Дан, когда я думаю, что здешние люди много тысяч лет ведут подобную жизнь…

— Много тысяч? — переспросил Дан.

— Ну да! Я не думаю, чтобы эта планета выпадала из общей цепи. Наверняка ее заселили примерно тогда же, когда остальные.

— Ты полагаешь, что это случилось одномоментно? — удивился Дан.

— Не буквально. В ограниченный период времени.

— С чего это вдруг? Мы ведь всегда считали… Хм…

Дан задумался. Предполагалось, что все населенные людьми, а говоря точнее, homo sapiens, миры были некогда колонизированы из одного источника, то ли с Земли, если допустить, что на ней существовала высокоразвитая цивилизация, ныне исчезнувшая, сам он теорию катаклизмов недолюбливал, но это было скорее инстинктивное, нежели обоснованное недоверие, то ли с Эдуры, где второй круг без сомнения имел место, то ли еще с какой-то неизвестной пока материнской планеты. И почему Маран вдруг выдвинул идею, что это произошло в ограниченный временной период? Конечно, если принять тот вариант, что колонизация была вынужденной, в сущности, беспорядочным бегством с Эдуры во время войны, то… Но ведь это лишь одна возможность и довольно маловероятная, совпадение времени выхода в дальний космос с моментом начала фатальной войны, не только начала, подобные войны бывают, скорее всего, очень короткими?.. Конечно, с другой стороны, космические полеты и разрушительная война имеют общую основу — технику… Но все равно, один к одному? К тому же военная машина развивается обычно опережающими темпами, так что… При всех же прочих вариантах… Глеллы летали в космос тысячелетиями, почему их, человеческая, цивилизация должна была чем-то отличаться? Почему не думать, что, например, планета, которую он про себя окрестил Безымянной, была колонизирована позже? Хотя, с другой стороны, поселенцы должны были деградировать и впасть в варварство, на это нужно время, не могли же сюда перебраться гунны… Впрочем, на гуннов местные обитатели не были похожи совершенно, тех описывали как низкорослых, уродливых, обзывали полуживотными, и вообще они относились к азиатскому типу, а здешние больше напоминали каких-нибудь древних германцев… Это дела не меняет, германцы тоже были варварами, здесь ведь не Вальгалла, где они могли очутиться после смерти, а иного способа… Дьявол! Его вдруг осенило!

— Ты полагаешь, — спросил он, задыхаясь от волнения, — что мы не сами… Что кто-то другой помог нам перебраться?..

— Да, — ответил Маран коротко.

Дьявол! Ну конечно! И почему эта мысль до сих пор не приходила ему, да и другим в голову… Не Марану, нет, Маран, конечно, давно об этом думал, Дану сразу вспомнились его намеки, он хорошо знал, что Маран не любит высказывать то, в чем не уверен полностью, и только сейчас… Да нет, обрести уверенность он вряд ли мог, просто ситуация побудила его заговорить… Но почему он сам, он, Дан, к этому не пришел?.. Опять помешал патриотизм? На сей раз не земной, а общечеловеческий?

— И кто же? — спросил он. — Глеллы?

— Возможно.

— Но никаких других кандидатов нет.

— На данный момент.

— Однако ты сам себе противоречишь, — заметил Дан. — Если переселение осуществлялось со стороны, почему бы не предположить, что это происходило на протяжении целой исторической эпохи? Почему, в частности, здешние варвары не могли быть переселены с Земли два-три тысячелетия назад, именно тогда, когда им принадлежала ее солидная часть?

— А теперь ты себе противоречишь, — возразил Маран. — Если этим занимались глеллы, две тысячи лет назад они в дальний космос уже не летали. Конечно, мы могли ошибиться в своих оценках там, на Глелле. Для почти вечной цивилизации, каковой является глелльская, тысяча лет срок малосущественный. Но, допустим, ты прав, и наши сегодняшние варвары часть ваших вчерашних. Что тебе, двух тысяч лет мало? Подумай, две тысячи лет они болтаются взад-вперед по огромному континенту, который мог бы прокормить пару миллиардов человек, и режут друг-друга. И больше ничего, все, точка! Разве из этого не следует, что так будет и впредь, не случись какого-то толчка извне?

Да, но почему этот толчок должны осуществлять именно мы, хотел было возразить Дан, но промолчал, понял, что прозвучит такое заявление как признание в том, что он боится нести ответственность за… а боится ли он? Да, боится, ответил он себе честно, но не только ответственности как таковой.

— Помнится, в свое время ты говорил насчет истории, что ее нельзя подгонять или притормаживать, — сказал он вслух. — Теперь ты другого мнения?

— Не совсем. Историю подгонять нельзя, но убрать с дороги камень, мешающий ей идти своим ходом, можно.

— А ты уверен, что правильно определил, какой именно камень следует убрать?

— Увидеть такой камешь проще извне. Когда я сидел там, в Бакнии, я не мог разглядеть булыжник, за который цеплялось колесо нашей истории, но стоило мне убраться с Торены…

— Допустим, так. Но вероятность ошибки все равно сохраняется. Разве не разумнее было бы выбраться отсюда как-нибудь иначе, вернуться на Землю, там все обдумать и просчитать, принять решение, а потом…

— Ты считаешь, что на Земле способны принять решение? — спросил Маран иронически. — Хоть какое-то.

Дан промолчал. То время, когда он верил, что на Земле все делается правильно, давно миновало. Разумно, взвешенно… да уж! Насчет разума еще ладно, но если продолжить ряд, то получится: взвешенно, осторожно… трусливо! А что касается решений, то принимаются они по образцу Буриданова осла.

— Ладно, — сказал он. — Я твои аргументы принимаю. Но насколько убедительными они окажутся для ВОКИ?

— Нет так нет. Мне не впервой начинать с нуля. Во всяком случае, что касается работы. Вот в чем это было бы нестерпимо — в дружбе и любви.

— Насчет меня можешь не сомневаться, — сказал Дан твердо. — И… Тебе не придется начинать с нуля одному.

— Спасибо, Дан, — голос Марана чуть дрогнул. — Но это лишнее. Я все затеял сам и отвечать тоже буду сам.

— Это мы еще посмотрим, — возразил Дан упрямо.

Маран улыбнулся.

— Ладно, я пойду.

— Куда еще?

— А ты не видишь там, у порога некую тень? — спросил Маран уже другим тоном, почти весело.

Дан повернул голову.

— Твоя красотка, что ли? — спросил он, разглядев женскую, без сомнения, фигуру, неподвижно стоявшую в лунном свете.

— Пойду, а то еще явится сюда, — сказал Маран вместо ответа, бесшумно поднялся на ноги и стал пробираться между спящими.

Дан молча смотрел ему вслед. Его не развеселила даже фантастическая мысль, что Каси заявится в палатку и заставит Марана заниматься любовью прилюдно. Он с ужасом думал о тысячах людей, которые могут пасть в завтрашней битве, о реках крови и горах трупов, о вдовах и сиротах. Потом стал утешать себя тем, что все россказни античных и прочих древних историков о миллионных армиях и сотнях тысяч погибших не более, чем миф, блеф, скорее невольный, конечно, порожденный бесчисленными пересказами, не так-то просто рубиться тяжелыми тупыми мечами и вообще убивать старинным оружием… Он вспомнил, какими никудышными стрелками из лука были лучшие из известных ему античных воинов, лахины, правда, мечами они владели отлично, да и само их холодное оружие было превосходным, не чета здешнему, и однако орудовать даже лахинским мечом дело многотрудное, а еще если иметь дело с равным противником… Да и каков выбор? Оставить здешних людей жить этой нелепой жизнью, без содержания, без будущего, без знаний, без письменности, без культуры, бросить на произвол судьбы несчастных женщин, для которых роли ходячего инкубатора есть единственная альтернатива: существование бесплатной проститутки. Он подумал о Генисе, которой сегодня пришлось «вдохновлять» неведомо кого, возможно, какого-то старого урода и грубияна, о Каси, та наверяка тоже успела побывать в чьей-то постели перед тем, как сбежать и отправиться искать Марана. Конечно, они были разные, бунтарка Каси, которая гордилась своим бесплодием и показывала язык небу, и тихоня Гениса, страдавшая оттого, что она не такая, как все, но все равно обе стали жертвами чудовищного миропорядка. Он вспомнил Наи, в свои тридцать три года читавшую лекции в Сорбонне и считавшуюся одним из лучших арт-историков Земли, и Нику, отгулявшую годичный отпуск, положенный после внеземных работ, и получившую завидное место электронщика в компьютерном центре Разведки… Черт возьми! Он прикинул числа… Да. Еще несколько дней, и на Земле узнают, что они с Мараном пропали, и в первую очередь, слух пронесется именно по штаб-квартире Разведки, где ныне Ника проводила четыре часа в день… Четыре, а возможно, и все шесть, спешить ей все равно некуда, муж в дальнем космосе, детей нет… Неожиданно его мысли приняли другое направление. Почему бы, спрашивается, ей не родить ребенка? Конечно, сам он не то чтоб очень рвался фигурировать в роли отца… Он вспомнил, как исповедался как-то Марану, признался, что не хочет делить любовь Ники ни с кем, даже с собственным ребенком… конечно, эгоистический мотив играл определенную роль, но было и другое. Откровенно говоря, он не считал, что его генетический материал заслуживает умножения… Конечно, бывает, что у бездарных родителей благодаря случайным комбинациям генов рождаются гениальные дети, это ведь не клонирование… А ведь к вопросу о клонировании возвращались вновь и вновь, находились люди, доказывавшие свое право на повторение… Каким чудовищным самомнением должен быть наделен человек, дабы полагать, что заслуживает воспроизводства один к одному! В то время как он не рвется даже принять участие в своего рода лотерее, в противном случае, уговорил бы, наверно, и Нику, но почему она сама, женщина, не хотела стать матерью? Почему все они там, на Земле, не торопятся с этим? Речь ведь не о десятках ребят, которых и имен не упомнишь, а может, и в лицо знаешь нетвердо… Но одного, двух… Живут, видите ли. А намного ли эта земная жизнь более осмысленна, чем здесь, подумал он вдруг. Бледные, раскисшие, обрюзгшие бездельники, день-деньской сидящие перед телевизором. Шатающиеся по улицам, пивным и стадионам. Пикетирующие парламенты и правительственные здания с плакатами, на которых все то же требование: увеличить пособия по безработице. И работяги, вольные и невольные трудоголики, вкалывающие с раннего утра до поздней ночи, загребающие кучу денег, которые некогда потратить, и, главное, выполняющие в основной своей массе совершенно бесполезную работу… Конечно, на Земле нет войн и довольно мало убийц, в основном, маньяки да ошметки прежних террористов, иными словами, генетические убийцы, вторые стыдливо прикрываются какими-то идеями, первые — нет, но суть одна. И все же их мало и становится все меньше, и это, пожалуй, главное достижение сегодняшней земной цивилизации. Ибо то, что в действительности есть главное достижение для любой из цивилизаций, культура, на Земле медленно, но неуклонно хиреет. Этого не понимает большинство землян, этого сам он не осознавал до тех пор, пока не выбрался за пределы Земли, а особенно, пока не вошел в картинную галерею глеллов… то есть не совсем так, еще в Бакнии он понял, что торенская культура превосходит земную, но утешал себя тем, что так было не всегда, что Земля знала античность, Возрождение, многое другое, что падения не раз сменялись взлетами, а значит, не все потеряно. Однако, когда он вошел в тот огромный зал на Глелле, увешанный картинами… Что-то далеко тебя унесло, друг Даниель, остановил он себя, вернись на землю, не на ту, с большой буквы, а эту… Ладно, завтра будет то, чему суждено быть, а теперь надо уснуть.


Его разбудило движение вокруг, был, наверно, и сигнал к побудке, он его не слышал, но, открыв глаза, увидел, что все уже на ногах, а часть успела выйти. Здесь, в отличие от его камеры, воду для умывания не подавали, и он ограничился тем, что стряхнул с одежды налипшую траву и «причесал» пятерней не в меру отросшие за последние пару месяцев волосы.

В лагере царила суматоха, впрочем, вскоре Дан понял, что она кажущаяся, просто воины, пересекавшие оставленный нетронутым кусок степи в центре, шли со всех сторон. Они находили своих пасшихся на этом куске или прямо среди шатров каотов, вскакивали на них и уезжали. Давали и еду, у потухших костров виднелись горшки со вчерашним мясом, но запускали в них руку немногие, неудивительно, он и сам есть не хотел, стоял в растерянности перед палаткой, не представляя себе, что происходит, и не зная, куда идти и что делать. Не видно было даже его обычных стражей, он подумал, что вот самый подходящий момент для побега, но не сдвинулся с места. Наконец к нему подошел один из приближенных Бетлоана, знакомый по пирам в «шапито», и предложил ехать с ним, Дан забрался на своего каота, одного из последних оставшихся на окруженном палатками лугу, и потрусил вслед за проводником. Они пересекли общий поток, двигавшийся в степь в направлении, противоположном тому, с какого отряд приехал вчера, и свернули к пологому склону ближнего холма. Пологим, впрочем, он оказался только со стороны лагеря, а с трех остальных был, напротив, весьма крут. На платообразной вершине толпилось человек тридцать, в центре группы стоял Маран. Дану вспомнились осенние события пятилетней давности в Бакнии, вот так же Маран стоял во дворе Крепости, окруженный своими сторонниками, и отдавал приказания, которые считал самыми спешными. Не надо было подходить вплотную, чтобы понять, кто в группе главный, Маран распоряжался, а прочие выслушивали и, даже не оглядываясь на присутствовавшего при сем Бетлоана, кидались выполнять. Дан поглядел на одного, другого и усмехнулся, не далее как вчера он с некоторым удивлением думал, что на сей раз Марану как будто не удалось никого «загипнотизировать», и искал этому объяснения то ли в недостатке времени, то ли в предельной нецивилизованности «гипнотизируемых», ведь сила личности Марана заключалась, в первую очередь, в его интеллекте… Он подошел к остальным и увидел, что с того места, где функционировал «штаб», степь внизу просматривалась на десятки километров. Все еще не иссякший поток кочевников из лагеря растекался по широкому пространству, ограниченному редкой цепочкой холмов и рощиц, всадники, получившие от Марана задания, достигнув войска, вырывали из общей массы отдельные отряды, разводя их по сторонам, одни прятались в ближайшем лесу, другие заворачивали за соседние возвышенности. Что именно приказывал Маран, Дан не слушал, поскольку в военном деле не понимал абсолютно ничего, и однако следил за разворачивавшимся действом с неподдельным любопытством, забыв даже о ночных кошмарах. Неужели игра в войну так привлекательна, подумал он пристыженно… Собственно, войны как таковой пока нет… А впрочем… Он увидел движение вдалеке, вначале неясное, потом разглядел темную массу, приближавшуюся с каждой минутой. Несомненно, это и была армия противника.

— Идут, — сказал Бетлоан за спиной Дана, голос его звучал спокойно.

Обернувшись, Дан увидел, что на вершине осталось человек десять, прочие покинули «штаб», чтобы принять участие в сражении. Бетлоан продолжал стоять рядом с Мараном, однако оба его военачальника спустились с холма, один занял место в главе центрального отряда, другой затерялся в арьергарде. Еще минута, и отряд пришел в движение. Затаив дыхание, Дан следил за тем, как оба войска сошлись в бою. Битва напоминала периценское сражение, передние ряды сразу распались, завязалось множество отдельных поединков, большинство бестолково пыталось достать противника копьем или топором, хотя немало оказалось и воинов, вооруженных мечами. Орудовали ими бойцы посредственно, их ошибки буквально кололи глаза, зато умение они заменяли азартом и орали в пылу драки, как оглашенные, к тому же визжали каоты, звенели клинки, словом, шуму хватало… Но, конечно, это была не игра в войну, как он легкомысленно подумал недавно, а сама война. Дан с содроганием увидел, как упал один всадник, другой. Впрочем, больше доставалось каотам, всадники, лишенные опоры в виде стремян, занося меч или отводя копье, значительную часть усилий затрачивали на то, чтобы удержаться в седле, и промахивались по меньшей мишени, каковую представлял собой человек, обрушивая всю мощь ударов на широкие спины и объемистые бока несчастных животных. Однако падали и люди. Каоты, потеряв седоков, не убегали, а оставались на месте, иные принимались щипать траву, все-таки в них было больше от коровы, чем от лошади… Из-за толпившихся на поле боя животных и потому, что сражавшиеся заслоняли друг друга, трудно было понять, кто одерживает верх.

Маран подошел к самому краю обрыва — обращенная к полю боя сторона холма была почти отвесной, пару минут внимательно смотрел на то, что происходило внизу, потом подал кому-то знак, подняв руку. И сразу раздался дикий грохот, где-то заколотили в барабаны. Психическая атака, что ли, подумал Дан, но ошибся. Прошло несколько минут, и картина боя стала медленно меняться. Предводитель бетлоанского войска отъехал на шаг, другой, за ним еще несколько воинов, бившихся в передних рядах, строй бетлоанцев прогнулся, противник усилил натиск, и те, кого Дан машинально начал числить за своих, стали отступать. Еще несколько минут, и отступление превратилось в бегство. Ошеломленный Дан открыл рот, потом закрыл, повернулся к Марану, но тот был абсолютно невозмутим. Воины противника с улюлюканьем и победными воплями кинулись догонять убегающего врага, Бетлоан побледнел и облизнул губы, но Маран только усмехнулся.

— Пора, — сказал он тихо, сам себе, наверно, и снова поднял руку, замолчавшие было барабаны загрохотали еще громче, чем раньше. Сигнал, надо понимать? Но кому? Дан не стал спрашивать, а с новым интересом вгляделся в картину сражения… что это было не сражение, а лишь прелюдия к нему, он понял чуть позднее, когда началась настоящая битва. Началась и… кончилась. Половина отступавшего воинства вдруг рассыпалась, всадники беспорядочно хлынули в стороны, преследователи углубились в гущу преследуемых, и тут… Маран махнул рукой, еще один шумовой сигнал, «побежденные» остановились, повернулись и ринулись на «победителей» с флангов. Одновременно несколько отрядов вылетело из-за холмов и замкнуло кольцо, в котором очутилось чуть ли не все неприятельское войско, три его четверти уж точно, вместе с предводителем и, скорее всего, с цветом армии, лучшими воинами, сражавшимися рядом со своим властителем.

— Как в кино, — сказал потрясенный Дан.

— Теперь молись богу, чтобы он послал сюда немного цивилизованности, — сказал Маран.

— Зачем? — удивился Дан.

— Затем, что цивилизованные народы, потерпев поражение, складывают оружие, а нецивилизованные продолжают сопротивляться и гибнут.

Дан безнадежно покачал головой.

— Боюсь, что сейчас будет жуткая резня, — сказал он. — Может, Бетлоан…

Но Бетлоан только холодно улыбался.

Между тем воины арьергарда стали торопливо спешиваться и снимать с плеч луки, до той поры не применявшиеся. Через пару минут на окруженных обрушилась туча стрел, выпускали их много, но неприцельно, больше действуя на нервы, чем нанося подлинный урон.

Кольцо стало сжиматься, несколько десятков человек скрестили мечи, упал сраженный копьем всадник, еще один, еще, и вдруг предводитель попавшего в ловушку войска, оглядевшись, поднял кверху свой щит и стал что-то кричать. Что именно, слышно, конечно, не было, но ближайшие к нему воины, все, свои и чужие, как по команде, остановили каотов и опустили оружие. И тоже закричали. Сдаются, что ли? Нет. Волна голосов прокатилась по всей массе бойцов и достигла холма.

— Поединок власти! — расслышал и Дан. — Поединок власти!

Он почти сразу понял, рассказ Паомеса о механизме передачи власти у кочевников моментально пришел ему на ум. Теперь все решало то, примет Бетлоан вызов или нет.

Ожидание оказалось недолгим, Бетлоан, стоявший над обрывом с победным видом, поднял меч, покрутил его над головой, описывая концом круг, и направился к своему каоту, привязанному тут же на плато. Принял вызов, надо понимать. Дан покосился на помрачневшего Марана. Боится, что Бетлоан потерпит поражение, и все его труды пропадут даром? Но ведь, если он выиграет поединок, к нему перейдет власть и над соседней ордой, не надо будет больше сражаться, ему покорятся без боя… ей-богу, у этого степного права были свои достоинства.

Маран придвинулся поближе, лицо его уже прояснилось.

— Ничего, — сказал он, — даже если Бетлоан погибнет, равновесие все равно будет нарушено. К тому же он должен быть полным идиотом, чтобы потерпеть поражение.

— Почему?

— Я дал ему несколько уроков, — пояснил Маран с легким смущением.

Пока Бетлоан съежал с холма, воины расступились, очищая место для поединка. Драться полагалось пешими, доехав, Бетлоан спрыгнул с каота и передал поводья одному из своих воинов. Противник его уже стоял с мечом наготове, Дан подумал, что тот не случайно бросил вызов, наверняка надеялся на свою силу, он был выше Бетлоана на добрых полголовы и намного шире в плечах, эдакий могучий воин из «Эдды». Но ведь Бетлоан пришел к власти и удерживал ее тоже благодаря воинскому умению, и, будучи менее сильным, он должен чем-то компенсировать этот недостаток, к примеру, ловкостью. Довольно скоро Дан понял, что был прав, Бетлоан оказался куда гибче и подвижнее, от сокрушительных ударов противника он просто ускользал и пытался достать его то снизу, то сбоку. Вначале он дрался без особых затей, но потом попробовал применить один прием, другой, приемы были лахинские, учить его современному фехтованию Маран все же не стал. Наконец противник допустил роковую ошибку, вложив чрезмерно много силы в замах, меч поднялся выше, чем следовало, успей он опуститься на Бетлоана, от того осталось бы два обрубка, но удар запоздал, и Бетлоан, воспользовавшись этим, подсек противнику ноги. Тот упал. Дан закрыл глаза, «молясь богу», как выразился Маран, хотя никто из них ни в одного бога не верил, чтобы Бетлоан пощадил своего противника… пусть и понимал, что для дела лучше, чтобы этого не произошло… Увы, снисхождения к поверженному врагу не было на этой планете даже в виде чистой абстракции… Когда он открыл глаза, Бетлоан стоял над телом сраженного врага, и войско, не только собственное, но и чужое, приветствовало его дружным воем.


— Погибло больше полутора сот человек, — сказал Маран.

— С обеих сторон?

— Да.

— Цена трех-четырех ежедневных стычек, — констатировал Дан.

Маран не ответил. Он стоял, засунув руки в карманы и глядя в затянутое колоритными темно-зелеными тучами небо.

— Не думал же ты, что никто не погибнет, — сказал Дан. — Это невозможно. Война не шахматы.

— Глубокая мысль.

— Ника частенько упрекает меня в чрезмерной склонности к рефлексиям, но рядом с тобой я кажусь себе человеком, никогда не ведавшим сомнений.

— Да я не сомневаюсь. Просто…

— Просто что?

Маран вновь промолчал, и Дан похлопал по траве рядом с собой.

— Садись. И успокойся. Выше голову, победитель… как говаривала карисса Асуа, — добавил он присказку Патрика, которую тот вставлял, когда хотел поддразнить Марана.

Но Маран на провокацию не поддался.

— Победитель не я, а Бетлоан, — возразил он.

— А тебе обидно? — засмеялся Дан.

Маран улыбнулся, но снова посерьезнел. Дан понял, что тот озабочен чем-то еще.

— Ну и что теперь с нами будет? — спросил он.

— По условиям моего с Бетлоаном договора нас должны отпустить. Но кто в этом мире придерживается договоренностей!

— Так ты думаешь?..

— Дан! Будь внимателен. Что бы я ни сказал, слушай и поддакивай. Словом, делай, как я.

— Хорошо, — сказал удивленный Дан. У него настроение было приподнятое, правда, вчерашней ночью во временном лагере его стерегли, как обычно, но здесь, в становище, в камеру его пока никто не гнал, он остался сидеть на траве рядом с большим шатром, как и воины, приглашенные на обед и ожидавшие, когда их пустят в зал, хотя гонцы, доставившие весть об одержанной победе прибыли в «столицу» еще утром, и вернувшееся войско встретила ликующая толпа, подготовка к пиру до сих пор не закончилась. Дан успел умыться водой из большой бочки, стоявшей у «шапито» и чувствовал себя довольно бодро, несмотря на проведенный в седле день.

Наконец «дверь» открыли, и гости потянулись внутрь. Дан, как обычно, оказался вдали от Марана и, чтобы следовать заданному «делай, как я», вынужден был слушать разговоры того через коммуникатор, увы, рядом с ним примостился старый приятель Паомес и болтал без умолку, расхваливая военное искусство гостей, как теперь именовались они с Мараном. Дан больше кивал, пропуская большую часть Паомесовых откровений мимо ушей, но Паомес вдруг перестал разглагольствовать и с хитрым видом задал вопрос:

— Ты ведь говорил, что у вас в стране давно нет войны. И не скучно вам, таким умелым воинам, там жить?

Дан открыл рот, собираясь объяснить ему, что в условиях мира можно найти массу интересных и разнообразных занятий, но вместо того, побуждаемый неким инстинктом, сказал:

— Скучновато, конечно. Потому мы и отправились путешествовать.

Паомес понимающе заулыбался, а он удивился сам себе. И, как всегда, засомневался, не ляпнул ли глупость… проклятая неуверенность, настанет ли день, когда он не станет возвращаться к уже произнесенным словам и снова и снова взвешивать, верно ли, вовремя ли, там ли, тому ли…

Потом его внимание привлек разговор, начала которого он ждал, но все же чуть не пропустил, переключившись с «кома» на Паомеса и собственные мысли.

— Так, значит, вы хотите нас покинуть? — спросил Бетлоан. У Марана, надо понимать.

— А что нам делать? — ответил Маран с какой-то ленцой в голосе. — У нас там дома, родня, семьи… — голос его звучал донельзя безразлично, скучающе, словно говорится все это по обязанности, Дан отлично знал, какой Маран актер, помнил убедительность, с которой тот изображал что полудикого горца, что пресыщенного аристократа, и все же чуть не поверил в его искренность.

— Ты ведь понимаешь, — сказал Бетлоан после паузы, — что ни один правитель в мире не отпустит от себя такого воина.

Маран не ответил.

— Тот, кто не воюет за меня, воюет против меня, — продолжал рассуждать Бетлоан.

— Наши земли далеко друг от друга, — заметил Маран.

— Пока да. Но однажды они могут оказаться рядом.

Ну и аппетит, подумал Дан, выбирай Маран нужного для его планов завоевателя сознательно, вряд ли ему попался бы лучший кандидат.

— Я не могу допустить, чтобы когда-нибудь ты вывел войска мне навстречу, — развил Бетлоан свою мысль дальше.

— Ты предпочитаешь убить меня сейчас? — поинтересовался Маран так же лениво.

— Руаран не простит мне гибели такого воина, — отозвался Бетлоан. — Только в самом крайнем случае.

Маран не стал спрашивать, какой именно случай имеется в виду. Он облокотился на пуф и стал смотреть на правителя, выражение его глаз Дан на таком расстоянии разглядеть не мог, но вся его поза выражала полнейшее спокойствие.

— Я предлагаю тебе службу, — сказал Бетлоан после довольного продолжительного молчания. — Тебе и твоему другу.

— Мне ни к чему служить кому бы то ни было, — ответил Маран равнодушно. — У меня есть и земли, и стада, и многое другое. Я воюю для собственного удовольствия.

— Но у вас ведь сейчас нет войны, — сказал Бетлоан вкрадчиво. — А у нас будет еще не одна. Кроме того, я отдам тебе в жены свою младшую дочь.

— А она красива? — спросил Маран. В его голосе впервые прозвучала нотка интереса.

— Ты увидишь ее завтра, — пообещал правитель.

— А что получит мой друг Дан? — полюбопытствовал Маран.

— Я дам ему возможность сражаться рядом с тобой, тогда и ему отойдет часть военной добычи. И жену мы ему тоже найдем. Я подумаю, из чьей семьи ее можно будет взять. Ну так как?

— Я отвечу тебе завтра, — сказал Маран. — После того, как увижу твою дочь.

— А твой друг?

— Спроси у него самого.

— Разумно.

Бетлоан хлопнул в ладоши, и, когда перед ним вырос начальник караула, выполнявший, кажется, еще и функции церемониймейстера, бросил ему пару слов. Дан уже проигрывал в голове варианты разговора с правителем, это у него было обычным делом, он постоянно выстраивал в уме всевозможные диалоги, но, когда он предстал перед Бетлоаном, правитель задал ему совсем не тот вопрос, на который он приготовил ответ.

— Твой товарищ сказал мне, что воюет ради собственного удовольствия. А ради чего воюешь ты?

— Я? — Дан был слегка озадачен.

— Маран может себе это позволить, — сказал он после некоторого размышления. — Если б у меня было столько каотов! Или полей… Да и иного добра. У Марана есть все… Кроме, разве что, одного.

— Чего именно? — спросил Бетлоан с неподдельным любопытством.

— Женщин, — сообщил Дан с пьяной ухмылкой. — У нас ведь по-другому. У нас не дождешься, чтобы девушка пришла украсить воину ночь перед боем.

Не успев договорить, он уже усомнился, правильный ли выбрал путь, не совершил ли тактическую ошибку, что если зятю правителя не положено увлекаться девочками, да и вообще, может, это развлечение только для неженатых? Последнее, впрочем, вряд ли, все эти не первой молодости люди, растаскивавшие в конце пиров живой «десерт», не могли быть холостяками, в обществе, ориентированном на безостановочное размножение, да еще с избытком женщин, наверняка женятся рано… Но первое?

Однако Бетлоан не выказал раздражения или неудовольствия, а спросил:

— А как вы поступаете с теми женщинами, которые не годятся в жены?

— У нас они работают на полях, — ответил Дан незамедлительно, подумав, что мотыжить землю малютка Гениса, без сомнения, предпочла бы еженощному насилию, — возделывают землю и выращивают баобу.

— Вот как?

Конечно, правитель мог сказать, что одно другому не помеха, днем пусть возделывают землю, а ночью вдохновляют воинов, но Бетлоан сменил тему.

— Не хочешь ли ты поступить ко мне на службу? — спросил он. — Ты ведь отличный стрелок, обучишь мою стражу. А то у этих бездельников из пяти стрел четыре мимо. И долю в добыче получишь, а это немало, воевать мы, в отличие от вашего народа, будем много.

Дан задумался.

— А как Маран? — спросил он наконец.

— Почему Маран?

— А потому что куда он, туда и я.

Правитель перевел взгляд на Марана, который потягивал вино, не выказывая ни малейшего желания вмешаться в разговор.

— Марану я, конечно, тоже предложил службу, — сказал Бетлоан. — Он обещал дать мне ответ завтра.

— Что ж, можешь считать его ответ и моим, — заявил Дан и бросил взгляд на Марана, тот чуть заметно кивнул, согласен, мол, но Дан понял его кивок иначе: беседу провел верно, все путем.


В камеру его на ночь не отослали, а позволили пойти с Мараном в тот самый закуток размером с софу на вилле, что было действительно так или почти так, шуточная характеристика Марана соответствовала истине, в камеру не отослали, однако число стражников в коридоре впечатляло.

— Опять та же история, — пожаловался Дан, оттаскивая несколько шкур с мехом подлиннее от общей груды и устраивая себе ложе. — Еще на Перицене достославный кехс Лахицин назвал тебя полководцем, а меня простым солдатом…

— Ничего подобного он не говорил, — возразил Маран.

— Но имел в виду. Теперь этот. Тебе предлагает собственную дочь, а мне кого? Простолюдинку какую-нибудь?

— Дочь он предложил, чтобы обезопасить себя, — объяснил Маран. — Кровные родственники, к которым тут относят и мужа дочери, не имеют права бросить правителю вызов на поединок власти.

— Это меня не утешает, — притворно вздохнул Дан. — Выходит что? Тебя он боится, а меня нет? Какого-то варвара-кочевника и то испугать не могу! Ну и жалкая же я личность.

Маран не выдержал и рассмеялся.

— Ну да ладно, — заключил Дан с нарочитым смирением. — Займем отведенные нам господом богом места, ты — полководца, а я — твоей армии. Армии без полководца сражение не выиграть, так что командуй.

— Полководец без армии способен на это еще менее, — возразил Маран.

— Я, кстати, уже не шучу, — сообщил Дан. — Что делать будем?

— Спать, — сказал Маран, устраивая себе постель рядом с роскошным ложем Дана. — Только не очень крепко, — добавил он, растягиваясь на спине и закладывая руки под голову.

Факел он гасить не стал, и, глядя на гипнотизирующе подрагивавшее пламя, Дан попытался настроить себя на дремоту, но и та не приходила. Неуютная получилась ситуация. Конечно, еще не вечер, чем больше им станут доверять кочевники, тем легче будет дождаться удобного случая и сбежать. Да, но… Он полагал, что с Марана вполне хватит и Каси, недоставало только «законного брака» с варваркой… Время от времени он поглядывал в его сторону, и видел хмурое лицо, глаза Марана были открыты, он и не думал спать, ни крепко, ни даже поверхностно, а явно чего-то ждал. Чего?

Послышался шорох, кожаная штора входа отодвинулась, и на пороге возникла фигура в балахоне. Каси, узнал Дан. Только ее и не хватало, подумал он с легким раздражением, но Маран сразу сел, нет, встал, поднялся тем неуловимым движением, которое Дану так и не удалось воспроизвести, сколько он не пробовал, и через секунду уже стоял у входа и шептался с проскользнувшей в комнатку молодой женщиной. Потом повернулся к Дану и кинул ему маленький сверток. В свертке было что-то твердое. Дан стал лихорадочно разворачивать кусок кожи, в который был завернут какой-то предмет… предметы… Станнеры! Станнеры и четыре запасные обоймы. Не может быть! Не веря своим глазам, он стал ощупывать оружие, потом поднял голову, Каси все еще стояла перед Мараном и молча на него смотрела, наконец отступила на шаг, еще, и вышла.

— Куда, красотка? — услышал Дан голос в коридоре. — Неужто твой приятель тебя отшил?

— Дурак! — кинула Каси.

Стражники загоготали.

— Где это было? — спросил Дан, передавая один из станнеров Марану.

— Под камнем неподалеку от ограды. Я спрятал их перед тем, как въехать на территорию орды, — пояснил Маран. — Меня ведь тоже обыскивали. И не однажды.

Он приложил глаз к щели между занавесями и стал изучать обстановку.

— Задачка непростая, — сказал он пару минут погодя. — В коридоре восемь стражников, рассредоточенных по всей его длине, и просматривается он из конца в конец.

— А иначе выйти нельзя? — спросил Дан. — Распустить завязки… — Он оглядел стены, кожаные полотнища, из которых те состояли, скреплялись между собой с помощью пропущенных в специальные отверстия веревок, но все узлы, как назло, оказались на той стороне, оказались, или так было задумано, неважно. — Вернее, разрезать веревки.

— Чем? — спросил Маран.

В самом деле! У них не было даже ножичка для очистки фруктов, а рвать веревки зубами Дану как-то не улыбалось.

— К тому же таким путем ты можешь попасть только в гости, — добавил Маран. — Со всех трех сторон спальни.

— А напротив, через коридор?

— Большой зал. Нет, придется пробиваться. Сделаем так. Выход направо. Дожидаемся, пока в левом конце коридора окажутся хотя бы двое. Стреляем. Думаю, они побегут смотреть, что случилось. Нам надо, чтобы хотя бы часть их собралась в кучку, как только это произойдет, ты берешь на себя эту группу, а я — остальных.

— А если они не соберутся? — спросил Дан.

— Тогда ты тех, кто по левую сторону, а я — кто по правую. Далее. Из этого коридора мы попадаем в главный, там тоже выход в стене справа, идти примерно две трети. Станнеры, к сожалению, маломощные, но перезаряжать будет некогда, так что после шестнадцатого переходим на кун-фу. Выйдя наружу, сворачиваем направо, это, чтобы не путаться, по идее, факелов нет ни с какой из сторон шатра, они только перед входом. Как только окажемся в темноте, задержимся и выберем направление. На наше счастье, сегодня пасмурно. Годится?

— Годится, — сказал Дан.

— Вопросы, предложения есть?

Дан только покачал головой.

— Тогда начинаем, — сказал Маран и снова приник к щели. Минуты через три он поднял левую руку, подавая сигнал, просунул дуло станнера между занавесями, показал два пальца, и тут же послышались удивленные восклицания и топот.

Маран выждал несколько секунд, распахнул занавески и выскочил в проход. Дан рванулся вслед. В левом тупиковом конце коридора лежали ничком два стражника, еще двое склонились над упавшими, пытаясь, очевидно, понять, кто и каким образом с ними расправился, второе вряд ли когда-нибудь до них дойдет, но первое они сообразили бы быстро, если б им дали на это время… Эти мысли не мешали Дану действовать, он аккуратно, как его учили на стрельбище в Разведке, провел дулом станнера три параллельные дуги и, не глядя больше в ту сторону, помчался за Мараном. Остальные четверо уже валялись на полу в разных позах, загораживая дорогу, пришлось перепрыгивать. Меньше, чем через минуту они оказались в главном коридоре, где их никто не ждал, но охрана все равно была, и солидная, осторожный Бетлоан, на бегу подумал с иронией Дан, не слишком полагался на степное право, или, по крайней мере, предпочитал дополнительно себя застраховать… Почти никто не успел схватиться за оружие, нескольких поактивнее они срезали из станнеров, единственное, когда они почти достигли выхода, в полуметре от Дана в землю воткнулось копье, брошенное вслед кем-то особо сообразительным. В дверях Маран, шедший впереди, сбил двоих стражников с ног без помощи оружия, Дан понял, что станнер того уже пуст… естественно, ему ведь пришлось стрелять больше… И вот они уже на пустыре перед «шапито». Правда, обезвредить всех, кто караулил главный коридор, конечно, не удалось, и теперь там слышались крики, подняли тревогу, к счастью, они успели добежать до неосвещенного места прежде, чем перед шатром заметались охранявшие «особую зону» воины.

— Куда теперь? — спросил Дан, торопливо перезаряжая станнер.

Маран не ответил, он всматривался в темноту, выбирал дорогу, что было непросто, вряд ли ему удалось изучить весь стан так же, как «шапито», в сущности, единственное, на что они могли надеяться, это ночное зрение Марана, счастливый ген, приобретенный в результате неведомой мутации человеком торенским. И тут от стены отделилась чья-то тень.

— Пойдемте, я вас выведу, — услышал Дан шепот и понял, что это опять Каси.

— Нет, — отрезал Маран. — Это опасно.

— Да я знаю тут все дороги!

— А если кто-то догадается, что ты нам помогла?

— Никто нас не увидит, — сказала та уверенно. — И потом… Они никогда не поверят, что такая, как я, способна на… поступок. — В последних словах прозвучала горечь.

— Хорошо, пойдем, — согласился Маран, и она прямо воспряла, что было слышно по ее интонациям.

— Вот сюда, — шепнула она счастливым голосом и сама пошла впереди, подобрав свой балахон и обнажив при этом на редкость стройные ноги, белевшие в темноте.

Шли не меньше получаса, пробираясь сквозь узкие промежутки между палатками, пересекая проложенные тут и там дорожки, обходя потухшие очаги, иной раз даже переступая через завернувшихся с головой в шкуры спящих, последних, к счастью, было мало, ночь выдалась холодная, а потом еще стал накрапывать дождь. Наконец Каси опустила подол балахона, скрыв свои ноги, главный ориентир Дана в невиданном мраке, небо было затянуто тучами настолько плотно, что царила чуть ли не полная темнота.

— Здесь, — сказала она.

Дан удивился, он ожидал, что Каси выведет их к забору, но ничего похожего видно не было, правда, палатки кончились, и перед беглецами лежало широкое свободное пространство… он напряг зрение и различил в темноте большие овальные силуэты. Каоты!

Каси снова задрала балахон, вытянула из-под него какие-то тряпки и протянула Марану.

— Замотайте им головы, чтобы они не кричали, — пояснила она. — По ту сторону пастбища ограда. У вас есть нож, чтобы разрезать веревки?

— Нет, — сказал Маран.

— Возьми, — она еще раз залезла под свой балахон и протянула ему маленький нож. — Оставь себе. Я украла его в кухне. А чем же вы их убили? — спросила она вдруг. — Если у вас даже ножей нет…

— Мы никого не убивали, — ответил Маран. — Они все живы и скоро придут в себя.

— Да? Жаль!

Дан смущенно кашлянул. Ощущение такое, будто кого-то обманул. Он хотел взять у Марана одну из тряпок, но тот отстранил его.

— Для тебя слишком темно. Я сам.

— Дай я, — вмешалась неожиданно Каси. — Я умею.

Она отобрала у Марана тряпки и решительно направилась к ближайшему животному, потом передумала, сообразила, наверно, что чем ближе к ограде, тем лучше.

— Иди за мной, — сказал Маран Дану, — а то налетишь, чего доброго, на каота, они тут бродят взад-вперед.

— А ее каот не лягнет? — спросил Дан, пристраиваясь за его спиной. — Копытное все-таки.

— Они смирнее коров, — возразил Маран.

Когда они подошли к границе пастбища, Каси уже обматывала челюсти второго каота. Закончив, она протянула им концы веревок, служивших поводьями. Дан проверил, есть ли на животном седло, и к немалому своему облегчению убедился, что да. Кажется, каотов не расседлывали, как коней, или, по крайней мере, не каждый день, много возни, наверно, да и шкура у них толстая, грубая, с жестким мехом, скорее всего, они седла и не чувствуют.

— Ты не возьмешь меня с собой? — спросила Каси, глядя на Марана.

— Нет, — ответил тот тихо, но твердо.

— Я готова быть служанкой у твоей жены.

— Это невозможно, Каси.

Она продолжала стоять перед ним. Маран поманил Дана и отдал ему нож.

— Разрежь веревки и выведи каотов за ограду, — сказал он. — Я сейчас.

Дан взял поводья и, ведя обоих каотов за собой, пошел к ограде, светлые колья которой были видны даже в темноте. Он перерезал веревки, вывел животных, потом, подумав, смотал с ближайших кольев несколько витков и связал болтавшиеся концы, Маран пролезет, решил он, а так будет меньше бросаться в глаза, и направление, в котором они двинулись, определят не сразу.

Через несколько минут Маран действительно пролез между веревками, быстрым шагом подошел к Дану, вскочил на каота и бросил:

— Поехали!


Они скакали ночь напролет, выжимая из каотов все, на что животные были способны. Морды им размотали только через добрый километр, поскольку крик каота, резкий и заунывный, разносился на расстояние большее, чем можно было ожидать, освободившись от повязок, они побежали резвее, хотя все равно сравнения с лошадьми не выдерживали. Правда, у них обнаружилось другое достоинство, они оказались практически неутомимы. К счастью, степь была ровная, как ипподром, и отсутствие света не очень мешало Дану, на случай серьезных препятствий он держался за Мараном, предоставив тому выбирать не только дорогу, но и направление, для чего за неимением более совершенных приборов приходилось пользовался крошечным компасом, вделанным в пуговицу на куртке. Компас, кажется, оказался очень кстати, поскольку Маран раза три или четыре ощутимо забирал в сторону.

Только когда начало светать, Маран остановился и стал оглядываться. Далеко впереди неясно маячили холмы. В пустынной степи вокруг не было ни одного дерева, ни единого кустика, только тускло-желтая трава, мокрая от ночного дождя.

— Даже до подножия холмов отсюда ехать добрых полдня, — заметил Дан. — А потом еще в гору.

— Считай, день, — согласился Маран.

— Я думал, мы доберемся быстрее.

— Пришлось сделать большой крюк. Мы выбрались с обратной стороны становища, надо было объезжать.

— Пить хочется, — вздохнул Дан.

— Это полбеды. Хуже другое. Можем встретиться с кучей народу, степь не холмы, хотя и в холмах, видишь, они до тебя добрались. Я уже не говорю о том, что они могут нас догнать, если сообразят ехать к озеру напрямик.

— Так не лучше ли?..

— Лучше. Черт с ней, с посадкой на Глелле! — И Маран позвал: — Эвальд! Эвальд! Как у тебя? — Потом, после паузы. — Отлично. Будем на месте через час.

Дан, не успевший включить «ком», поинтересовался:

— Значит, Эвальд закончил ремонт?

— Закончил.

— А где оно, это место?

— Там, — сказал Маран, взглянув на компас, и махнул рукой на восток.

— Так ты с ним заранее обговорил?

— Разумеется. Я же знал, где ты, и имел карту местности. Ты, Дан, иногда задаешь совершенно удивительные вопросы. Должен ли я понимать так, что на моем месте ты ни о чем договариваться не стал бы, а рванул бы на ура?

Я на твоем месте однажды уже был, чуть не сказал Дан, вспомнив Палевую, но не то что договориться, даже «рвануть на ура» не сумел или не сообразил, а позволил усадить себя в орбитолет и увезти наверх, а потом на Землю, чуть не сказал, но сдержался, знал, что Маран в очередной раз начнет убеждать его, что он не виноват, что ситуация была иная, командир другой, потому не стал зря болтать, а насупился и промолчал.

— Ладно, поехали, — сказал Маран и повернул каота на восток.

Над холмами появилось золотое сияние, мокрая трава заискрилась, засверкала, как хрустальная. Некоторое время Дан молча любовался рассветом, но потом его мысли вернулись к ночному приключению, в конце концов он не удержался и заметил:

— Удивительная эта Каси. Личность.

— Она одна из самых незаурядных женщин, которых я когда-либо встречал, — сказал Маран, и Дан понял, что так оно и есть. Бедная безответная маленькая Гениса уже стала тускнеть в его памяти, а Каси он вряд ли забудет так скоро, скорее всего, будет время от времени вспоминать, как очаровательную людоедку Ат, пусть и смотрел на обеих со стороны…

— Как она сказала? «Я буду служанкой у твоей жены»?

— Уж не думаешь ли ты, что это проявление крайнего смирения и самопожертвования? — усмехнулся Маран. — Нет, дорогой мой, Каси не из таких. Здешние служанки играют не совсем ту роль, какую ты себе представляешь. Не забудь, что местная семья функционирует в ином режиме. Служанки нередко берут на себя то, что наши с тобой жены никому не доверят.

— Ты имеешь в виду постель? — спросил Дан, и когда Маран кивнул, присвистнул. — Ну дает! Вот и ублажай их по полной программе! — Он заметил, что Маран помрачнел, и сказал успокаивающе: — Ничего не поделаешь, решался вопрос наших жизней.

— Жизнью еще рискнуть можно, — вздохнул Маран. — Но она сама ко мне подошла и, можно сказать, предложила себя. Пусть и с подачи Бетлоана, однако вполне искренне.

— Но тут не Бакния, — возразил Дан.

— Да. Но я-то бакн.

— Кто это знает?

— Я знаю.

Дан фыркнул.

— Тогда не жалуйся.

— Я разве жалуюсь, — сказал Маран печально. — Я просто ищу выход из этого дурацкого положения.

— Выхода у тебя нет, — сообщил Дан. — Или ты меняешь свои реакции и рефлексы, что, как я понимаю, невозможно, или продолжаешь услаждать всех, кто от тебя этого потребует. А если ты хочешь, чтоб к тебе не лезли, так это дохлый номер.

— Почему?

— Я вижу, ты опять давно не заглядывал в зеркало.

Маран промолчал.

— Ника утверждает, что ты красив, как бог, — продолжил Дан ехидно.

— Какой еще бог?

— Античный, я думаю. Христианский для подобного сравнения староват. Как и ваш Создатель.

— Иди к черту! — рассердился Маран. И мстительно добавил: — Ты и сам, кстати, далеко не урод.

Дан рассмеялся. Настроение у него поднималось вместе с солнцем.

— А красиво здесь, — сказал он, окидывая взглядом колышущиеся от легкого ветерка травы, простиравшиеся до неблизкого горизонта. — Отличный мир. Плодородная земля, чистая вода, свежий воздух. Так и хочется основать колонию. Обидно, что кто-то сделал это за нас.

— Обидно? — переспросил Маран. — Обидно, что человечеству подарили подобный мир, а человеки не нашли ничего лучше, чем продолжать жить в нем так же бездарно и бестолково, как на Земле. Или откуда они там. И ни шагу вперед. Назад еще может быть.

— Ничего, — сказал Дан бодро. — Теперь все сдвинется.

— И кто же из нас идеалист? — спросил Маран.

— Ну… В любом случае… Feci quod potui…

— Да. И посмотрим, что за это factio мы схлопочем на Земле.

Можно там просто не говорить лишнего, подумал Дан, но предлагать этого Марану не стал, знал, что бесполезно.

— Ничего, — продолжил тот, — если меня уволят, я возьму Наи и уеду с ней… — Дан полагал, что он скажет «на Торену», но Маран сказал: — на какой-нибудь остров, и ты меня не увидишь очень долго… — теперь Дан ожидал, что услышит нечто вроде «годик-другой», но Маран серьезно завершил: — Месяца два или даже три. — И Дан подумал, что и этого совсем не мало.

— Ну уж и уволят, — сказал он. — Что мы такого, в конце концов, сделали? Помогли выиграть одно несчастное сражение, так у них этих потасовок в день по десятку.

— Ты недалек от истины. Возможно, я допустил ошибку и следовало делать совсем другое.

— Что?

— Научить их держать слово.

Дан протяжно свистнул.

— Исключено. На то, чтобы европейские варвары превратились в рыцарей, ушло лет семьсот… Смотри, летит!

Они подняли головы, всматриваясь в серебряную искорку, скользящую по зеленому небу, потом, не сговариваясь, погнали каотов во весь опор.


Гоар Маркосян-Каспер ВТОРАЯ ГАММЫ | Вторая Гаммы | Часть вторая ВТОРАЯ ГАММЫ ВОДОЛЕЯ