home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 26

Могучее течение несло нас вперед, все дальше на север, к Мемфису. Симут и его стража несли вахту непрерывно. Я не знал покоя, не мог спать; на воде я чувствовал себя как в ловушке. Когда царь высказывал желание прогуляться, что случалось не часто, мы следили, чтобы прогулка проходила вдали от деревень. Но все равно, на любом поле и в любой пальмовой роще могла таиться опасность, поскольку мы представляли собой броскую мишень. Глядя с корабля, я видел нищие, жмущиеся в тени финиковых пальм деревеньки, где на узких, кривых, грязных улочках возились голые ребятишки и шныряли собаки, а семьи жили на головах друг у друга, вместе со своими животными, в халупах, мало чем отличавшихся от хлева. На полях женщины в удивительно ярких и чистых одеждах возделывали безукоризненно зеленые и золотые ряды ячменя и пшеницы, лука и капусты. Картина была идиллическая и мирная, однако внешность всегда обманчива: этим женщинам предстояло трудиться от восхода до заката, только чтобы выплатить зерновой налог на землю, которую они, скорее всего, арендовали у какого-то знатного семейства, живущего в довольстве и роскоши в богато обставленном особняке в Фивах.


Через три дня плавания мы приблизились к полузаброшенному Ахетатону. Я вышел на нос, чтобы поглядеть на ряды неровных красно-серых утесов позади города. Всего несколько лет назад здесь осуществлялся один из великих экспериментов Эхнатона. Тут должна была возникнуть новая, светлая, белокаменная столица будущего: огромные башни, открытые солнечные храмы, здания государственных учреждений и пригороды, застроенные роскошными особняками. Однако после смерти отца нынешнего царя чиновники постепенно возвратились в Фивы или Мемфис. А потом, словно мстительное проклятие, разразилась чума, погубив сотни оставшихся, многим из которых было негде работать и некуда идти. Говорили, что чума унесла также остальных дочерей Эхнатона и Нефертити, поскольку с тех пор они исчезли из общественной жизни. Теперь, если не считать немногочисленных слуг, город, по слухам, был практически покинут, засижен мухами и скатывался к полному упадку. Однако, к моему удивлению и интересу, Симут сообщил мне, что царь очень хочет посетить Ахетатон.

Поэтому на следующий день, спозаранку, когда только запели первые птицы, а речной туман, невесомый и зябкий, скользил над извилистыми струями темной воды и пока ночные тени еще лежали длинными полосами на земле, мы — сопровождаемые отрядом стражников — ступили с борта нашего пришвартованного судна на сухую землю истории.

Посередине шествовал царь — в белых одеждах, в Синей короне, с золотой тростью со стеклянным навершием; спереди и сзади выступали телохранители в доспехах, с начищенным оружием в руках, способные отпугнуть любого зеваку-крестьянина, ослепленного этим нежданным визитом из другого мира; и таким образом мы направились в центр города по заброшенным тропкам, которые еще несколько лет назад были оживленными дорогами. Едва мы ступили в пределы собственно города, как я сразу же увидел свидетельства его заброшенности: стены, некогда свежепокрашенные, теперь выцвели до пыльно-серого и бурого цветов. Тщательно высаженные элегантные сады заросли сорняками, и бассейны возле домов богачей растрескались и пересохли. Редкие чиновники и слуги еще шли на службу по опустевшим улицам, однако двигались они как-то бесцельно. При виде нашей группы прохожие замирали в изумлении, уставившись на нас, и затем бухались на колени, когда царь проходил мимо.

В конце концов мы вышли на царскую дорогу. Лучи солнца уже пробились над горизонтом, и немедленно стало жарко. Дорога — некогда тщательно выметенная для церемониального прибытия на золотых колесницах Эхнатона и царской семьи — была теперь открыта для призраков и пыльных ветров. Мы подошли к первому пилону Великого храма Атона. Головокружительной высоты стены из сырцового кирпича уже начали осыпаться. Длинные яркие знамена, которые некогда трепетали на северном ветру, изорвались и поблекли, утратив цвета под беспощадными лучами солнца. Высокие деревянные ворота косо висели на проржавевших петлях. Один телохранитель навалился на створки, и они неохотно распахнулись, со скрежетом металла и скрипом пересохшего дерева. Мы прошли дальше, в обширный двор. Раньше он был бы заставлен сотнями столов с приношениями, здесь бы толпились тысячи молящихся в блистающих белых одеждах, воздевая руки к солнцу согласно новому ритуалу, протягивая вверх фрукты и цветы и даже Младенцев, чтобы их коснулось благословение утренних лучей. Множество каменных изваяний Эхнатона и Нефертити по-прежнему глядело в пустое пространство, но теперь они видели лишь запустение и крушение их великой мечты. Несколько статуй упали и лежали лицом вниз или лицом вверх, слепо уставившись в небеса.

Царь двинулся вперед, дав понять, что желает на несколько минут остаться наедине с собой. Мы остались позади, пытаясь держать его под охраной, и Симут шепнул мне:

— Весь город снова обращается в пыль.

— Думаю, он никогда и не был ничем другим.

— Надо просто добавить воды, — угрюмо пошутил он.

Я улыбнулся, удивленный его неожиданным проявлением остроумия. Симут был прав. Просто добавь воды, и будет глина; высуши кирпичи на солнце, прибавь штукатурки и краски, а также дерева и меди с острова Алашия, золота из нубийских рудников — а также годы труда, крови, пота и смерти отовсюду, — и дело сделано: перед тобой образ рая на земле. Но чтобы выстроить этот образ из вечного камня, здесь не хватило ни времени, ни богатств, и поэтому теперь город возвращался в пыль, из которой был создан.

Царь стоял перед громадным каменным изваянием своего отца. Угловатое лицо статуи было прорезано тенями; все черты, свидетельствующие о власти, были воплощены в этом странном лице. Когда-то оно было олицетворением царственности. Но теперь даже сам этот стиль, с его странным, двусмысленным удлинением черт, стал частью прошлого. С непроницаемым выражением лица молодой царь стоял — маленький, смертный, непрочный — перед мощью своего каменного отца, посреди заброшенных руин отцовской великой мечты. А потом он сделал очень странную вещь: он опустился на колени и почтительно простерся перед изваянием. Мы наблюдали, не зная, должны ли и мы присоединиться к нему; никому из его свиты, по-видимому, этого не хотелось. Я подошел к Тутанхамону и раскрыл зонт над его головой. Когда он поднял голову, я увидел, что его глаза полны слез.


Мы обходили дворцы города, натыкаясь на разрозненные доказательства прежнего людского обитания: брошенные пыльные сандалии, куски выцветшей ткани, разбитые горшки и пустые кувшины из-под вина, чье содержимое давно выветрилось, мелкая домашняя утварь, чашки и тарелки, еще не разбитые, но полные нанесенного ветром песка и пыли. Мы блуждали по высоким, богато украшенным залам, что некогда служили пристанищем великолепной роскоши и изысканной музыке, а нынче давали приют гнездящимся птицам, змеям, крысам и жукам-древоточцам. Красивейшие раскрашенные полы под нашими ногами — пруды и сады со стеклянными рыбками и птицами — потускнели и потрескались под действием беспощадного времени.

— Я внезапно начинаю вспоминать то, что давно забыл. Здесь я жил мальчиком. Я вырос в Северном Прибрежном дворце, но сейчас вспоминаю, что меня приводили в эти покои, — тихо произнес царь, стоя вместе с нами в одном из залов Великого дворца возле реки. Длинные косые лучи утреннего солнца падали на пол, яркие и пыльные. Множество изящных колонн поддерживало высокий потолок, где было изображено еще не выцветшее темно-синее ночное небо и золотые блестки звезд. — Мой отец редко разговаривал. Я благоговел перед ним. Иногда мы вместе молились. Время от времени меня приводили к нему, чтобы я мог его увидеть. Каждый раз это было особое событие. Я должен облачиться в церемониальные одежды, после чего меня вели по бесконечным коридорам, полным тишины и страшных, угрюмых, безобразных стариков, которые низко мне кланялись, но ни слова не говорили. А потом меня вводили к нему. Часто он оставлял меня стоять и ждать какое-то время, прежде чем решал меня заметить. Я не осмеливался шевельнуться, так я был напуган.

Я не знал, как быть с этим неожиданным признанием, поэтому решил в ответ тоже вспомнить о детстве:

— Мой отец тоже немногословен. Он учил меня рыбачить. Когда я был маленьким, мы по многу часов плавали на закате вдоль берега на тростниковой лодке, закинув лески в воду, и молчали, наслаждаясь тишиной.

— Это хорошее воспоминание, — сказал Тутанхамон.

— Тогда все было просто.

— Все было просто…

Он повторил мои слова со странной тоской, и я с внезапной уверенностью понял, что за всю жизнь у него никогда и ничто не бывало просто. Возможно, этого-то он и желал больше всего на свете — как бедняки мечтают об огромных богатствах, так и богачи, в своем устрашающем неведении, верят, что желают простоты бедняцкой жизни.

Царь глядел на «Окно явлений», где некогда, высоко над своим народом, стоял его отец, раздавая драгоценные подарки или почетные ожерелья. Над окном было вырезано изображение диска Атона — многочисленные лучи расходились вокруг него, словно гибкие руки; некоторые оканчивались изящной ладонью, держащей анх, символ жизни. Однако теперь окно было пусто, не осталось никого, чтобы раздавать или принимать подобные благодеяния.

— Я помню этот зал. Помню огромную людскую толпу и долгое молчание. Помню, как все смотрели на меня. Помню… — Тутанхамон неуверенно замолчал. — Но моего отца здесь не было. Помню, как я его искал. Вместо него был Эйе. И мне пришлось пройти через толпу к той комнате вместе с ним. — Он показал в сторону.

— И что произошло потом?

Тутанхамон медленно зашагал по изображенным на полу громадного зала поблекшим речным сценам, направившись к двери, чья богатая резьба обеспечила термитам роскошное пиршество, и отворил ее. Я вошел вслед за ним в длинную комнату. Мебель и все остальное отсюда давным-давно вынесли; тут царила гулкая пустота давно не обитаемого места. Тутанхамон поежился.

— После этого ничего не было как прежде. С отцом я встретился потом всего лишь раз, и когда он меня увидел, то качал кричать, словно безумный. Схватив стул, он попытался обрушить его мне на голову. А потом сел на землю и принялся плакать и стонать. И это был последний раз, когда я его видел. Понимаешь, он был совершенно безумен. Это была страшная тайна, но я знал. Меня отвезли в Мемфис. Со мной занимались, меня обучали, я жил с кормилицей, Хоремхеб стал моим опекуном. Он пытался быть мне хорошим отцом. Никто больше не произносил имени моего отца, словно бы его никогда не существовало. Мой родной отец превратился в призрак. А потом настал день, когда меня стали готовить к коронации. Мне было девять лет. Меня женили на Анхесенпаатон. Нам дали новые имена. Меня, который всю жизнь был Тутанхатоном, теперь переименовали в Тутанхамона. Она стала Анхесенамон. Имена имеют силу, Рахотеп. Мы потеряли тех, кем мы были, и стали кем-то другим. Мы были словно дети-сироты, ничего не понимающие, потерянные и несчастные. К тому же, я был женат на дочери той женщины, которая, как говорили, уничтожила мою мать. Но тем не менее нас ждал сюрприз, поскольку она очень мне понравилась. И каким-то образом нам удалось не возненавидеть друг друга из-за нашего прошлого. Мы понимаем, что это не наша вина. По правде говоря, она чуть ли не единственный человек во всем мире, которому я могу доверять.

Его глаза заблестели от нахлынувших чувств. Я решил, что не могу больше молчать.

— Кто была ваша мать?

— Ее имя, как и имя моего отца, превратилось в пыль и было развеяно по ветру.

— Кийя, — сказал я.

Он медленно кивнул.

— Я рад, что ты о ней знаешь. По крайней мере, где-то ее имя осталось жить.

— Я знаю ее имя. Но я не знаю о ее судьбе.

— Она исчезла. После полудня она была здесь, а к вечеру просто пропала. Помню, я побежал к сундукам с ее одеждой, и спрятался в одном, и отказывался вылезать, потому что все, что от нее осталось — это ее запах на ткани. Я по-прежнему храню эти сундуки, хотя все меня убеждают избавиться от них. Но я не хочу. Иногда мне вновь удается уловить слабый призрак ее аромата. Это служит мне большим утешением.

— И вы так и не узнали, что с ней произошло? — спросил я.

— Кто скажет мне правду? А теперь все, кто мог бы хранить подобные секреты, мертвы. Кроме Эйе… а он никогда не скажет. Эта загадка останется со мной навсегда. Порой я просыпаюсь среди ночи, потому что она зовет меня во сне — но мне не удается услышать, что она говорит. А когда я просыпаюсь, я снова еще раз ее теряю.

Где-то в темном углу пропела птица.

— Мертвые продолжают жить в наших снах, верно ведь, Рахотеп? Их вечность — здесь. До тех пор, пока живы мы.

И он мягко постучал пальцем по виску, глядя на меня золотистыми глазами.


Глава 25 | Тутанхамон. Книга теней | Глава 27