home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 28

Мы отбыли вечером. Небо было молочно-белым от жары; на пристани собралась небольшая подавленная толпа провожающих. Течение быстро уносило нас прочь от великого города. Мы избежали возможных опасностей нашего официального визита. Здесь, на этом большом корабле, на Великой Реке, я чувствовал, что лучше контролирую ситуацию. Дальше к северу, на необъятных заболоченных просторах дельты, река начинала меняться, разбиваясь на бесчисленные рукава, которые все ветвились и ветвились, пока в конце концов, подобно огромному, замысловатому, непроходимому для судов вееру не впадали на севере в океан. Вечером мы причалили, выбрав место вдалеке от всех городов — даже местные деревушки лежали в отдалении. На ночлег мы расположились пораньше.


Караван, который пустился в путь на рассвете следующим утром, был не из маленьких. Он включал в себя дипломатов, сановников и чиновников, чья задача состояла в том, чтобы быть у царя под рукой на всякий случай, но еще важнее — свидетельствовать и фиксировать царские деяния, ибо вскорости записям об охотничьей доблести и сноровке царя суждено быть запечатленными на резных талисманах — «Скарабеях охоты», — которые разошлют по всем владениям Обеих Земель. И, разумеется, в свиту входили царские телохранители в форменной одежде, гонцы, высылаемые вперед каравана, колесничие, а также оружейники, везшие царское оружие — копья, стрелы, сети и щиты; главный охотник со своими помощниками; дрессировщики собак и гепардов; а также загонщики и следопыты, чье знание звериных повадок и логовищ имеет решающее значение для успеха охоты. Наша группа в царском караване состояла из меня самого, Симута и лекаря Пенту.

Рассветный воздух был холоден и чист, луна низко висела на небе, и звезды уже начинали гаснуть. Над темными водами плыл туман, и первые птицы запевали в укромных местах, словно желая вызвать самого Ра магией своей музыки. Несмотря на ранний час, все казались взволнованными и вдохновленными красотой пейзажа, прекрасного, словно огромная настенная роспись, а также предвкушением близящегося приключения — охоты. Расстреноженные лошади нетерпеливо переступали копытами; дыхание людей и животных поднималось в зябком сумраке белыми облачками.

Наша необычная кавалькада двигалась по изрезанной колеями дороге мимо зеленых и черных полей, тихих и безмолвных; только немногие крестьяне да несколько большеглазых босоногих ребятишек, вышедших на свои клочки земли до восхода, чтобы воспользоваться правом на соду, смогли лишь мельком увидеть представление. Они глазели и показывали на нас пальцами, словно на чудесное видение.

Добравшись до границы возделанной территории, мы остановились. Перед нами лежала Красная земля. Я, как всегда, был поражен безбрежной тишиной ее кажущейся пустоты — которая была, по мне, священнее любого храма. Солнце только что поднялось над горизонтом, и я повернулся к нему, наслаждаясь приветливым теплом его первых лучей на моем лице.

Царь выпрямился, стоя на колеснице, и воздел руки к Ра, своему богу. Его грудь была обнажена, на нем были набедренная повязка и накидка через плечо. На какой-то миг показалось, что его лицо и тело светятся. Он держал своего молодого льва на коротком кожаном поводке, стремясь соответствовать образу царя, несмотря на свой маленький рост и золотую трость. Над охотничьими командами и солдатами пронесся долгий рев и вой — празднование начала охоты и одновременно предупреждение злым духам пустыни. Затем, когда с ритуалом было покончено, царь двинул свою колесницу вперед, и по его сигналу мы пересекли вечную границу между Черной и Красной землями.

Мы направлялись прямо на запад, и восходящее солнце рисовало перед нами косые тени наших фигур. Следопыты и половина телохранителей шли впереди, выбирая путь. По мере того, как мы медленно поднимались на пустынное плато, воздух начинал гудеть от жары. Скрип деревянных осей, стук лошадиного копыта, споткнувшегося на неровной каменистой почве, пыхтение слуг-носильщиков и мулов — звуки доносились до меня в сухом воздухе, чистые и четкие.

Мы считаем, что в пустыне ничего нет, но это не так. Она вся размечена и расчерчена древними и не очень дорогами и тропами, протоптанными в скудной почве людьми и животными. Продвигаясь сквозь утренний жар, мы время от времени встречали гуртовщиков и пастухов, худощавых и угловатых кочевников, вечно куда-то идущих: лица небриты, волосы острижены коротко, почти под корень, набедренные повязки заправлены между ног. С маленькими узелками пожитков и парой горшков за плечами, сжимая длинные посохи в своих костлявых руках, они вечно бредут вперед все той же размашистой, ленивой походкой. Их животные, тощие и неунывающие, щиплют все, что могут найти, двигаясь неизменным медленным шагом к какому-нибудь источнику, скрытому в мерцающей жаром и светом дали.

Порой на протяжении нашего утреннего путешествия следопыты издавали возгласы — странные, высокие крики, похожие на звериные или птичьи, давая знать, что заметили зверя: небольшое стадо пустынных газелей, или антилоп, или страусов или степную рысь. Животные замирали неподвижно, разглядывая нас с безопасного расстояния и принюхиваясь, и затем внезапно пропадали в облачке взметнувшейся пыли.


Когда солнце приблизилось к зениту, мы остановились и разбили лагерь. Следопыты отыскали место, защищенное длинным низким утесом с северной стороны — поскольку в этих местах ночной ветер с севера обещал быть скорее холодным, нежели прохладным, — и все с отработанной точностью поспешили заняться каждый своим делом. Вскоре, словно бы из воздуха, возник палаточный городок. В умелых руках закрутились буравы, затлел трут, и искры быстро превратились в пламя. Забили несколько животных, и воздух пустыни наполнился густым запахом жарящегося мяса. Я был голоден. Царь восседал на своем походном троне, в блаженной тени белого навеса, отгоняя веером дневной жар и назойливых мух, и наблюдал, как его люди расставляют шатры. В этом мире, лишенном стен, он выглядел, со своими сундуками и золоченой походной мебелью, словно бог, ненадолго сошедший на землю. Казалось, все было в порядке.

Я взобрался на вершину ближайшей возвышенности и принялся обозревать окрестности, прикрыв глаза рукой от яростного сияния. Куда ни взгляни, смотреть было не на что, не считая бело-серо-красной наготы пустыни, усеянной тут и там цепкими кустами. Я опустил взгляд на лагерь, разбитый в виде круга. Лошади, вьючные мулы, длиннорогие овцы и короткошерстные козы, привязанные к крепким деревянным колышкам, жевали припасенный для них корм. Уток выпустили из клеток, и они бродили вперевалку, яростно долбя клювами безнадежно мертвую землю пустыни. Охотничьих собак и гепардов, тявкающих и тяжело дышащих на жаре, держали раздельно, за ними приглядывали дрессировщики. Шатры были уже почти все установлены — царский стоял в самом центре лагеря, чтобы быть максимально защищенным; его золоченый, увенчанный шаром центральный шест сиял на солнце. Охотничьи колесницы, закрепленные подпорками, выстроили в ряд. Все являло собой картину цивилизации. Однако когда я снова оглядел даль во всех направлениях, в меня влилась огромная, нечеловеческая пустота этой земли. Мы находились здесь ради развлечения и приятного времяпровождения, но наши маленькие цветастые шатры и повозки, помещенные в это безграничное, лишенное жизни пространство, выглядели всего лишь детскими игрушками.

А потом я увидел вдалеке цепочку призрачных фигурок, крошечных, как насекомые, чей путь через пустыню, как я вдруг понял, должен был в конце концов привести к нашим шатрам. Потея под лучами полуденного солнца, я поспешил обратно в лагерь и уведомил охрану. Симут подбежал ко мне.

— Что случилось?

— Приближаются какие-то незнакомцы — может быть, просто пастухи, но с ними нет животных.

Стражники отправились туда, и вскорости привели этих людей к нам, подталкивая их сверкающими копьями. Это выглядело как встреча двух миров: в нашем — чистые белые одеяния и начищенное оружие; их мир — кочевой и нищий, скудная одежда пестрит яркими красками и узорами, головы выбриты, широкие улыбки показывают недостаток зубов. Они оказались сборщиками меда, их племя обитало на границе пустынных земель. Их предводитель выступил вперед, почтительно склонил голову и протянул вперед горшок с медом.

— Наш дар царю, поскольку он — Повелитель пчел!

Он был жителем дельты, поэтому пчелы были для него не только средством к существованию, но также и символом его земли. Дикий мед высоко ценится, выше того, что собирают из глиняных ульев в городских садах. Говорят, аромат дикого меда так же чист, как слезы Ра, поскольку пчелы собирают его с самых редких и ранних цветов пустыни; поэтому эти люди всю жизнь кочуют вдоль края пустыни следом за переменными сезонами цветения. Я был склонен думать, что в их предложении нет ничего плохого — эти люди были тощими, как их дорожные посохи, потемневшие от многолетнего использования, и какой от них будет толк против мощи нашего оружия? Я распорядился, чтобы им предложили пищи и воды, а затем они могли отправляться туда, куда шли. От нашего предложения они отказались, почтительно кланяясь.

Я взвесил в руке горшок с медом. Грубо сработанный сосуд был запечатан пчелиным воском. Я хотел было открыть его, но передумал.

— Что нам с этим делать? — спросил я Симута.

Он пожал плечами.

— Наверное, вам следует предложить мед царю, — решил он. — Всем известно, как он охоч до сладкого…

Я отправился к царскому шатру и, получив разрешение, зашел внутрь. Яркий свет пустыни просачивался внутрь, обрисовывая узоры на ткани стенок. Царские вещи были расставлены так, чтобы создать временное подобие дворца: ложа, кресла, драгоценности, коврики и тому подобное. Внутри было тепло. Держатель опахала почтительно стоял за спиной царя, глядя перед собой невидящим взглядом и медленно перемешивая своим инструментом нагретый воздух. Царь ел. Кланяясь и преподнося ему горшок, я заметил собственную тень на стене шатра — словно фигура храмовой резьбы, изображающей священное подношение богу.

— Что это? — весело спросил царь, ополаскивая пальцы в чаше и протягивая руки слуге, чтобы тот их вытер.

— Это дикий мед с цветов пустыни. Приношение от сборщиков.

Тутанхамон взял горшок своими изящными пальцами и принялся его разглядывать.

— Дар богов, — сказал он, улыбаясь.

— Я предлагаю пока его отложить, а когда мы вернемся в Фивы, он напомнит вам об этой охотничьей вылазке.

— Отличная мысль!

Он хлопнул в ладоши; слуга подошел и взял у него горшок.

Я поклонился и принялся пятиться к выходу, но царь настоял, чтобы я остался с ним. Он указал мне место на ложе напротив себя. Тутанхамон выглядел гораздо беззаботней, чем прежде, и я начал подумывать, что, в конце концов, мы поступили правильно, отправившись в эту поездку. Вдалеке от дворца с его тенями и опасностями расположение духа царя значительно улучшилось.

Мы выпили немного вина, и нам принесли несколько блюд с мясом.

— Так значит, сегодня вечером мы идем на охоту? — спросил царь.

— Следопыты уверены, что что-то обнаружили. Здесь невдалеке водопой. Если мы подойдем с подветренной стороны и будем двигаться тихо, то на закате туда придет множество разных животных. Однако следопыты говорят также, что сейчас львы попадаются очень редко.

Он кивнул, разочарованный.

— Наши охоты почти полностью их истребили. В своей мудрости они отступили в глубь своих владений. Но, возможно, один из них все же ответит на мой призыв.

Какое-то время мы ели в молчании.

— Я начинаю понимать, что люблю пустыню, — вдруг произнес Тутанхамон. — Почему мы называем место, где царит такая чистота и простота, пристанищем дикости и страха?

— Люди боятся неизведанного. Возможно, поэтому им необходимо как-то называть его, словно, дав имя, они тем самым получают над ним какую-то власть. Но слова — не то, чем они кажутся, — добавил я.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу сказать, что они ненадежны. Слова могут в один миг изменить свое значение.

— Жрецы учат другому. Они утверждают, что священные слова — величайшая сила в мире. Они — тайный язык творения. Бог изрек слово, и мир начал существовать. Разве это не так?

Тутанхамон воззрился на меня, словно приглашая поспорить.

— А если слова созданы людьми, а не богами?

На мгновение он казался сбитым с толку, но затем улыбнулся.

— Ты странный человек и необычный стражник-меджай. Можно подумать, будто ты веришь, что и сами боги — наша собственная выдумка.

Я заколебался, боясь ответить. Он это заметил.

— Будь осторожен, Рахотеп. Такие мысли — богохульство.

Я поклонился. Он окинул меня долгим, но отнюдь не враждебным взглядом.

— Сейчас мне надо отдохнуть.

Так закончилась моя аудиенция у царя.

Я вышел из шатра. Солнце перевалило за зенит, и в лагере царило молчание; все, кроме стражников под зонтиками по границам лагеря, попрятались от всепобеждающего полуденного зноя. Мне не хотелось больше думать о богах, людях и словах. Внезапно я ощутил, что устал от всего. Я прислушался к всеобъемлющей тишине пустыни, и она показалась мне самым чистым звуком из всего, что я слышал за долгое время.


Глава 27 | Тутанхамон. Книга теней | Глава 29