home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 52

Вот так получилось, что я присоединился к погребальной процессии Тутанхамона, некогда Живого образа Амона и владыки Обеих Земель, сопровождая его в вечность, как он сам и просил меня в свои последние часы. Тело лежало в дворцовых покоях царя, завернутое в белые льняные пелены, внутри последнего из вложенных друг в друга саркофагов. Царь выглядел чистеньким и аккуратным, словно большая, искусно сделанная кукла, перевязанная золотой тесьмой и украшенная амулетами.

Анхесенамон торжественно обвила его шею ритуальным ожерельем из живых цветов, синих и белых. На шею также надели золотую пектораль с изображением грифа и скарабея под ним, а на грудь возложили золотого сокола. Руки царя были скрещены на груди, золотые пальцы сжимали скипетр и плеть — символы царской власти. Мне вспомнилось, что я был последним, кто держал настоящую руку царя, когда жизнь утекала из него. Похоронные пелены венчало произведение искусства невероятной красоты и великолепия: погребальная маска, созданная из чистого золота лучшими ювелирами и изображавшая горделивое лицо бога Осириса. Но зато мастера аккуратно воссоздали глаза Тутанхамона, лукавые, настороженные и сверкающие, под темными лазуритовыми изгибами бровей — сработанные из кварца и обсидиана, они уверенно глядели в вечность. На лбу царя сверкали коршун и кобра, священные защитники. Я подумал, что, пожалуй, как раз такое лицо царь и захотел бы иметь для встречи с богами.

Наша процессия двигалась по дворцу. Мне было позволено идти позади Анхесенамон, рядом с Симутом, который кивнул мне, — он был рад меня видеть. Эйе шел рядом с царицей. Он сосал лепешечку с гвоздикой и корицей, запах которой время от времени долетал до меня: у старика снова болели зубы. Я не мог заставить себя почувствовать к нему жалость. Когда мы вышли из западных ворот дворца, свежий ночной воздух был прохладен и ясные звезды мерцали в глубинах вечного океана ночи. Мумию в открытом гробу положили на золоченый катафалк, украшенный защитным фризом из резных кобр и увитый гирляндами. Остальные гробы, вложенные один в другой, следовали за нами на другой колеснице, ее тащили быки, поскольку их вес был огромен. Двенадцать высокопоставленных сановников, среди которых были Хаи с Пенту, облачились в белое; на их головах в знак скорби были белые повязки. По сигналу они все вскрикнули в один голос и налегли на постромки: их задачей было тащить первый, более легкий катафалк на полозьях по вымощенной камнем Дороге Процессий.

Мы двинулись по Дороге Процессий, направляясь на запад и затем на север. В отдалении, на фоне посеребренных луной утесов, вырисовывались четкие контуры длинного, приземистого храма Хатшепсут. Продвижение было медленным и трудоемким. Вдоль всего пути, в стратегических точках маршрута, Симут расставил отряды охранников, вооруженных мощными луками. Окрестности дворца притихли под надзором луны, ночные тени лежали причудливыми глыбами. Наконец мы добрались до входа в Долину Царей и свернули к западу, влево, а потом еще раз налево, в самую потаенную долину восточного некрополя. Вскоре процессия медленно прошла между огромными, изъеденными временем каменными бастионами, обрамлявшими вход в гробницу.


Когда мы в конце концов оказались на месте, моему взгляду предстали груды и штабеля предметов, которые уже были выгружены и уложены под белыми льняными покрывалами, словно бы царский двор переезжал из одного дворца в другой. Должно быть, это были погребальные дары, которые предстояло поместить в гробницу после того, как завершатся обряды и гробы будут уложены и запечатаны внутри саркофага.

Лампы осветили шестнадцать вытесанных в камне ступеней, которые вели вниз, в гробницу, и пока все готовились к проведению обрядов, я спустился туда. Я был потрясен тем, что открылось при свете ламп, — вход в гробницу еще не был завершен; судя по всему, в проходе едва успели прибраться перед церемонией. На ступенях валялись кувшины с бинтами и натронной солью и мехи для воды, брошенные работниками и поспешно отодвинутые в сторону. Через вырубленный в камне дверной проем я вошел в Зал Ожидания.

И здесь тоже работа была не закончена. На наклонном полу и еще не обтесанных каменных стенах виднелись красные пометки и направляющие линии каменщиков, пол был усыпан невыметенной крошкой и осколками известняка. На стенах поблескивало золото — рабочие, перетаскивая царскую мебель, в спешке оцарапали ее об углы. В воздухе пахло горелым — свечным воском, маслом, благовониями, тростником; казалось, сам грубо отесанный камень стен и низких потолков был пропитан въевшимися воспоминаниями о множестве зубил, что вгрызались здесь, осколок за осколком, удар за ударом, в коренную породу.

Я свернул вправо и вошел в саму погребальную камеру. Стены были украшены, но лишь самым простым, неброским образом. Очевидно, художникам не хватило времени на что-либо более великолепное и изысканное. Множество массивных секций золотой раки, составлявших четыре вместительных короба, которые будут вставляться один в другой стояли возле стен, ожидая, пока их соберут в тесной, темной камере после того, как гробы наконец окажутся на своем месте внутри саркофага. На каждой из этих отделанных роскошной позолотой досок, с внутренней, незолоченой стороны, имелись пометки — какую сторону к какой следует прикладывать и тому подобное. Посередине, занимая почти все пространство камеры, располагался необъятный саркофаг из желтого камня. Каждый его угол был снабжен замысловатой резьбой, в мельчайших деталях изображавшей перекрывающие друг друга крылья божеств-хранителей.

Я снова повернулся направо и заглянул в сокровищницу. Она уже была обставлена многими предметами, огромная рака не позволяла вынести что-либо за пределы погребальной камеры. Первым я увидел резное изображение Анубиса — он был как живой, лоснящийся и черный, с длинными, стоящими торчком ушами, как будто внимательно к чему-то прислушивался. Странно, но он был накрыт одеялом, которое кто-то накинул ему на спину, словно желая согреть в бесконечной тьме его бдения. Позади Анубиса располагалась большая золотая рака для хранения внутренностей усопшего. Вдоль одной стены было расставлено множество запечатанных черных рак и сундуков. У противоположной стены стояли другие ящички. Возле Анубиса виднелся ряд шкатулок из слоновой кости и дерева.

Пока никто не смотрел, я опасливо открыл одну из них — внутри оказалось прекрасное опахало из страусовых перьев. Надпись на нем гласила: «Сделано из перьев страуса, добытого его величеством на охоте в пустыне к востоку от Гелиополя». Я вспомнил об опахале, которое он мне пообещал. Поверх шкатулок стояло несколько великолепных миниатюрных лодок, выполненных во всех подробностях, с миниатюрными парусами и оснасткой, и раскрашенных яркими красками. Я заметил возле своих ног маленький деревянный ящик. Не поборов искушения, я поднял крышку и увидел два крошечных гробика — я предположил, что это были мертворожденные дочери Анхесенамон.

Я еще стоял в задумчивости над этими останками, брошенными среди мешанины золотых изделий, когда ко мне присоединился Хаи.

— Если бы только эти дети дождались полного срока и родились, как полагается, мы жили бы сейчас в совершенно другом мире, — промолвил он.

Я кивнул.

— Здесь много семейных ценностей. Предметов, носящих фамильные имена, а также других, с изображениями Атона, — заметил я.

— Это верно. Посмотрите, например, вот сюда: палетки, коробочки и браслеты, принадлежавшие его единокровным сестрам. А здесь, укрытые льняными покрывалами, — вино из Ахетатона и государственные троны с символами Атона. Это личные вещи, но сейчас они запрещены и переданы на вечное хранение сюда, в эту гробницу. Что только и к лучшему.

— Насколько я себе представляю, Хоремхебу было бы на руку завладеть этими сокровищами. Он смог бы использовать их, чтобы шантажировать Анхесенамон, обвиняя в тайной приверженности запрещенной религии. Поэтому Эйе и использует подвернувшуюся возможность похоронить эти символы неудавшегося прошлого вместе с последним царем этого времени.

— Совершенно верно. Отсюда и неподобающая спешка и секретность.

— И только посмотрите, к чему все в конце концов свелось: дерево, золото, драгоценные камни и кости!


Мы снова поднялись по ступеням, вернувшись в мир ночи. Звезды уже начинали меркнуть — близился рассвет. Пришло время исполнить последние ритуалы. Эйе был теперь одет в леопардовую шкуру жреца, на его старой голове красовалась царская Синяя корона, украшенная золотыми дисками. Ему предстояло исполнить обряд Отверзания Уст и тем самым обозначить себя как наследника. Гроб с мумией поставили вертикально, и Эйе торопливо поднес песеш-кеф — раздвоенный на конце ритуальный нож — к мертвым губам царя, а затем и к другим органам чувств: носу, ушам и глазам, чтобы силы царя восстановились, его дух воссоединился с телом и он смог «выйти в день» в следующей жизни. Все было проделано в соответствии с Наставлениями, но со всей возможной поспешностью, словно Эйе боялся, что его прервут. Я заметил, что Симут расставил своих охранников на верху склонов долины, а также возле входа в нее.

Гробы с превеликим трудом протащили вниз, в гробницу. Наша маленькая группка оплакивающих шла следом в должном порядке. Воздух в Зале Ожидания сразу же стал горячим и спертым. Все молчали, однако благодаря странной акустике помещения нервное, затрудненное дыхание присутствующих звучало громко. Поверх голов остальных я мог наблюдать лишь отдельные фрагменты происходящего, продолжение обрядов в погребальной камере. Со стороны я видел, как гроб с большими усилиями поднимали к саркофагу, заметил блеск амулета, чувствовал запах разогретых смол, которые заливали во внутренний гроб. Молитвы и песнопения таинственно плыли в темном воздухе. В конце концов каменная крышка саркофага поползла на положенное место; до меня донесся жалобный стон веревок и воротов и кряхтение людей, пытающихся развернуться в узком пространстве. Однако внезапно раздался громкий треск, и у наблюдающих вырвался потрясенный вздох — один из рабочих уронил свой угол, и каменная крышка грянулась о саркофаг, расколовшись надвое. Надсмотрщик, командовавший рабочими, видя, что ничего нельзя сделать, хлопнул в ладоши; обломки водрузили на место, трещину быстро заделали гипсом и закрасили желтой краской, маскируя оплошность.

Работа продолжилась — теперь следовало соорудить вокруг саркофага четыре вложенные одна в другую раки. Это заняло немало времени. Люди работали с почти комической сосредоточенностью, пытаясь сообразить при свете ламп, какую часть куда приставлять. Они молча боролись друг с другом за каждую часть, которую нужно было повернуть в тесном пространстве определенным образом, чтобы она встала на место. В конце концов все было закончено, и рабочие, блестя от пота и пыхтя словно заморенные мулы, ретировались. Теперь между огромной золотой ракой и разрисованными стенами оставалось место в каких-нибудь два локтя. Жрецы закончили раскладывать ритуальные предметы в соответствии с порядком, имеющим смысл только для них, — деревянные весла, светильники и коробки, кувшины с вином и букет из оливковых ветвей и персей. Дверцы раки были запечатаны. Внутри, во вложенных одна в другую золоченых раках, в самом сердце этого огромного холодного гнезда из резного и инкрустированного золота, дерева и желтого камня, маленькое и уязвимое, несмотря на всю эту золотую броню и груды сокровищ, лежало тощее, выпотрошенное, мумифицированное тело усопшего царя. Внезапно я вспомнил его — и тот восторг, что отразился на лице Тутанхамона, когда он, еще живой, ждал предстоящей охоты под звездами пустыни.

Мы почтительно отступили назад, склонив головы. Эйе и Анхесенамон выходили последними, и мы все медленно, пятясь, покинули Зал Ожидания, оставив царя в его каменных покоях со всем его золотом, погребальными дарами, ложами, масками и миниатюрными лодками, с его досками для игр и табуретами, на которых он сидел ребенком, и чашами, из которых он пил, — всеми предметами этого мира, которые понадобятся ему в следующем, где время не имеет власти, а тьма превращается в вечный, неизменный свет. Во всяком случае, так говорят.

Мы вкушали поминальную трапезу и смотрели, как в гробницу вносят последние погребальные дары — их расставят в Зале Ожидания и в меньшей по размеру камере слева: колеса от колесницы и отпиленные или разобранные части золоченых колесниц, великолепные раскрашенные или инкрустированные шкатулки, три изящных ложа — одно из них с украшениями в виде львов. Когда их проносили мимо, в темноте передо мной мелькнули золотые морды и синие носы зверей, в их мудрых, серьезных золотых глазах я заметил жалость; в тусклом свете ламп на стену легли их огромные тени. Под одно из лож поставили белые емкости с жертвенной едой. Здесь была алебастровая чаша в форме лотоса, бледная и светящаяся при свете ламп, которую я видел в апартаментах Тутанхамона на корабле. Здесь были кресла и троны, украшенные символами Атона, а также две охранные статуи в человеческий рост, старательно не обращавшие внимания на царящий вокруг беспорядок; возле стен были составлены серебряные трубы, обернутые тростником, золотые трости для ходьбы и стрелы с золотыми наконечниками. Мимо нас в маленькую камеру пронесли множество кувшинов с вином, пометки на которых указывали, что оно было уже старым, еще времен Эхнатона, а также всевозможные алебастровые сосуды с маслами и духами, вместе с сотнями корзин с фруктами и мясом, которые затем поставили на табуреты, коробки и длинное позолоченное ложе. Золото сверкало повсюду, его было столько, что меня затошнило от его прославленного всеми блеска.

Наконец настало время навечно запечатать Тутанхамона в его гробнице. У меня было странное ощущение — как будто мы, живые, столпившиеся в этом проходе, находимся не с той стороны каменной двери, что была торопливо воздвигнута между нами и опустевшим Залом Ожидания. Лица собравшихся здесь людей — царедворцев, жрецов и молодой царицы — в неровном, подрагивающем свете свечей были похожи на лица заговорщиков, замышляющих преступление. Я почувствовал нечто, напоминающее отвращение, смешанное с жалостью, когда каменщики в грязной рабочей одежде со скрежетом задвигали на место последние камни, а затем размашисто шлепали поверх них и разглаживали мастерками темно-серый влажный раствор, к которому стражи некрополя приложили овальные эмблемы Анубиса. Множество рук потянулось вперед, стремясь запечатлеть в вечности свои знаки — небрежно, торопливо, ничуть не соответствуя значению других начертанных здесь символов. «Великий любовью всей страны… создающий образы богов, чтобы они дали ему дыхание жизни…»

А затем, словно стадо животных, мы побрели обратно, вверх по проходу, держа перед собой свои убогие лампы. Анхесенамон положила на ступени последний букет: мандрагора, голубые кувшинки, паслен, олива, ива — исполненные надежды, хрупкие, мимолетные цветы весны мира. Лицо царицы было мокрым от слез. Я шел последним и, поглядев назад, увидел, как тени наших удаляющихся фигур нарастают черным половодьем, сливаясь с великой тьмой вечности, что проследовала за нами вверх по шестнадцати ступеням, ожидая, пока ее не замуруют новыми камнями, теперь уже навсегда.


Глава 51 | Тутанхамон. Книга теней | Глава 53