home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 10

«Пьяный бред, пьяный бред! – твердил он, возвращаясь на участок. В голове слегка шумело, щеки горели – то ли от волнения, то ли от выпитого коньяка. – Кто ему поверит? Алкаши чего только не болтают! У нас во дворе был такой старикан. Нажрется, усядется на лавочку у подъезда и начинает врать нам, пацанам, что в молодости спасал со льдины не то папанинцев, не то челюскинцев. До того доврется, что разрыдается – особенно как дойдет до того, как их в Москве встречали! А сам-то всю жизнь проработал на хлебозаводе, водилой, и на самолете только в пьяном бреду летал! Он и на том параде, может, не был!» Дима утешал себя, уговаривал, но волнение только нарастало. Ворвавшись на участок, он отозвал в сторону Марфу и доложил ей результаты вылазки.

– Черт! – с шипением выдохнула та. – Раз в неделю? Всем, кому придется? Что он там болтает?! Я бы послушала!

– Я бы тоже, но он пошел спать. Марфа, ты не думаешь, что Люда тоже слышала всего лишь его пьяную байку?

– И поверила?! – Женщина выразительно крутанула пальцем у виска. – Знаешь, есть клинические идиоты, а вот Люда была клинически нормальна – просто до идиотизма нормальна! И поверила она не пьяному бреду, а фактам! И потом – записка! Ты же ее видел?

Дима, чуть успокаиваясь, кивнул.

– Этого типа надо ловить не дома, – задумалась Марфа. – Где? В магазин за него бегает сестра, на подъем он тяжел… Подкупить племянников, чтобы позвали дядю? Ты этих пацанов в лицо узнаешь?

– Тебе обязательно нужен Бельский? – уже раздраженно спросил он. Упорство подруги порою бывало необъяснимо. – Конечно, любопытно его расколоть, но зачем? Записка у нас есть, дом – наш. Чего ты хочешь от него?

– Он отец Люды, я уверена, – нервно проговорила женщина. – Она знала больше, чем говорила тебе, и он тоже знает больше.

– В таком случае, Бельский здорово это скрывает! – поморщился Дима, вспомнив спившегося владельца дорогого телефона. – Знаешь, неохота мне туда ходить, уговаривать каких-то сопливых пацанов, да и вообще – эти алкогольные знакомства мне не нравятся. Сегодня ты его зазовешь, завтра он сам придет! Хватит и твоей Анны Андреевны!

Марфа открыла было рот, чтобы возразить – это было ясно по ее гневному виду, но в этот момент послышался голос старшего таджика:

– Хозяйка? Посмотрите яму! Тут что-то есть!

– Боже-боже! – отчего-то басом произнесла Марфа и внезапно перекрестилась. Дима никак не предполагал, что она набожна, да и сама женщина, кажется, была удивлена своим поступком. Она заметно побледнела и пошла к ямам, нарочито медленно, сдерживая волнение. Дима последовал за нею.

– Полметра прокопали, и вот! – указал в глубь ямы младший рабочий.

– Что это? – все тем же низким голосом спросила Марфа, склоняясь над ямой и разглядывая выпуклый ржавый предмет на дне, среди комьев сырой глины.

– Труба! – предположил Дима, но оказался прав лишь отчасти – найденный предмет оказался лишь куском старой канализационной трубы, ни с кем не соединенным и неизвестно как попавшим на участок Бельского. Его извлекли с помощью лома и оттащили в сторону. После этого яма была выкопана до указанной Марфой глубины, но в ней ничего не обнаружилось, за исключением воды и отмерших корней.

– Если что-то еще попадется – зовите, – хмуро напомнила женщина, отходя прочь. Она вошла в дом, вскипятила чайник, сделала кофе, но пить не стала – едва поднеся чашку к губам, отставила ее в сторону. Дима наблюдал за подругой и даже по ее спине видел, как та расстроена.

– Не огорчайся, – мягко сказал он, подходя сзади и делая попытку ее обнять. – Кто знает, может, клад вообще под домом. Придется его сносить. А тут двумя таджиками не обойтись. Неужели ты рассчитывала на быструю удачу?

Марфа резким движением плеч высвободилась из его объятий:

– Я ни на что не рассчитываю, это глупо. Именно поэтому мне срочно нужен Бельский! Бельский, а не твои капризы!

– Ну хорошо. Я его приведу, напоим мужика, разговорим. По-твоему, он укажет тебе место, где копать? Знал бы, давно бы сам откопал. У него, знаешь ли, отмечается определенная тяга к роскошной жизни – коньяк, дорогой мобильник. Стал бы столько лет гнить в этой помойке, зная, где клад?

– Может, берег его для единственной дочери! – отрезала Марфа, и Дима сдался. «Очень даже может быть, – подумал он, – что Бельский считал этот клад наследством. Завещать его Люде официально он не решился – у него все-таки есть родственники, они могли оспорить завещание. А вот продать очень даже решился. И к Люде никаких претензий, и сестра довольна – деньги-то достались ей. Он не предусмотрел только двух вещей – что покупка будет оформлена целиком на меня и что Люда исчезнет…»

Он подумал об этом, и у него по спине прошел холодок, горло сжалось, сердце сделало несколько лишних ударов. Дима попытался что-то сказать, но только жалобно пискнул.

– Что такое? – удивилась Марфа, допивая остывший кофе. – Поперхнулся?

– Слушай… – выдавил он, холодея от собственных слов. – Ведь, если поглядеть со стороны, получается, что мне было выгодно исчезновение Люды! Она уплатила свою половину за дом, а расписки с меня не взяла. Ничего не взяла, хотя я предлагал! И сама же настояла на том, чтобы в документах было только мое имя. Марфа, клянусь, что я предлагал все оформить пополам!

– Верю, – кивнула она, внимательно глядя поверх края чашки.

– Ты-то веришь, а вот другие?! Все выглядит так, будто я облапошил Люду и убрал ее с дороги!

– Прекрати! – Она сделалась очень серьезной и поставила чашку на подоконник. – Если бы так считала милиция, тебя бы уже затаскали по допросам.

– Может, еще затаскают! Они же не знают, что дом мы покупали на паях! Я говорил там, что купил дом в Александрове, но про Людкины деньги ни слова! Зачем им это?

– Молодец, незачем, – поддержала женщина. – Милиция тебя не трогает, мать тоже не заподозрит, я тебе верю, а чужие… Какое тебе до них дело?

– Им может быть дело до меня! – в отчаянии воскликнул Дима. Он был поражен тем, что такие очевидные опасения до сих пор не приходили ему в голову. – Мать Люды знает, что та дала свои деньги! Еще бы не знать – они для этого продали свою дачу, в этом же районе! Это был просто клочок земли с развалюшкой, но дело-то в том, что оформлен он был на мать, и Люда ее уговорила! Не знаю как, знаю только, что мать ради нее пошла бы на все! Уж меня-то она точно не пощадит – дай ей только выйти из больницы! И без того уже вчера звонила!

– Что?! – подалась вперед Марфа. Эту ее позу – как будто охотничья собака берет след – Дима знал уже очень хорошо. – Когда звонила? Зачем?

– Представь – ей пришло в голову, что Люда должна была вернуться ко мне именно вчера! Неделю знать меня не хотела и вдруг очнулась!

– Что она сказала? О чем вы говорили? – жадно спрашивала женщина, пытаясь поймать Димин взгляд. – Ты ничего не сболтнул про меня?

– Про то, что ты в Москве?

– Да нет, черт! Про нас с тобой!

Дима усмехнулся и качнул головой:

– Интересно, в каком контексте я мог такое сболтнуть? Я вообще стараюсь говорить с ней на уровне «да» и «нет». По-моему, у нее не все дома.

– Просто у Елены Ивановны нервы не в порядке, – возразила Марфа. – Ничего удивительного – муж был алкоголиком, любовник – тоже… Вот уж кого точно не стоит спрашивать о настоящем отце Люды!

– Скажи, ты так хочешь разговорить Бельского из-за клада или из-за нее? – прямо спросил Дима.

Марфа прямо посмотрела ему в глаза, и в этом взгляде, горьком и одновременно вызывающем, Дима прочел ответ. «Что ж, может, так и надо. – Он первым не выдержал и отвел взгляд. – Она первой смирилась с ее… Смертью, да. Скорее всего, смертью. Теперь моя очередь, а потом… Потом ее матери. Вот тут-то мною и заинтересуется милиция. Обязательно заинтересуется – это будет очень похоже на похищение и убийство в корыстных целях. А что? Решил не отдавать сожительнице денег. Все шито-крыто. Таких дел миллион, и кто мне поверит, что я только слушался Люду!»

– Хозяйка! – раздался со двора протяжный окрик. – Идите сюда!

– Опять нашли какую-то дрянь, – пробормотала Марфа и исчезла за дверью. Дима ожидал, что она вернется через минуту – ему хотелось сочувствия, утешения, он чувствовал себя по-настоящему растерянным и прибитым. Угрызения совести его больше не терзали – их место занял страх. Страх перед вопросами, которые ему будут задавать, заранее не веря ответу, страх перед взглядами, которые будут на него бросать… И в этих взглядах он прочтет свой приговор – «убийца»! «А кто же еще? – Он бессильно опустился на продавленный топчан, стиснул виски руками. – Убийца, заказчик, а она – обманутая жертва. Что я сейчас делаю? Эти ямы… Да они в буквальном смысле роются для меня! Ведь всякий скажет, что мне была важна не пропавшая невеста, а этот участок, что я начал на нем какие-то странные работы, буквально неделю спустя после ее исчезновения! За такой срок у близкого человека даже первое горе не уляжется, а я… А если они узнают о Марфе?!»

– Дима, иди сюда!

Ее голос звучал возбужденно и звонко, в нем как будто звенел серебряный колокольчик. Дима повернул голову, прислушиваясь, и вдруг вскочил. «А если… Есть?!»

На этот раз действительно откопали кое-что интересное. Младший таджик, откликавшийся на имя Иштымбек, сбегал за киркой и, спрыгнув на дно ямы, в несколько ударов зачистил то, на что наткнулись лопаты.

– Каменная кладка. – У Марфы лихорадочно горели глаза. – Кирпич или камень?

– Камень! – рапортовал Иштымбек.

– Копайте вглубь и вбок, – показала женщина, выхватив у него кирку и начертив на земле стрелу. – Один копает вглубь, пока камень не кончится, другой – вправо.

– Вы это искали? – простодушно спросил Иштымбек, отчего у Марфы заметно исказилось лицо.

– Не знаю, – ответила она, проявляя железную выдержку. Ее голос прозвучал на удивление равнодушно. – Тут когда-то стоял другой дом, а вот места мы не знаем. Может, сейчас нашли старый фундамент или кусок стены? В общем, все это надо зачистить, прежде чем строить что-то другое.

Последняя фраза прозвучала достаточно туманно и совершенно не вязалась со строительными технологиями, но таджики возражать не стали. Они снова взялись за лопаты, сгрудившись около ямы, а заговорщики отошли к калитке. Марфа схватила и крепко пожала руку любовника:

– Сердцем чую, это оно! У Фуниковых был каменный дом? Ведь, наверное, каменный?

– Не знаю… Тогда все было по больше части деревянное…

– Врешь? – не поверила женщина. – А Кремль? А собор Василия Блаженного?

– Да то – царский дворец, соборы, а это – дом какого-то казначея!

– Думаешь, он мало нахапал? Это же, по нынешним временам, был бы особняк министра финансов! Что с ним сделал Иван Грозный? С живого снял кожу? Значит, нахапал, значит, дом был каменный!

– Да он за измену с него снял кожу, – рассердился Дима. – И не ори, на тебя уже таджики смотрят!

Марфа перешла на шепот и с лихорадочной убежденностью заявила, что много ожидает от этого куска стены. Наверняка они нашли часть фундамента, теперь надо выяснить, где внешняя граница, где внутренняя. Клад могли зарыть как внутри дома, так и вне его, но логичнее сперва поискать внутри.

– Как ты думаешь – дом был большой?

– Боярский-то? Значительный, я думаю.

– А участок – всего четыре сотки! – обеспокоенно произнесла Марфа. – Мог на таком клочке уместиться казначейский дом? Может, у нас только самый уголок, где вообще нет ничего, а клад у соседей?

– В любом случае, этот клочок – все, что у нас есть. – здраво заметил Дима. – И погоди переживать – это может оказаться стеной куда более позднего времени.

Простояв над душой у таджиков битый час, сообщники убедились в том, что откапываемая стена имеет в длину около трех метров, вглубь – неизвестно сколько, потому что Иштымбек продолжал упорно копать яму, а нижнего края все еще не достиг. Старший рабочий двинулся методом тыка от конца стены вправо, и ему сразу повезло – он обнаружил вторую сторону. Кладка была кирпичной, кирпичи старые, неровные, черные от времени, земли и воды. Многие рассыпались от одного удара кирки, так что копать приходилось с осторожностью. Марфа, забыв обо всем, металась вокруг раскопок, у нее был вид гончего пса, почуявшего дичь. Лицо вытянулось и побледнело, глаза сверкали так странно, что неосведомленный человек принял бы ее за наркоманку под изрядным кайфом. Дима наблюдал за раскопками, присев возле забора, на старом бревне. Его пригревало ласковое майское солнце, овевал мягкий, душистый, совсем деревенский воздух, и все было бы чудесно. Если бы не черные мысли. Он не мог ни избавиться от них, ни поделиться ими с подругой. Та интересовалась только тем, что скрывала мокрая глинистая земля.

Таджики, войдя во вкус раскопок, воспринимали свою работу уже не как банальное рытье ям, а как археологические изыскания. Иштымбек предположил, что они откапывают большой старый дом – яма была уже ему по грудь, а нижнего края стены они все еще не достигли. Бригадир удивлялся, каким образом стена оказалась так глубоко под землей. Если бы хозяева сообщили ему, что предполагаемый возраст этих кирпичей – четыреста с лишним лет, все вопросы отпали бы сами собой, зато неизбежно возникли бы другие… Молодые люди предпочитали помалкивать и в результате еще через час дождались сразу двух результатов – нижнего края стены и второго угла. Таджики объявили, что голодны, и ушли в дом – варить себе обед. Марфа спрыгнула в траншею и принялась скрести острием кирки осыпающийся кирпич на углу.

– Если эта штука квадратная, то получается три метра на три. На дом не похоже.

– Скорее на трансформаторную будку, – кивнул Дима, стоя на краю ямы. Лезть в глинистую лужу ему вовсе не хотелось, тогда как его подруга, казалось, была готова разгребать землю ногтями. – Или на маленькое семейное бомбоубежище. Во времена царя Ивана были бомбоубежища, не знаешь?

– Мне хотелось бы знать, что мы нашли, – не слушая собеседника, ответила Марфа. Она топталась в грязи, ощупывая и поглаживая стену, пытаясь расковырять раствор, скрепляющий кирпичи. – Не пойму – цемент это или что?

– Если цемент – этой штуке не может быть четыреста лет. Хорошо бы на экспертизу…

– Хорошо бы пройтись тут с миноискателем, хорошо – с ученой собакой, а еще лучше – с тем, кто этот клад закопал! – отрезала Марфа, сердито поднимая на него глаза. – А лучше всего не поднимать шума. Не усек еще? Всем станет жутко интересно, что это у нас такое старинное, как только ты сунешься со своими экспертизами. Ребенок! Тебя же ограбят, а то и убьют! Подумай, ЧТО тут может быть!

– Думал. И что делать – одним нам все равно не справиться.

– Когда дойдет до критической точки, придется справляться одним! – твердо сказала она. – Вот что я думаю – не пора ли отпустить наших таджиков? Старший помалкивает, но у него, кажется, появились кое-какие соображения, а Иштымбек в прямом и переносном смысле носом землю роет – так ему интересно, что это мы откапываем!

– Пусть они окопают эту штуку со всех сторон, а внутри не трогают, – предложил Дима. – Ночью возьмем фонарь и попробуем покопаться сами. А увольнять их не советую – слишком быстро, у них возникнет еще больше вопросов. Мы и так выглядим странно.

– Плевать, как выглядим, главное – вот оно, началось. Пошло! – Марфа с настоящей, почти чувственной нежностью оглаживала черные сырые кирпичи. – От них прямо пахнет стариной. У меня в Мюнхене есть приятельница, она обожает антиквариат и мигом различает все подделки. Она уверяет, что стоит ей прикоснуться к вещи, как сразу становится ясно – подлинник это или копия. Кристин говорит, что сэкономила таким образом не одну тысячу евро. У нее внутри какой-то природный радар! Если бы она коснулась этой стены…

– Ты, часом, не ей собираешься сбагрить свою долю?

Марфа не ответила. Она продолжала расчищать стену молча, и Дима понял, что вопрос ей не понравился. Это его встревожило:

– Слушай, ты же не хочешь сказать, что мы так просто разбежимся в разные стороны, когда достанем клад? Ты же сама говорила, что один я не справлюсь, ничего не продам…

– О чем речь, я тебе помогу, – ответила она, по-прежнему поглощенная расчисткой кирпичной кладки. Теперь Марфа работала голыми пальцами, поставив крест на своем элегантном французском маникюре. – А насчет Кристин… Я даже не думала с ней связываться – она скуповата и недоверчива. Да и к чему рисковать, что-то перевозить через границу? Уголовщина… Здесь намного больше покупателей с громадными деньгами. Экспертизы нам, как я понимаю, бояться нечего, а надуть себя я не позволю. Не родился еще тот человек… Послушай, – она резко сменила тон, – эта штука держится крепко, но это не цемент. А что?

– Ты у нас стройматериалами торгуешь, тебе и карты в руки, – Он присел на корточки на краю траншеи. – Три метра на три… Каменное. Что такое?

– Кладовка?

– Жирно, даже для казначея. Даже царский дворец в Александровой слободе был деревянным, потому и не сохранился. Иностранцы писали, что такое сооружение мог заказать либо пьяный, либо помешанный человек. Абсолютная ассиметрия, варварская роскошь, впечатление одновременно пышное и мрачное. Посмотреть бы! А тут – что…

– Подземная тюрьма! – предположила Марфа. – Типа КПЗ.

– Скорее – маленькая часовня… Каменная все-таки. Каменные строились в основном церкви, и то – самые богатые. Знаешь, ведь сперва царь Иван заказал собор Василия Блаженного с восемью деревянными церквями. И одной центральной каменной, и только потом передумал и решил все сделать в камне. По тем временам даже для него – расход. Представь, что после всех пожаров у нас на Красной площади стоял бы одинокий маленький собор…

– Мне этот собор в детстве напоминал шикарное пирожное. – Марфа протянула руку, и он помог ей выбраться из ямы. – Знаешь, я видела его всего раз в жизни.

– Как?!

– Так. Я коренная москвичка, живу и работаю не на самых окраинах, а вот… Сводили меня на Красную площадь только раз – лет в двенадцать, а потом мне там было нечего делать. В ГУМе бывала, но на площадь никогда не выходила. Просто поехать погулять? Это для туристов.

– Как-то странно мы живем, – проговорил он, отряхивая ее куртку и джинсы от приставшей земли. – Одним днем. Суетимся, нервничаем, творим черт-те что – все для того, чтобы поудобнее устроиться в этой жизни… Чтобы иметь больше комфорта – нужно больше денег, ребенку ясно, но что потом, когда этот комфорт куплен, а сил жить уже не осталось? А потом мы просто умираем и нас забывают – как тех, кто строил эту стену. Тоже, наверное, думали о комфорте, чтобы лучше, чем у соседа…

– Мой первый муж рассуждал примерно так же, – заметила Марфа, внимательно выслушав его философские сентенции. – Собственно говоря, потому мы и развелись. Все остальное я еще стерпела бы.

– Прости. Что я, в самом деле? – Дима усмехнулся, почувствовав неловкость. Доверительного разговора не получилось, напротив, женщина зажалась, стала холодной и язвительной. «Люда тоже не любила таких рассуждений, и я отвык говорить при ней на эти темы…» – Наверное, эти кирпичи навеяли… А чем занимался твой первый муж?

– Пил и красиво говорил, – отрезала Марфа. – Морочил мне голову и жил за мой счет. Стыдно вспоминать – я прожила с ним два года. Это мне чести не делает, если бы я узнала о таком браке со стороны, назвала бы жену дурой.

– Ты его так любила?

– А черт его знает! – в сердцах бросила она. – Скорее не знала, что делать, если разведусь. Первый-то раз страшно… Была-была замужем и вот – опять на нулях. Ни любви там уже не было, ни дружбы, а уж про выгоду не спрашивай – ее получала не я. На развод решилась с таким скрипом, будто под нож ложилась. Не веришь? Это была я, только восемь лет назад. Такая тетеха!

– Не верю, – честно ответил он. – Ты сильно изменилась.

– Да, выросла. А теперь обернись и посмотри, кто к нам пожаловал, – все тем же ровным тоном произнесла Марфа. – Только не дергайся – напугаешь.

Дима послушался и обнаружил за калиткой целую скульптурную композицию. Ее центром являлся вдребезги пьяный Бельский. Он стоял в живописной ленинской позе, страстно вытянув вперед руку, а другой опираясь на сгорбленные плечи Анны Андреевны. Та с руганью совала ему в бок сухой, но, должно быть, тяжелый кулачок, отчего Бельский каждый раз как-то неестественно выпрямлялся, будто хотел выскочить из ботинок, и судорожно открывал рот. Таким образом старухе удавалось поддерживать своего непутевого подопечного в вертикальном положении. Собаки дополняли композицию, путаясь в ногах у пьяницы, злобно рыча на него и тут же отскакивая, хотя он не делал даже попытки их пнуть.

– Черт, он лыка не вяжет, – пробормотал Дима, приветливо взмахивая рукой.

– Свяжет, зови их, я поставлю кофе и велю таджикам не торопиться. Пусть отдохнут, нечего копать при посторонних.

– Звать? А это? – Дима кивнул в сторону траншеи. – Все равно увидят.

– Родной, через рабицу этим будет любоваться весь город! – процедила она сквозь зубы. – Сюда будут приводить детей на экскурсии, других-то развлечений нет! Чтобы приготовить яичницу, надо разбить яйца! Главное, чтобы не увидели, чего не надо.

Гости тем временем уже штурмовали калитку, видимо решив обойтись без официального приглашения. Дима подоспел как раз вовремя, чтобы успеть подхватить Бельского и освободить сердитую старуху от непосильной ноши.

– Ирод! – Она принялась разминать затекшее плечо. – Чуть шею не своротил! Встретила его на улице – к вам в гости намылился! А сам еле тащится, от столба к столбу… Решила вот довести. Проспался бы сперва, шишка ты еловая, а потом по гостям ходил!

– Мы его звали, – оправдал Дима Бельского. – Давайте-ка вот сюда, на бревнышко, в дом пока нельзя…

Он с трудом дотащил гостя до бревна – тот, неизвестно отчего, вдруг стал упираться. Ему наверняка почудилось, что загадочные враги заманивают его в ловушку, и он начал длинную эмоциональную речь, литературный смысл сводился к тому, что он близко знал матерей тех людей, которые хотят поступить с ним таким подлым образом. Дима почти швырнул его на бревно, Бельский ушиб копчик, вскрикнул и разом сменил тон на слезливый. Теперь ему казалось, что его никто не любит, и он упорно требовал сообщить, где он находится, явно не узнавая собственного разрытого участка. Дима смотрел на него с отвращением, дивясь, как Марфа могла надеяться что-то вытащить из человека в подобном состоянии.

– Это он в руке тащил, я отняла. – Старуха вытащила из авоськи наполовину опорожненную бутылку коньяку. Дима ее узнал и удивился – если Бельский пил один, на его долю пришлось не больше двухсот граммов. «Отчего он так нарезался?»

– Да, это его, – подтвердил он. – Думаю, добавлять ему уже не стоит.

– Куды! – согласилась старуха. – А где Марфинька?

«Она ей уже Марфинька! – злобно подумал Дима, которому очень не понравился карамельный тон соседки. – Прикормилась!» А Марфа уже спешила к ним, вооруженная двумя дымящимися кружками и широкой, совершенно неискренней улыбкой.

– Отдохните, Анна Андреевна. – Она гостеприимно усадила старуху рядом с Бельским. – Далеко ходили?

– В Хотьково ездила, к дочке. – Анна Андреевна с аппетитом прихлебнула кофе. – Возвращалась вот и подобрала его на дороге. Хотела к сестре вести, да он уперся – к вам, и все! Вы уж ему больше не наливайте, бутылку, – она указала на коньяк, – спрячьте. Он проспится, подумает, что потерял, если вообще вспомнит. Горе горькое… А ведь парень был видный, и девчонки на него засматривались, и жену выбрали красивую. Все прахом пошло!

– Ду-ра! – неожиданно проревел Бельский, очнувшись от депрессии. Он выпрямился и оглядел всех присутствующих покрасневшими, сузившимися глазами. – Куда ты меня завела?!

– Ох, Гришка, издохнешь ты под забором! – заверещала старуха, от неожиданности едва не опрокинувшая себе на колени кружку с кофе. – Своего дома не признал?!

– Какое?! – Тот злобно и встревоженно озирался, явно не узнавая места. Наконец, его беспокойный взгляд упал на вырытые ямы. Бельский странно захрипел и отмахнулся: – Ведьма! Ты меня на кладбище притащила?!

– Тьфу! – отплюнулась от него Анна Андреевна. – Пойду вот к твоей сестре, скажу, чтобы «скорую» вызвала. У тебя ж горячка! Что – и меня не узнаешь? А хозяев?

– Выпейте кофе, – Марфа бесстрашно приблизилась к Бельскому и странно – он ее беспрекословно подпустил. Только его взгляд стал еще более загнанным. Глядя на них со стороны, можно было подумать, что он боится этой женщины.

– Думаешь, ему можно кофе? – усомнился Дима. – Это возбуждает.

– Кофе с коньяком, – непреклонно заявила Марфа, и собственноручно добавила в кружку изрядную дозу коньяка. Бельский заметно оживился и жадно протянул руку. Марфа бережно вложила в нее кружку, и даже чуть придержала, помогая пьянице выпить – рука у него сильно подпрыгивала. Анна Андреевна неодобрительно наблюдала за этой сценой, Дима держался наготове – он ожидал, что Бельскому может почудиться что-то неладное, и у него начнется новый приступ. Однако, осушив содержимое кружки, тот заметно взбодрился, и даже показался более трезвым.

– Хорошо, что зашли, – приветливо сказала Марфа, забирая опустевшую посуду. – Угостить особо нечем, да и усадить негде, уж извините. Я хотела с вами кое о чем поговорить, насчет земли.

– Что не так? – разнеженно спросил Бельский. Его настроение явно улучшилось, и теперь окружающие казались ему милейшими людьми. – Что купили – все ваше.

– А чего это вы роете? – Анна Андреевна уже торчала на краю траншеи, рассматривая обнажившийся фрагмент стены. – Выгребную яму, что ли? Давно пора, давно! А то что приятного – чужое говно нюхать, ему, поди, лет сто!

«Значительно больше», – заметил про себя Дима и любезно улыбнулся старухе. Марфа тоже сохраняла приятное выражение лица.

– Так, пока примериваемся, – объяснила она. – Вот я и хотела вас спросить, Григорий Павлович, – нет ли тут в земле каких-нибудь коммуникаций? Труб, кабелей? Не хотелось бы что-то повредить.

– А я знаю? – вопросом ответил тот. – Кто его копал… Что найдете – все ваше!

Ему, по всей видимости, очень нравилась эта мысль. Он даже хихикнул и поискал что-то взглядом. Дима догадался и подмигнул Марфе. Та достала бутылку:

– Еще по чуть-чуть? Анна Андреевна? Немножко, за знакомство.

Старуха даже не стала ломаться. Она с удовольствием выпила, не выразив никакого желания закусить, наравне с Бельским. Марфа смотрела на них так напряженно, будто считала про себя каждую каплю. На крыльце появились затосковавшие без работы таджики, но, увидев гостей, предпочли скрыться в доме. Начинало смеркаться, и на участников этого странного пикника начали пикировать первые комары. Бельского одолел приступ сентиментальности. Он закурил, угостил папиросой старую приятельницу и ударился в воспоминания, по большей части печальные.

– Вот эту яблоню, – дерево, на которое он указывал сигаретой, являлось несомненной осиной, – жена-покойница сажала. Так и не поела с него яблочков…

– Ты, что ли, поел? – вставила Анна Андреевна, протягивая Марфе кружку за добавкой. – Согреюсь с дороги, ничего, согрешу разок. Пьется так приятно, легко. Ваше здоровье, милые. Вспомнил яблоню! Она ж у тебя засохла на третий год.

Бельский мотнул головой:

– Когда ты помрешь, язва? Что ты всю жизнь меня учишь? А вы, ребятки, живите дружно, семейно, рожайте деток, будьте счастливы!

Марфа слегка поджала губы, Дима покосился на старуху. Та уставилась на Бельского:

– Какое – деток? Они ж брат и сестра!

– Да, то есть… – начал было Дима, но подруга крепко сжала его сзади за локоть, призывая к молчанию.

– Да, а вы что подумали?

– Ничего. – Бельский смотрел на них без особого интереса, то и дело переводя взгляд на почти опустевшую бутылку. – Какое мое дело?

«Он не отец Люде! Сидит, как сыч, и ни разу о ней не вспомнил. Даже про фотографию забыл», – решил про себя Дима.

– А насчет земли я вот что вам скажу! – внушительно произнес Бельский, подаваясь вперед и чуть не падая при этом с бревна. – Если б у меня силы были, я б тут клад выкопал. Где-то здесь зарыто – точно говорю!

– Какой клад? – Марфа заманчиво покачивала бутылкой, на дне которой переливались остатки коньяку. – Не первый раз слышу!

– Да уж какое там, в первый, – поддержала ее Анна Андреевна. – Я еще девчонкой была, слышала, только все это сказки. Был бы – давно бы откопали. Да и что он знает – здесь зарыто, здесь зарыто… Уперся и твердит, а откуда взял – не говорит!

– Говорю – стало быть, знаю! – твердо и мужественно заявил Бельский.

– Водку ты знаешь хлестать, это да, – не сдалась ехидная старуха. – Почему на твоем участке зарыто? Может, вовсе на моем!

– Дохлая кошка на твоем зарыта! А на моем – клад!

– Чего ж ты его продал?

– А зачем мне столько денег? – парировал Бельский. – Мне столько не прожить. Пусть другие попользуются.

– Чего другие, у тебя же свои есть! – Продолжала язвить старуха. Молодые люди слушали этот диалог с замиранием сердца, не рискуя вмешиваться. – Племянники!

– В гробу я видал этих чертей немытых! – И Бельский затейливо выругался. – Они мне телефон поломали! Клад? Обойдутся! Может, я вовсе участок сестре назло продал! Может, хотел, чтобы другие откопали, а она узнала, и ее перекосило!

– Дурак ты, и пьяный дурак, и трезвый! – подвела итог Анна Андреевна. – Вы не слушайте его, ребята, и давайте уже гоните нас по домам. Гриш, смотри – уже темнеет, заблудишься еще!

– Хозяйка!

Марфа обернулась – на крыльце снова стояли таджики. Она махнула им рукой:

– На сегодня все, ребята! Переодевайтесь, я вас провожу к общаге!

– Еще часа два можно копать! – возразил старший таджик, явно обеспокоенный укорачиванием рабочего дня. – Все видно!

– Завтра, завтра! А ты, Дим, проводи до дома Анну Андреевну. Анна Андреевна, заберите это с собой. – Марфа сунула ей бутылку. – Тут еще граммов сто пятьдесят, не наливать же ему!

– Какое наливать – вон он какой хорошенький! – Старуха сунула бутылку в один из внутренних карманов куртки, отчего у нее сразу выросла грудь. – До дома еще не дойдет, у вас заночует! Лучше уж его проводите, зачем меня? Кому я нужна, старая кляча?

Но Марфа настояла на своем. Она торопилась, торопя то рабочих, то Диму, и тот понял, что отвертеться от обязанностей провожатого ему не удастся. На прощанье он послал подруге вопросительный взгляд, но та его просто не заметила. Она стягивала измазанные глиной резиновые сапоги и чертыхалась на чем свет стоит. Уже переодевшиеся таджики терпеливо стояли рядом, а Бельский спал, сидя на бревне, уткнувшись головой в колени.

– Уж вы его не бросайте, не давайте на земле валяться, – просила по дороге Анна Андреевна. Она шла чрезвычайно медленно, и Дима тащился рядом, проклиная все на свете, включая Марфу, придумавшую эти проводы. – Почки застудит – вот и смерть. Он уж лежал однажды с почками, врачи сказали – еще раз выспишься в луже – вызывай не «скорую», а труповозку.

– Вот провожу вас и отведу его, – пообещал Дима.

– Чего меня провожать, беги! Это твоя сестрица придумала! Чудная она у тебя девка!

– Вы в самом деле доберетесь сами? – обрадовался он.

– А то? Я, милый, хотя и больная-разбольная, а еще ползаю. На месте не сидится – вот как сяду, так и кажется, что на этом месте помру. Ты беги, беги, не стой!

И Дима с удовольствием выполнил ее приказ. Он побежал домой, рассчитывая на то, что Марфа уже вернулась – общежитие было недалеко, – но ее все еще не было. Не было на участке и Бельского, что озадачило Диму. Он даже заглянул в дом, стоявший открытым, решив, что тот спьяну туда забрел, осмотрел траншею, в которую запросто мог свалиться пьяница, – все безрезультатно. Он обошел вокруг дома и убедился – Бельского на участке нет.

Хлопнула калитка – это вернулась Марфа.

– Ты уже здесь? – удивилась она, увидев появившегося из-за угла дома Диму. – А где этот?

– Сам удивляюсь. Состояние у него было не так, чтобы очень, а смотри – ушел сам. Вы же его не забирали с собой?

– Нет, конечно. – Она заперла калитку изнутри и, подойдя к Диме, обняла его, спрятав голову у него на груди. – Я страшно устала.

– Может, вернемся в Москву? Мне не хочется тут ночевать, не знаю почему.

– Нельзя. Завтра с утра продолжим копать. Знаешь, что сказал по дороге наш старшой? Он считает, что мы откапываем печь. Огромную такую печь. Кажется, мы и впрямь нашли место, где стоял дом Фуниковых. Дом, как ты говоришь, скорее всего, был деревянным, но печь-то в любом случае была из кирпича.

– Ты дрожишь. – Он крепче прижал к себе женщину и еще явственнее ощутил мелкую дрожь, сотрясавшую ее тело. – Замерзла?

– Нет, скорее нервы, – глухо призналась она, не поднимая головы. – Меня прямо колотит, и знаешь, бывают минуты, когда хочется закопать эти ямы обратно.

– Я тебя не узнаю!

– Я сама себя не узнаю. – Она со вздохом оторвалась от него, поправила спутавшиеся волосы. – Давай снова разведем костер? Огонь меня успокаивает.

– Да чего ты боишься?

– Не знаю. Этот переулок кажется каким-то вымершим. Ты заметил, что тут почти нет прохожих? И хоть бы одна машина проехала… Разведи огонь прямо сейчас!

– Ну ладно, – сдался он. – А ты пока сбегай в магазин – в доме ничего нет. Разве что ты решишь красть припасы у наших рабочих?

Но Марфа наотрез отказалась идти за продуктами. Она вызвалась поддерживать огонь в отсутствие Димы, отыскивать на участке подходящее топливо, готовить ужин и мыть посуду в холодной воде – словом, делать все, что угодно, но не идти в магазин. Слегка удивленный, он не стал ей перечить, тем более что успел привыкнуть к ее капризам. Когда огонь разгорелся настолько, что уже не грозил погаснуть каждую минуту, Дима оставил его на попечении подруги и ушел, пообещав вернуться через полчаса.


Однако, вернулся он значительно раньше – прошло всего минут десять. Бесшумно отворил калитку, бесшумно запер ее изнутри, сделал несколько шагов и остановился, глядя, как возится у костра Марфа. Склонившись в три погибели и вооружившись тяжелым, не по руке, топором она разрубала на несколько частей длинную корявую ветку, обнаруженную где-то на участке. Женщина была так поглощена этим занятием, что не заметила возвращения возлюбленного, и, случайно подняв на него взгляд, вскрикнула от неожиданности.

– Ох! Ты меня напугал!

– Я не хотел, – заторможенно ответил Дима, не трогаясь с места.

– Мне показалось, прошло всего несколько минут. – Она удивленно взглянула на его пустые, безвольно свешенные руки. – А где покупки? Ты что – все принес в карманах?

– Марфа, положи топор, – монотонно сказал он. – Сядь. Я должен кое-что тебе сообщить.

– Господи, какое у тебя лицо! – она уронила топор на землю, едва не попав себе по ноге. – Что случилось?

– Знаешь, я вообще не был в магазине. – Он говорил как во сне, не ощущая губ – они были как будто набиты ватой. – Не дошел. На углу нашего переулка и соседнего лежит Бельский.

– Надо его поднять, – нахмурилась женщина. – Все же не лето, можно все на свете отморозить.

– Не надо, – остановил он ее.

– Почему это? По-твоему, у него иммунитет к спячкам на сырой земле?

– У него теперь иммунитет ко всему на свете. Марфа, он мертв.

Она резко выставила вперед руку, словно пытаясь оттолкнуть его слова, и бессильно уронила ее. Минуту оба молчали, глядя не друг на друга, а в землю, будто на ней был начертан мудрый совет, как вести себя в создавшейся ситуации. Марфа нарушила молчание первой. Она достала из кармана джинсов телефон и неестественно спокойным голосом спросила, какой номер нужно набрать.

– Что, просто 02? Знаешь, я никогда в жизни не звонила в милицию.


Даша стоит заутреню в соборе Пресвятой Богородицы, укрывшись в тени колонны. Зубы у нее то и дело отбивают короткую, жалобную дробь – не то от страха, не то от лихорадки, напавшей по дороге в слободу из Хотькова. Ноги еле держат измученную, промерзшую до костей девушку, вымокшее под двухдневным дождем платье прилипло к груди и спине, забрызгано грязью и успело превратиться лохмотья. Даша похожа на нищенку – это и спасло ее на заставах перед слободой, где опричники досматривали проходящих и проезжающих людей. Даша прибилась по дороге к нищим богомольцам и прошла с ними весь путь, впервые в жизни прося милостыню и ночуя под открытым небом. Богомольцы, как и сама Даша, желали попасть в слободу и в то же время боялись ее как огня. Нищим там подавали щедро, пропуском в любой двор и храм служило рубище и Христово имя, но от мучений и издевательств были застрахованы только известные юродивые, а никак не вся «вшивая братия», стекающаяся к царской обители.

Даша за эти два дня еще больше исхудала и побледнела, так что вряд ли бы ее сразу узнали даже и монастырские знакомцы. Красота слиняла с ее лица, как непрочная краска с платка, и ни один опричник не бросил на девушку похотливого взгляда, не прельстился ее молодостью и беззащитностью. Она легко попала в слободу и вот теперь стоит обедню в соборе, не столько молясь, сколько думая над тем, как достать материн заветный сундук. Все мысли только об этом, и она не любуется ни новинкой – богато украшенными воротами, вывезенными из разоренного Новгорода, ни пышной службой, ни знаменитой Ариной-блаженненькой, которую ей сразу указали попутчики. Арина стоит в храме на почетном месте, прямо напротив амвона, и все взгляды устремлены на нее. Молится она как-то диковинно – то застынет столбом, выпятив непомерно большой живот и обвислую тяжелую грудь, то раскинет в стороны руки, будто собирая исходящую от амвона благодать, то, нимало не смущаясь своим полом и положением, начнет петь вместе с певчими, вторя смешным пронзительным голоском самому знаменитому мастеру пения Ивану Носу, ученику и вовсе уж легендарного новгородского мастера Саввы Рогова. За такую дерзость царь Иван, ценитель и знаток церковного пения, любого научил бы петь иначе… Но Арине дозволено все, так же как московскому Васе-блаженному и псковскому Николаю Салосу, несколькими словами, брошенными в лицо царю, спасшему свой город от страшной участи Новгорода. Все дозволено юродивым, поносящим власть и плюющим на богатые подаяния. Иные доводят государя до болезненных припадков, расстраивая и срамя его своими гневными речами, а он терпит их оскорбительные выходки с кротостью, поражающей заморских гостей, и ищет их расположения больше, чем дружбы могущественных владык.

Поют «Свете тихий», торжественно входит в собор сам царь-игумен. Вместе с ним входит страшная тишина – если раньше сквозь пение можно было расслышать чей-то вдох, кашель или шепоток, то теперь, закрыв глаза, можно подумать, что в соборе остались лишь певчие. Даша совсем исчезает в тени колонны, отворачивается, зная, что не выдержит взгляда в его лицо. Тогда она что-нибудь сделает – закричит, забьется в припадке, обратит на себя внимание и пропадет совсем. Она беглая, она опальная, она безродная гулящая побродяжка с позорным бременем во чреве… Что сделают с ней? Даше снова вспоминается материнский завет – ничего не иметь, ничего не желать. Может, только так и можно прожить, может нужно стать нищей, у которой отнять уже нечего, которой позавидовать уже некому? Ее бьет нервная дрожь, она прикрывает глаза и стискивает зубы, борясь с тошнотой. Может, не искать денег… Может, забыть про сундук… Но она уже не одна, она – мать. Преступная мать ненавистного, никому не нужного ребенка! Эта мысль жжет ее, терзает, и Даша, не слыша себя, громко, страдальчески стонет, стискивая руки на груди, под изорвавшимся мокрым платком. Ее стон так глубок, так сердечно-горестен, что на молодую нищенку оборачиваются. Арина перестает подпевать царским певчим, а сам царь, остро сощурившись, смотрит на тень, отбрасываемую колонной, силясь кого-то в ней разглядеть. Даша ничего не замечает, никого не видит. Она падает на колени, приникает горящим лбом к витому камню колонны и так стоит всю службу. Опоминается она лишь тогда, когда собор пустеет. Даша опять одна – попутчики покинули ее, разбрелись кто куда, по богатым опричным дворам и соборным папертям. Ей нужно бы пойти к своему бывшему дому, взглянуть, кому он достался, не осталось ли там кого знакомых, придумать, как туда попасть. Вернее всего – так и остаться под личиной нищенки. Даша уже приучилась просить, и ей даже подают щедрее, чем другим. Людей трогает беззащитное, растерянное выражение ее полудетского лица, робкий жест, которым она протягивает руку за подаянием. И, принимая стертые гроши и куски хлеба, Даша каждый раз сжимается от ужаса при мысли, что в ней могут опознать дочь казначея Фуникова – одного из самых богатых людей в Москве.

– Девка, девка! – Кто-то крепко хватает ее за плечо, Даша вскрикивает, как подстреленная, и чуть не лишается чувств. Но это не опричная стража, это Арина-блаженненькая стоит над ней, бесстыдно распустив громадный живот под бурой от грязи полотняной сорочкой. Вместо пояска на сорочке – тяжелая железная цепь, которая позванивает при каждом движении женщины. Эта цепь знаменита среди богатых боярынь и купчих, «мающихся неплодством». Происхождение ее загадочно, но действенность неоспорима. Стоит Арине обвить этой цепью стан любой женщины – та обязательно забеременеет. Однако Арина капризна и своевольна, как все юродивые, и помогает далеко не всем. В иной дом идет по первому зову, держит себя кротко, приветливо, а в другом богатом тереме порога не переступит, а то еще хуже – забросит на крышу дохлую кошку, зажмет нос, как от вони, и опрометью кинется бежать, громыхая цепью. Тогда горе просившей – это верный знак, что потомства у нее не будет. Деньги, которые Арина требует и получает за обвивание цепью, тоже расходуются сообразно ее прихотям. То она закатывает для нищей братии роскошные пирушки – прямо на базарной площади, на голой земле. Сама Арина не ест, не пьет, не садится, а только ходит вокруг гостей и потчует. Иной раз поднесет угощение и прохожему – и тот счастлив безмерно. Яства из Арининых рук благоговейно съедаются, поделенные между всеми его домочадцами, и такая семья чувствует себя надолго защищенной от всех хворей и напастей. То Арина жертвует деньги на храм – и никогда не пожертвует на бедный, всегда на богатый. Как-то ее спросили, отчего она так поступает, и юродивая ответила, что на бедные храмы пусть жертвуют те, кто богаче ее, а богатой обители и ее нищей лепты довольно. Но самый знаменитый ее поступок связан с царем. Как-то в полдень, когда царь обедал со своими ближними опричниками, Арина появилась у дворцового крыльца с узелком в руках и потребовала, чтобы царь вышел. Иван, оставив трапезу, не замедлил появиться на крыльце и сам пригласил юродивую за свой стол. Однако Арина наотрез отказалась и, развернув узелок, протянула царю разложенные на тряпице куски сухого хлеба, вареной говядины с прилипшими к ним медными деньгами, остатки рыбного пирога и кислого сыра – всю свою добычу. «Слыхала я, что тебя в твоих золотых палатах голодом держат, так вот, батюшка, поешь! – она с низким поклоном поднесла дары побледневшему от волнения царю Ивану. – Все-то ты голоден, батюшка, все-то ты страждешь, кормилец! Хлебушко-от спрячь, притомишься – дак пожуешь, а прочее ешь при мне. А то твои присные уворуют, опять будешь голодом сидеть!» Рассказывали, что царь действительно прилюдно съел все поднесенные дары, как потребовала Арина, а медные деньги и сухой хлеб велел зашить в особую ладанку и носил ее у пояса, рядом с кинжалом. Юродивые не часто баловали царя такими знаками внимания, и поступок Арины чрезвычайно умилил и растрогал царя. «Божья душа, ей ведомо, как я терзаюсь! – сказал он как-то, вспоминая Арину. – Я как голодный гость на пиру, и разве среди всех нищих не самый сирый и убогий – я, их царь?» С тех пор он относился к Арине не иначе как с чисто сыновней почтительностью, а та к нему – с материнской нежностью и жалостью. Могущество юродивой было так велико, что ее начали остерегаться, хотя та ни разу не воспользовалась своим неограниченным влиянием на царя.

Вот какая женщина стоит рядом с Дашей, смотрящей на нее с выражением тупого и почтительного испуга. Даша слышала о знаменитой александровской юродивой от попутчиков, которые, подвыпив, отпустили немало сальных шуток по поводу ее вечного живота, а один, вовсе отчаянный, осмелился сказать, что Арина, может, вовсе не юродивая, а просто хитрая, как сам сатана, распутная баба, сумевшая отвести глаза самому царю, и втайне скопившая большие богатства.

На лице Арины в самом деле блуждает хитренькая улыбочка, но всякий, кто взглянул бы в ее огромные, почти белые, с крохотными зрачками глаза, сказал бы, что эта женщина не в себе. Улыбка и глаза живут на одном лице как будто врозь, не зная друг о друге, и это сильно кого-то напоминает Даше. Она вглядывается и снова вскрикивает, на миг увидев сквозь опухшее лицо юродивой бледный лик царя Ивана во время расправы.

– Девка, почто не плачешь? Девка, тебе плакать пора! – Арина снова трясет ее за плечо, рука у юродивой сильная и жесткая. – Что сидишь? Что не идешь?

– Куда? – Даша встает с колен, с трудом удерживаясь на затекших ногах.

– Домой иди, не шляйся. Боярской дочери шляться нечего!

– Я не боярская, – бормочет Даша, не зная, куда деться от пронзительного взгляда юродивой. Та все еще держит ее за плечо, будто опасаясь, что Даша сбежит. – Я милостыню прошу.

– А нынче многие бояре просят! – возражает та и смеется заливистым, безумным смехом. – У нас, бедных, просят, их за нами по пятам носит, у нас хлеб отбивают, нас, нищих, со свету сживают!

Даша молча отводит глаза – юродивая попала в точку. Девушка с детства приучена бояться и уважать этих людей, живущих мирским подаянием и говорящих правду в лицо всем, не различая богатства и положения. Им и священники не нужны – они говорят с Господом без посредников, напрямик, и хотя юродивые беднее любого последнего нищего, потому что часто и подаяния не собирают, и неизвестно чем живы, их почти все боятся и никогда не обижают – даже последние злодеи с волчьими сердцами.

– Не за милостыней ты в слободу притащилась, девка, а за женихом! – резко оборвав смех, говорит Арина. Ее безумные глаза смотрят прямо и серьезно, так что у Даши замирает сердце. Ей чудится, что юродивая вот-вот скажет что-то важное, и девушка боится дышать. – Все-то у тебя есть – и казна богатимая, и красное дитятко под сердцем, нету только отца-матери, чтобы выдать, да жениха, чтобы взять, да грех честью покрыть.

– У меня нету ничего, – начинает было Даша, но юродивая останавливает ее повелительным жестом. Она хмурится, и скашивает глаза, будто прислушиваясь к чему-то. Даша тоже прислушивается, затаив дыхание, но в соборе тихо. Настал глухой, пустой час между заутреней и обедней, и тишину нарушает лишь потрескивание сгорающих свечей, да шум дождя на паперти. Стоит Даше подумать о том, что отсюда надо уйти, снова окунуться в холод и грязь, как у нее начинают постукивать зубы. Арина же, босая, одетая лишь в рваную сорочку, как будто нечувствительна к холоду. От ее крепкого, налитого жизненной силой тела так и пышет огнем, и Дашу невольно тянет к юродивой, как к большой, жарко истопленной печке.

– Ничего не слышишь, девка? – спрашивает она наконец.

– Ничего, – шепотом отвечает Даша, затравленно озираясь.

– Знать, некрепко любишь, коли не слышишь. Я вот слышу – ходит-бродит по земле твой жених, тук-тук-тук – каблучками постукивает, сапожнишками поскрипывает, плеточкой посвистывает – тебя выглядывает!

– Неуж?!

Перед Дашей, как наяву, встает молодой Постников, синеглазый царский рында, попавший в опалу заедино с Басмановыми. Даша знает о нем только, что его взяли, да еще, что матушка не прочь была отдать ее за него… Где все это ныне? Все в прошлом, и вспоминать нечего. Случись чудо, найди она свое приданое, окажись Постников жив и не в заточении, посватайся он к ней… Даша отказала бы – иначе на свадебном пиру поднесли бы ее названому отцу дырявый кубок. Такого позора ей не вынести, даром, что вынесено уже много.

– Чего встрепенулася? – будто угадывает ее мысли юродивая. – За тебя еще не сватались! А вот что – коли я тебе жениха высватаю – пойдешь?

– Кто меня возьмет… – смущенно бормочет Даша.

– А возьмет тебя либо князь кудрявый, либо кат кровавый! Быть тебе либо под венцом, либо под секирою – одного из двух не минуешь, – пугает ее Арина, неизвестно почему начиная смеяться. Она даже приплясывает на месте, и ржавая цепь звенит, подпрыгивая, на ее огромном животе. Она тянет Дашу к выходу из собора, на паперть, поливаемую дождем. У дверей уже теснятся нищие, спрятавшиеся от непогоды, а юродивая тащит свою подопечную в самую грязь и одним толчком бросает в лужу, на колени.

– Молись крепче, и оборони тебя Боже встать! – предупреждает она, грузно опускаясь рядом. Даша и не собирается вставать – чужая воля так ее парализовала, что она безропотно стала бы коленями и на раскаленные угли. Даша начинает молиться, и удивительно – молитва дается ей легко, несмотря на жар и озноб, попеременно охватывающие ее, головокружение и ломоту в костях. Рядом громко молится Арина – со своей диковинной, уже известной Даше повадкой. Она то вскакивает, раскинув руки и подставив проливному дождю живот, то падает ничком, поднимая из лужи жирные брызги грязи, то начинает громко распевать «Свете тихий», совершенно не замечая торопящихся в собор опричников, при одном взгляде на которых Даше хочется с головой нырнуть в лужу. Арина молится все усерднее, вокруг уже собрались зрители, гадающие, что вызвало такой экстаз у юродивой и кто такова молодая бледная нищенка рядом с ней. Наконец один из высших опричных чинов, хорошо знающих Арину, обращается к ней с вопросом, не надобно ли ей чего? Арина перестает петь и громко отвечает, указывая на Дашу:

– Как не надобно, коли вот – бедная невеста, нечем замуж выдать!

– С каких это пор ты девок замуж выдаешь? – смеется тот и достает из кошеля, привязанного у пояса, горсть монет. – Им и смотреть-то на тебя опасно – не ровен час, сами с прибылью окажутся! Ну да на, держи, сватьюшка!

Монеты летят в грязь, сопровождаемые веселым смехом зрителей, оценивших сальную шутку. Арина тоже смеется – простодушно и весело, ничуть не обиженная ни словами опричника, ни его способом творить милостыню.

– Куды, куды мне эстолько денег, князюшка! – ласково говорит она, поводя безумными белыми глазами, при стихающем смехе окружающих. Монет Арина не поднимает, а это настолько дурной знак, что опричник меняется в лице. – Такой казны не поднять, не вынести, за всю жизнь не проесть, не пропить – разве в бочках ее солить? Гляди, самому еще не пригодилась бы – не все-то быть красным дням, дождешься и черной ночки!

После последних ее слов наступает зловещая тишина. Даша замирает, ожидая удара плетью или саблей, но никто не шевелится – всех будто сковало льдом. Слышен только тихий, довольный смех Арины, где-то далеко – ржание лошади да первый, густой удар колокола к обедне. И вдруг Даша узнает эту страшную тишину, могущую означать лишь одно – появление царя. Она поднимает глаза и видит прямо перед собой забрызганную грязью черную рясу. Таких же ряс, из такого же грубого полотна, вокруг десятки, но эта чем-то отличается от них. Это от нее исходит мертвая тишина, задушившая все звуки на паперти. Только высоко в осеннем мглистом небе бросает мерные удары колокол, зовущий к обедне братьев-опричников, да кричат вспугнутые звоном вороны, тучами кружащиеся над слободой в дни больших казней.

– Пойдешь со мной молиться, Аринушка? – раздается у Даши над головой звучный голос, властный, но смягченный лаской. Этот голос она уже слышала в соборе, где царь пел со своими певчими. Тогда он выделялся среди прочих голосов так же, как сейчас выделяется царская ряса среди себе подобных. Все, что связано с царем, отмечено для Даши каким-то тлетворным очарованием, одновременно влекущим и отталкивающим. Молва прозвала царя Ивана василиском, чей взгляд чарующ и ядовит, и верно – девушке все время чудится в нем что-то нечеловеческое. Однако Арина отвечает царю громко и бестрепетно, с ласковой усмешечкой.

– Куды, батюшка, не пойду! Не видишь – у меня невеста на руках, нечем замуж выдать, да и не за кого! Сижу вот, сватов жду, честь девичью стерегу.

– Она, что ль, родня тебе? – спрашивает царь, и в его голосе звучит беззлобная насмешка.

– Не то, не то, родимый, – бойко отвечает Арина, – а вот, гляди, тебе она не родня ли?!

И не дав Даше опомниться, резко приподнимает ее лицо за подбородок, на обозрение царю. Девушка не успевает зажмуриться, а потом уже не может. Вот он, царь Иван – так близко, как она никогда не чаяла его увидеть. Это его высокий лоб мыслителя и книжника, круто выгнутый орлиный нос с резко вырезанными ноздрями, напряженно сжатый чувственный рот и острые светлые глаза, наводящие на людей трепет и паралич. Царь так близко склоняется над ней, что она слышит горький, лекарственный запах его горячего дыхания, и на нее веет ладаном от его одежды. Его глаза судорожно обыскивают ее и вдруг вспыхивают – царь узнает Дашу.

– Да ты двоишься, что ли? – спрашивает он, и в его голосе нет уже и тени ласки. Он резко снижается и звучит глухо, будто из подвала: – Тебе где быть надлежит? Не в монастыре ли?

– Ай-ай! – испуганно отталкивает ее Арина, так что Даша едва не падает в грязь. – Неужто беглая?

– Ты что молчишь, честная инокиня? – уже с явным гневом и издевкой спрашивает царь. Его губы начинают дрожать и размыкаться, обнажая ряд оскаленных, потемневших зубов. – Почто обитель оставила? Али тебя, такую молодую, пустили одну на храм собирать? Аль на месте засиделась да сама ушла – белы ножки поразмять?

– Чур меня, беглая! – Арина начинает зачерпывать грязь вперемешку с разбросанными медными деньгами и швырять ее пригоршнями в помертвевшую от ужаса Дашу. – На, на тебе, окаянная! Ваничка, вели ее конями затоптать – она змееныша во чреве носит!

На миг Даша перестает видеть и слышать, ее как будто глухой стеной отрезает от мира. Ей кажется, что она умирает, но нет – цвета и звуки возвращаются, она снова сидит на паперти с Ариной, кругом опричники, над нею – царь.

– Чего для-ради ты пострижена была, пошлая девка? – Царь продолжает свою нравоучительную речь, будто не слышав обличений Арины. Только голос его начинает все чаще вздрагивать и тишина вокруг становится совсем уж могильной. – Для того чтобы, Бога любя, плоть свою умертвить, от людей уйти, от наслаждений удалиться! Я тебя навек в святой обители оставил, а где нахожу?

– Ваничка, Ваничка, кинь девку медведю – он будет ей жених! – кричит Арина. В толпе украдкой переглядываются – никогда еще юродивая никого не обличала перед царем. Даже тот видимо озадачен и бросает на Арину недоверчивый взгляд.

– Говори, – царь ударяет посохом в землю, брызги грязи летят в лицо Даше. – Брюхата?!

– А брюхата, батюшка, брюхата! – радостно отвечает за Дашу Арина и вдруг, набросившись на нее, одним движением невероятно сильных рук разрывает на ней платье – от ворота до подола. – Как же ей не быть брюхатой после твоих-то молодцев?! Глянь-ко, Ваничка, на пирог с начинкой! Твои поварята начиняли, так что ж с нее спрашиваешь?

Лицо царя искажает судорога, он видимо теряется, а юродивая, поворачивая обнаженную Дашу из стороны в сторону, на всеобщее обозрение, продолжает кричать:

– Пирогов кому, пирогов сиротских да с царскою начинкою?!

– Молчи, Арина! – приказывает Иван, и его всегдашняя бледность приобретает синеватый оттенок. – Возьмите отсюда девку да под замок ее, до допроса.

– И то, Ваничка, возьми ее да кинь своим псам – коли надкусили, пущай вовсе сожрут! – заливаясь смехом, кричит юродивая, и бросает Дашу. Та торопится прикрыть наготу обрывками одежды. Ей не столько стыдно и страшно, сколько холодно – все чувства в ней, кроме самых простых, животных, как будто умерли. Она и считает себя уже мертвой и будто сквозь крышку гроба слышит выкрики юродивой, когда ее под локти стаскивают с паперти и ведут в сторону царского дворца.


* * * | Обратный отсчет | Глава 11