home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


§ 1. Понятия «народ» и «этнос» в применении к древнейшим росам

История народа Рос. От ариев до варягов

В исторической науке укоренилось неверное представление о русском народе как о сравнительно молодом, не имеющем своей истории древнего мира и раннего средневековья. И связано это во многом с неправильным толкованием самого понятия «народ». В самом деле, к какой стадии развития той или иной исторически сложившейся человеческой общности могут быть применимы термины «народ» или «этнос»? Насколько правомочно их употребление по отношению к древнейшим росам? И, вообще, когда росы стали «русским народом»? На этих вопросах необходимо остановиться немного подробнее, так как от ответов на них зависит решение принципиально важного вопроса о древности русского народа.

В советские времена становится довольно распространенным мнение о том, что понятие «народ» не может быть применимо не только к первобытной орде нижнего и среднего палеолита, но даже и к племени, и к союзу племен, возникающему на последней ступени первобытного общества[81]. Исходя из такой трактовки, известный советский историк В.В. Мавродин в монографии, посвященной происхождению русского народа, писал, что термин «русский народ» может употребляться только по отношению к «древнерусской народности, русской, или великорусской, народности, русской нации эпохи капитализма, социалистической русской нации», поскольку понятие «народ» применимо лишь «для обозначения этнических образований эпохи феодализма, капитализма и социалистического общества»[82]. То есть, по мнению ученого, это понятие не распространяется на этнические общности доклассового периода. Поэтому, говоря о начальном этапе истории русского народа, он имел в виду тот ее период, когда на смену «племенам», зафиксированным «Повестью временных лет», приходит «новая этническая общность», характерная для эпохи феодализма, то есть древнерусская народность времен Киевской Руси.

Однако подобная трактовка понятия «народ», несомненно, устарела. Современное понимание этноса позволяет не только на теоретическом, но и на научно-практическом уровне начинать историю русского народа не с периода становления государственности, а с его историко-этнических корней, уходящих в глубины общеиндоевропейской эпохи. Для этого, прежде всего, необходимо разобраться, какой же смысл заложен в понятия «народ» и «этнос».

адо, рой и др.), но всегда указывает на совокупность существ, имеющих некие общие свойства: обычаи, повадки, внешний вид и т. д. На ранней, архаической стадии в употреблении этого слова преобладает значение «стая», «рой», «группа», но имеет место также значение «племя», «народ», которое в классическое время становится доминирующим. В более позднее античное время термин часто употребляется для обозначения негреческого племени. В научной литературе для наименования объекта этнографических исследований долгое время пользовались или общим, почерпнутым из обыденного языка понятием «народ» (соответственно в немецком языке – Volk, в английском – people и т. д.), или дифференцированными в стадиальном отношении терминами «нация», «народность», «племя».

Введение в международный научный обиход термина «этнос» для обозначения всей совокупности подобных общностей людей происходит в 20–30-е годы ХХ столетия и связано с именем русского ученого С.М. Широкогорова, труды которого получили международную известность[83]. Это греческое слово позволило избежать многозначности, характерной для обыденных наименований в большинстве европейских языков (например, слово «народ» в русском языке довольно часто теряет этнический смысл, означая просто группу людей или «трудящиеся массы», иногда – «простолюдинов»; то же можно сказать о немецком слове «Volk» или английском «people»). Однако со временем, как справедливо отметил доктор философских наук С.Е. Рыбаков, «термин «этнос» стал чрезвычайно популярен среди политиков и даже на обыденном уровне, в то время как в научном сообществе не только нет единства по поводу смысла данного понятия, но порой даже возникают сомнения в его состоятельности»[84].

Выделение этносов среди других человеческих объединений осложняется отсутствием четких критериев для их вычленения, разнобоем во мнениях ученых по этому вопросу. Например, Л.Н. Гумилев под этносом (или народом) имел в виду «коллектив людей, который противопоставляет себя всем другим таким же коллективам, исходя не из сознательного расчета, а из чувства комплиментарности – подсознательного ощущения взаимной симпатии и общности людей, определяющего противопоставление «мы – они» и деление на «своих» и «чужих»[85]. Адаптируясь к окружающей природе, к условиям ландшафта, в пределах которого ему приходится жить, каждый такой коллектив изменяет свое поведение, усваивая какие-то специфические правила поведения (стереотипы), формируя свои особые традиции, которые, по мнению Гумилева, составляют основное отличие одного этноса от другого. Как видно, критерии, предложенные Гумилевым, весьма расплывчаты. В частности, они позволяют отнести к одному этносу людей разных национальностей, но проживающих в одной природно-климатической зоне и объединенных, например, борьбой с общим врагом.

Тот же Гумилев в ряде статей, посвященных теоретическим аспектам этнической проблематики, характеризовал этнос «как биологическую единицу, таксономически стоящую ниже вида, как populatio», замечая при этом, что таким образом «путем применения естественных наук отыскана дефиниция» этноса. Соответственно, по его мнению, «социальные и этнические процессы различны по своей природе»[86].

В целом же, в науке преобладает мнение, что этносы представляют собой одну из разновидностей социальных общностей, хотя среди ученых обнаруживаются некоторые различия как в определении основных свойств (признаков) этносов, значимости тех или иных из этих свойств, так и в типологизации самих этнических общностей. К основным признакам этнической общности, как правило, ученые относят этническое самосознание и самоназвание, язык, территорию, особенности психического склада, культуры и быта, определенную форму социально-территориальной организации или стремление к созданию такой организации. Отмечается также значение для этносов культурной специфики, общности происхождения их членов, эндогамии и некоторых других признаков[87].

Разработке принципов выделения критериев этнических признаков много внимания уделил Ю.В. Бромлей, который относит к таковым прежде всего устойчивые, дифференцирующие (то есть отличающие один этнос от другого) свойства. По его мнению, антропологические, расовые признаки могут играть роль определителя лишь при сопоставлении отдаленных этнических единиц, принадлежащих к разным расам. Для этнического размежевания более значимыми являются групповые особенности культуры в самом широком смысле этого слова, то есть «не только определенные результаты человеческой деятельности, но и сам ее способ, выраженный в действиях и поступках»[88]. Именно в сфере трактуемой таким образом культуры обычно и сосредоточены, по мнению Бромлея, все основные отличительные особенности этнических единиц. При разграничении этносов-народов между собой особое значение имеют такие устойчивые и отчетливо выраженные компоненты культуры, как язык, религия, народное изобразительное искусство, устное творчество, обычаи, обряды, нормы поведения и т. п. Однако ни один из компонентов культуры не выступает непременным и универсальным этнодифференцирующим признаком. «Этнос, – писал Бромлей, – представляет собой не отдельный компонент культуры, а определенную культурную целостность, многие составляющие которой, как правило, в той или иной степени обнаруживают устойчивые отличительные черты»[89].

Отмечая особенности культуры в качестве основных, стабильных этнических свойств, необходимо, прежде всего, отметить коммуникативные функции культуры, обеспечивающие передачу этнокультурной информации через произведения материальной и духовной культуры и, главным образом, через речь (словесная информация).

Большинство ученых придерживаются мнения о том, что из всех компонентов культуры в широком смысле этого слова язык обладает наиболее отчетливо выраженными этническими функциями. Небезынтересно отметить, что во многих памятниках древнерусской письменности, включая и «Повесть временных лет», понятие «народ» обозначается словом «язык»: «А се суть инии языци, иже дань дають Руси»[90]; [91]; [92]. Известный специалист в области истории русского языка П.Я. Черных считает, что старшим значением слова «язык» на славянской почве было именно «речь», «то, что связывает людей, соединяет их в народ, в племя» и просто «народ», «племя»[93]. Такое словоупотребление, очевидно, отражает то этнографическое представление, по которому язык считается главным признаком народа.

Это же значение языка имел в виду и один из выдающихся лингвистов А.А. Шахматов, когда писал, что «каждый представитель русского племени, будь то великорус, или белорус, или малорус (украинец), может назвать свой родной язык русским: он русский по его происхождению и в силу этого своего происхождения останется русским, каким бы изменениям не подвергался с течением времени»[94].

Под русским языком наука понимает совокупность тех наречий и говоров, которыми как в настоящее время, так и в предшествующие эпохи пользовались в качестве родного, материнского языка русские племена. Существует множество различных индивидуальных русских языков, которые сближаются по ряду сходных признаков, образуя говоры, или диалекты. В свою очередь, сходные между собою говоры образуют наречия, которые представляют собой обширные языковые группы, деления того великого целого, чем и является русский язык, заключающий в себе всю совокупность индивидуальных языков, связанных между собою сходством, зависящим, прежде всего, от единства происхождения. В настоящее время русский, белорусский и украинский языки рассматриваются уже как самостоятельные, входящие в более обширную группу языков. Но еще в начале ХХ века Шахматов считал их наречиями, отмечая, что все индивидуальные русские языки, исторически образующие единое целое, один русский язык, распадаются на три главных наречия: великорусское, белорусское и малорусское, каждое из которых, в свою очередь, распадается на ряд поднаречий и говоров. Так, поднаречиями малорусского наречия он называл «северное» (в Волынской, части Гродненской, Холмской и некоторых других губерниях), «южное» (на Украине и в Галиции), «угорское, или угро-русское» (в северовосточной Венгрии) и т. д. Понятно, что в гораздо более давние, древнейшие времена не только эти восточнославянские, но и все вообще индивидуальные славянские языки представляли собой наречия, поднаречия и говоры единого целого – языка, общего для всех славян. Называть его можно по-разному (праславянским, протославянским и т. д.), но это был язык древнейших росов. История образования отдельных русских наречий, поднаречий и говоров напрямую связана с историей русского народа, его территориальным делением и колонизационным движением. А связь языковых делений с делениями территориальными неизбежно приводит нас к заключению о связи языковых делений с делениями племенными.

Однако следует иметь в виду, что этническая роль языка возрастает с переходом к эпохе классовых обществ, чему в немалой степени способствует появление письменности. В более раннюю же, первобытнообщинную эпоху язык, являясь важным фактором этнического сплочения племен, пока еще не играл роли важнейшего этнического разграничителя.

В этнологии принято мнение, согласно которому наибольшую, основную этническую нагрузку несет та часть культуры (в узком смысле слова), которую называют традиционно-бытовой культурой – в противоположность профессиональной культуре и неустойчивым, «нетрадиционным» компонентам бытовой культуры. В первобытном обществе, где производство и потребление неразрывно слиты, она охватывает все сферы жизни, но по мере технического и социального прогресса ее удельный вес уменьшается.

Этнические свойства культуры в узком значении этого слова, к сожалению, как правило, не столь четко выделяются обыденным сознанием, как этнические свойства языка. Культура этносов предполагает наличие локальных особенностей, которые более всего характерны для материальной культуры. Этим объясняются трудности, возникающие у археологов при определении этнической принадлежности той или иной археологической культуры. Шахматов совершенно справедливо указывал на то, что расселение русского народа и последующее обособление его отдельных частей, его «территориальное распадение» повело за собою самостоятельное развитие этих частей во всех областях и сферах, в том числе и в области материальной[95]. Но, разумеется, вопрос о соответствии этноса и археологической культуры не снимается указанием на возможность локальных вариантов в материальной культуре, так как археологические памятники несут в себе информацию не только о материальной, но и о духовной культуре племен и народов, их оставивших.

Т.Д. Златковская считает, что в первобытную эпоху общность культуры (не только в узком, но и в широком смысле) была характерна для крупных этнических единиц, охватывающих несколько родственных племен[96]. Однако эта общность не исключает локальных вариантов. Русские племена (или какие-то их части) в результате миграций зачастую оказывались в иной, непривычной для них природно-климатической среде. В силу этого они могли усваивать материальную культуру местных жителей, адаптированную к местным условиям. При отсутствии же устойчивых местных традиций (например, при освоении свободных территорий) они также могли внести существенные изменения в свою прежнюю материальную культуру, исходя из того, что им предлагала для выживания местная природа. В зависимости от климата, ландшафта, наличия того или иного строительного материала, особенностей почвы, близости или удаленности крупных рек и озер могли измениться способы строительства жилья, изготовления посуды, орудий труда, манера одеваться, методы обработки почвы, тип хозяйства и т. д. Но носители этой новой материальной культу

ры по-прежнему оставались росами, поскольку сохраняли русский язык и все то, что составляло в то время русскую культуру в широком смысле этого слова, сохраняли свое этническое самосознание и особенности психического склада.

Этническое самосознание – один из важнейших этнообразующих признаков. Основное его содержание составляют представления о стереотипах – характерных чертах своего этноса и как противоположность им – о чертах иных этносов. Оно присуще этносам первобытной эпохи в форме племенного сознания и включает в себя представление об общности происхождения, выражающейся в кровном родстве членов этноса. Для доклассовой и ранних классовых формаций характерно представление о родстве членов этноса, основанное на мифах и преданиях. Для подавляющего большинства этнических общностей эпохи первобытности родство соплеменников представляет собой реальность. Однако в классовых формациях реальное родство всех членов этноса вряд ли возможно. Поэтому оно не может рассматриваться как объективно существующая отличительная черта этносов всех социально-экономических формаций. Более правильно отражает объективную реальность представление о едином происхождении членов этноса, объясняемое не родством, а общностью исторических судеб. Усиление этнического самосознания, несмотря на ослабление этнических свойств культуры у современных народов, указывает на ту особую роль, которую играет в настоящее время представление об общности происхождения.

Современная наука утверждает, что этническим общностям всех формаций присуща общность психического склада, устойчивые особенности психики. В доклассовом обществе эти особенности характерны для союзов племен, в рабовладельческом и феодальном – для народностей, в более поздних обществах – для наций. Авторы этносоциологического исследования «Русские», давая основные социально-культурные характеристики современной русской нации в сравнении с другими национальностями бывшего СССР, определяя, какое место занимают русские в системе наций, как они «вписываются» в нее, отмечают, что, несмотря на этнические перемены, для русских в инонациональной среде характерна слабая адаптация к культуре и языку национального большинства, в окружении которого они проживают, и устойчивость собственных национально-культурных и языковых установок[97]. Авторы объясняют это явление специфическими условиями Советского Союза, но, думается, в этом гораздо большую роль играет устойчивость психического склада русского народа, которая позволяет ему сохранять свою самобытность даже в условиях иноязычного окружения.

Подтверждением сказанному служат слова, принадлежащие известному русскому философу И.А. Ильину, который, оказавшись в эмиграции, писал в 20-е годы прошлого столетия: «Россия не только «там», где-то в бескрайних просторах и непроглядных лесах; и не только «там», в душах ныне порабощенного, но в грядущем свободного русского народа; но еще и «здесь», в нас самих, с нами всегда в живом и таинственном единении. Россия всюду, где хоть одна человеческая душа любовью и верою исповедует свою русскость»[98].

Эта особенность характерна для русских эмигрантов, проживающих в настоящее время компактными колониями в Австралии, Аргентине, она же позволяет опознать и «вычленить» также и древних росов, оказавшихся, например, в составе скифской державы или среди других народов. Без учета общности психики невозможно объяснить причины устойчивости общих черт того или иного этнического коллектива, а также понять, как осуществляется и чем обеспечивается межпоколенная (диахронная) и пространственная (синхронная) этнокультурная информация, передача этих черт.

Современный философско-антропологический подход к этничности показывает недостаточность только кровного родства для межпоколенной связи. С.Е. Рыбаков утверждает, что в генетике может быть заложена только расовость, этничность же к генам никак не сводится и что наряду с генетической наследственностью существует еще «сигнальная наследственность», которая представляет собой особый механизм усвоения потомством условных рефлексов[99]. Впервые идею об определяющей роли этого механизма в передаче этнической информации из поколения в поколение выдвинул Л.Н. Гумилев, который представлял себе сущностные внутриэтнические связи в виде сплошного «этнического поля», охватывающего всю этнопопуляцию, в которое ребенок погружается сразу же после своего рождения, начиная с первого контакта с полем матери – только находясь в нем, он может стать членом этого этноса; это поле «мы воспринимаем как этническую близость, или, наоборот, чуждость»[100].

Такой подход выводит исследователей на проблему «этнического бессознательного», которое «в свернутом виде заключает в себе весь исторический опыт этноса, а передача этого опыта осуществляется путем сигнальной наследственности, когда ребенок в процессе своей социализации усваивает на бессознательном уровне от родителей и старших этническое «нечто»[101].

Это «нечто» каким-то почти неуловимым образом содержится в русских поговорках, прибаутках, специфических жестах, оно пронизывает русские народные сказки, так любимые нами, без которых немыслимо наше детство и которые незримо сопровождают нас всю жизнь. Замечательный русский писатель Н.С. Лесков устами героя своей знаменитой хроники «Соборяне» Савелия Туберозова говорит: «Живите, государи мои, люди русские, в ладу со своею старою сказкой. Чудная вещь старая сказка! Горе тому, у кого ее не будет под старость! Для вас вот эти прутики старушек [вязальные спицы. – Ю.А.] ударяют монотонно; но для меня с них каплет сладких сказаний источник!…О, как бы я желал умереть в мире с моею старою сказкой»[102].

Известный американский психиатр Станислав Гроф (эмигрант из Чехословакии) в опытах, проводимых в русле трансперсональной психологии, столкнулся с весьма интересным явлением регрессии памяти испытуемого в историческое время. Индивидуум входит в соприкосновение с информацией, относящейся к жизни его биологических предков. Иногда такие «трансперсональные переживания» связаны с недавней историей и непосредственными предками, а в крайней форме могут захватывать много поколений и даже века. Для нашего исследования очень важно то, что, согласно наблюдениям Грофа, содержание таких феноменов всегда соответствует расовому происхождению индивидуума и его культурно-историческим корням. «Так, еврей может переживать эпизоды родовой жизни в Израиле в библейские времена и установить глубокую связь со своим историческим, религиозным и культурным наследием. Личность скандинавского происхождения может оказаться свидетелем различных сцен из полных приключений исследований и завоеваний викингов с весьма живыми специфическими деталями относительно одежды, оружия, украшений и средств мореплавания. Афроамериканец вспоминает сцены из жизни своих африканских предков, включающие обычную деревенскую жизнь, также как и роскошные празднества и ритуалы; в другой раз он может оживить в памяти травматические события из ранней истории рабства». Эти переживания «сопровождаются убеждением субъекта в том, что он столкнулся с событиями, составляющими часть его собственной линии развития, как если бы он читал собственный генетический код»[103].

Ключевым моментом в феномене этничности С.Е. Рыбаков считает контакт сознания с бессознательным, осуществляемый при помощи языка символов, поскольку символы являются единственным способом контакта «с бездной бессознательного, в которой лежат корни этничности»[104]. На символах, по его мнению, основаны обычаи, традиции и ритуалы, в которых зафиксированы все нормы поведения, из чего следует, что образ жизни, как и этнический стиль культуры, являются результатом «символического действа»[105]. Внутриэтническую связь на бессознательном уровне обеспечивает через механизм сигнальной наследственности эндогамия (как известно, припервобытнообщинном строе племя обычно бывает эндогамно, а входящие в него роды – экзогамны); на уровне сознания такую связь осуществляет язык.

Исходя из вышесказанного, С.Е. Рыбаков дает следующее определение этноса: «Этнос – это общность людей на основе обеспеченного эндогамией и языком единства ценностных ориентаций, которое символически выражается в стиле культуры и образе жизни»[106]. На наш взгляд, эти наблюдения и выводы современных ученых помогут не только более полно осветить теоретическую сторону проблемы этноса, но и более глубоко вникнуть в сущность славянской мифологии, проникнуть в святая святых «загадочной» русской души.

Для генезиса этноса также большое значение имеет единство территории его расселения, которое и дает возможность систематического общения, ведущего к появлению специфических черт в культуре. Значительное влияние на развитие этносов, особенно в эпоху первобытности, оказывает географическая среда. Однако на более поздних этапах истории человечества значимость последней постепенно убывает. Значение же экономических связей в развитии этнических процессов, наоборот, возрастает от эпохи первобытности, где они не играют существенной роли, к последующим эпохам. В то время как межплеменной обмен носил эпизодический характер, экономические связи уже в раннеклассовых обществах способствовали формированию народностей. Ярким примером этому является та роль, которую сыграл знаменитый торговый путь «из варяг в греки» в консолидации восточнославянских племен.

В книге «Этнос и этнография» Ю.В. Бромлей предлагает вполне обоснованное разделение понятия «этнос» на две различные этнические категории, что позволяет избежать излишних споров при решении некоторых очень важных этнологических проблем. Первая категория – это этнос в узком смысле слова («этникос»), ядро этнической общности, обладающее совокупностью основных стабильных этнических свойств. Для выявления этих свойств ученый применяет своеобразный и интересный метод. Он считает миграции как бы тем историческим экспериментом, который дает возможность выявить основные стабильные этнические свойства, каковыми, по его мнению, выступают особенности культуры (в том числе языка), психики, а также этническое самосознание. Однако здесь нельзя не согласиться с Т.Д. Златковской, которая считает, что степень устойчивости различных этнических признаков при миграциях зависит от очень многих условий, определяемых не только характером миграции, но и составом (социальным, возрастным и пр.) мигрирующих групп, и особенно средой, в которую эти мигрирующие группы попадают. При этом в одних случаях большую или меньшую устойчивость могут проявить одни признаки, в других – другие. В этом ряду признаков, возможно, следует упомянуть и антропологические признаки. Саму же идею изучения миграционных процессов и их воздействия на мигрировавшие группы для определения главных этнических черт как отдельных этносов, так и в общеэтнографическом плане Златковская считает очень продуктивной[107].

В наиболее общей форме отдельные варианты миграций Бромлей сводит к двум основным видам. Одни из них составляют перемещения больших групп населения или даже целых народов. Таковыми, например, были миграции эпохи Великого переселения народов, в том числе и вторжения кочевников в европейскую степную зону, сопровождавшиеся оседанием в этой зоне протоболгар, венгров и некоторых других народов. В качестве ближайших последствий такого рода миграций для переселенцев можно отметить потерю ими своей традиционной природной среды и значительной части культурного ландшафта, который в те времена был еще слабо развит. К другому виду миграций относятся микромиграции, то есть переселения сравнительно небольшими группами, преимущественно отдельными семьями. Происходить они могут и в рамках массовых переселений, которые в таком случае представляют не единовременный акт, а сравнительно растянутый во времени процесс. Такого рода миграции в том или ином масштабе происходили на протяжении всей истории человечества, начиная от эпохи расширения первоначальной ойкумены[108]; являются они весьма характерными и для всей истории русского народа, начиная с самых древнейших времен. Помимо перемены биосферы и культурного ландшафта, они зачастую влекли за собой существенное изменение материальной культуры, экономических связей, а нередко и значительные социальные перемены. Однако само по себе это не приводило к созданию новых этносов. Оторвавшись от русского материка, если можно так выразиться, оказавшись в совершенно иной природно-климатической и этнической среде, отдельные группы росов, тем не менее, как уже отмечалось, оставались теми же росами, сохраняя свои собственные ценностные ориентации. Отсюда напрашивается вывод о том, что некоторые факторы, имевшие большое значение в качестве условий возникновения тех или иных этнических систем, в дальнейшем продолжают играть роль лишь побочных условий. В то же время, это позволяет выявить основные, специфические свойства этноса, отличающие его от других.

Каждый этникос тесно связан со своей средой, которую составляют как социальные, так и природные факторы, выступающие в качестве непременных условий его возникновения. При этом этнос и среда в силу своей тесной взаимосвязи представляют по существу своеобразное целостное образование, в котором отчетливо выделяются две основные сферы: «внутренняя», составляющая всю совокупность сопряженных с этносом «неэтнических» общественных явлений, и «внешняя» (окружающая природа). Благодаря синтезу этникоса и социальной среды возникает, согласно терминологии Бромлея, «этносоциальный организм» (сокращенно – «эсо»), или «этнопотестарный организм», то есть этнос в более широком смысле слова, вторая этническая категория. Характер сочетаний собственно этнических свойств с социальными в известной мере зависит от пространственных параметров этноса. Поскольку для этноса не обязательно территориальное единство, пространственное размещение носителей этнических свойств имеет не только компактную, но и дисперсную форму. Вместе с тем, почти в каждом компактном этническом образовании обычно присутствуютдиницы вперемежку одновременно проживают представители двух или нескольких этносов. Как правило, в подобных случаях одни из таких представителей образуют сравнительно компактные ареалы, другие находятся в дисперсном состоянии.

Наряду с этнической общностью эсо обычно обладают территориальной, экономической, социальной и политической общностью, однако их основными компонентами являются, с одной стороны, этнические и, с другой стороны, социальноэкономические факторы. Поэтому в отличие от этникоса, который более инертен по отношению к социально-экономическим формациям, этносоциальный организм в зависимости от принадлежности к той или иной формации приобретает специфические черты. То есть взаимопроникновение и пересечение этникоса с этносоциальным организмом имеет историко-стадиальный аспект. Кроме того, следует учитывать еще и пространственный ракурс, проявляющийся в том, что весьма часто наблюдается пространственное несовпадение этникоса и эсо, представляющего собой государственно-политическое образование. В связи с этим выделяются три разновидности этносоциального организма.

Первую из них представляет такое совпадение этникоса и социального организма, при котором за пределами их общей территории первый существует или в гетерогенном виде, или в виде небольших гомогенных групп, не обладающих сколько-нибудь полной общественно-экономической самостоятельностью. Вторая разновидность предполагает вычленение из одного этникоса нескольких этносоциальных организмов. И к третьей относятся случаи, когда в рамках одной социально-политической общности одновременно имеется несколько компактных и относительно самостоятельных этникосов.

Подобные пространственные несовпадения этникоса и социального организма могут относиться не только к классовым обществам, но в значительной мере и к доклассовым. Во всяком случае, каждая из трех разновидностей эсо может быть проиллюстрирована примерами из истории древнейших росов. Так, Геродот, описывая Скифию, говорит, что к западу от скифов-кочевников живут скифы-георгои (земледельцы), которых греки называли борисфенитами[109] по названию реки Борисфен, под которым тогда был известен Днепр. Рассказывая о земледельческом празднике священного плуга и ярма, он приводит и самоназвание днепровских земледельцев «сколоты» – по имени мифического древнего царя Колаксая (по толкованию лингвистов: «Солнце-царя»)[110]. Но это была часть росов, вошедших в державу скифов и в течение долгого времени продолжавших существовать среди них в гетерогенном виде. С другой стороны, судя по многочисленной русской топонимике, а также по некоторым отголоскам, сохранившимся в русском фольклоре, некоторая часть росов, оторванная от основной массы соплеменников, проживала в скифо-сарматской или в финно-угорской среде в виде гомогенных групп. Вторая разновидность эсо может быть представлена в разные времена росами Русского каганата или «островными» росами – руянами, проживавшими на о. Рюген. Примером третьей разновидности может служить социально-политическая общность словен, кривичей, чуди, мери и веси, известная по источникам под названием Славии.

Этникосы и этносоциальные организмы как этнические категории характерны для различных периодов истории человечества. Как уже отмечалось, Бромлей основным этническим подразделением первобытности считает племя. Возражая тем исследователям, которые видят в племени только социальнопотестарную общность и подчеркивают лишь одну из сторон его функционирования – функцию власти, он отмечает, что племя характеризуется также и собственно этническими чертами (общим диалектом, религиозными представлениями, обрядами, собственным именем). Племя является, следовательно, этносоциальным образованием. На ранней стадии развития первобытного общества потестарные функции племени еще слабо выражены и превалируют черты, характерные для этнических общностей в узком смысле слова (племя-этникос). На поздней стадии первобытности, когда племя-этникос превращается в племя-эсо, роль этникоса начинает играть «соплеменность», то есть совокупность всех членов племени, где бы они ни находились: в пределах или же за пределами территории племени[111].

Правда, у некоторых исследователей вызывает сомнение определение племени в качестве основного этнического подразделения первобытной эпохи. Если принять единственно возможный для определения этой единицы путь, выдвинутый самим автором, то есть искать то ядро, в котором были наиболее четко выражены основные этнические признаки – язык, культура, психический склад, самосознание, то оказывается, что племя мало подходит для роли основной этнической единицы первобытности. Оно не обладало языком, который бы мог служить этнодифференцирующим признаком. К этому раннему этапу истории человечества относится существование и функционирование крупнейших лингвистических общностей и семей языков, распадение которых на отдельные языки было результатом чрезвычайно длительного процесса. Именно для этой эпохи характерно также существование и крупных археологических культур, причем ареал распространения их не совпадает с распространением племенной общности: известно, что ранние археологические материалы от эпохи палеолита до культур эпохи бронзы (и даже раннего железа) указывают на существование очень крупных культурных общностей, которые невозможно считать культурой одного племени. Нельзя полностью отклонять и предположения о возможности существования этнического самосознания у носителей этих широких культурных общностей. Отсутствует у отдельного племени такой существенный признак, как особенности психики, прослеживаемый лишь на уровне семей племен. Единое название для крупных племенных объединений, бесчисленные примеры которых дает нам античная историография, было, безусловно, отражением их языковой и культурной общности. Таким образом, создается впечатление, что основными этнодифференцирующими признаками в период «классической» первобытности племя не обладало. Если это так, то племя-эсо не было, однако, этникосом. Его роль играла более широкая этническая общность, о которой мы можем судить по лингвистическим и археологическим материалам первобытной эпохи[112].

Консолидационные процессы в раннеклассовых обществах способствовали формированию новых этникосов. Эти процессы были сложны и противоречивы. Консолидация шла на нескольких уровнях. Так, с одной стороны, шел процесс формирования народностей на основе племенных общностей, объединенных в небольшие политические организмы; с другой же, – протекал процесс формирования обширных народностей, включавших несколько племенных общностей (как родственных, так подчас и неродственных).

В античную эпоху (в отличие от феодальной) формированию более крупных народностей предшествует формирование более мелких, то есть процесс этнической консолидации идет от низших уровней народностей к высшим. Существенно и отличие эсо первобытной эпохи (племен) от эсо первых классовых общностей (народностей). Помимо существенных и очевидных различий в социальной структуре этих подразделений, они отличны и в этническом отношении: у народности менее ярко выражено культурное единообразие, чем у племени, но так как народность, как правило, более крупное территориальное объединение, то в пространственном отношении ее культурная однородность больше, чем у племени. Однако, тем не менее, и в первом, и во втором случаях эсо (этносоциальные организмы) являются этносами, то есть народами.

Говоря о специфических чертах доклассовой и раннеклассовых формаций, следует различать, во-первых, этнические процессы в широком смысле слова, при которых происходит изменение отдельных компонентов этнической системы, имеющее эволюционный характер (этноэволюционные процессы), и, во-вторых, этнические процессы в узком смысле слова, предполагающие скачкообразный переход этноса в новое состояние (этнодискретные процессы). Те из этноэволюционных изменений, которые ведут к этническому разделению народов, чаще всего были вызваны истощением естественных ресурсов племенной территории и необходимостью разделения и расселения племен, а также вытеснением коренных обитателей с их территорий в случае захвата последних чужеземцами. Это приводило к массовым миграциям (характерным как для доклассовых обществ, так и для докапиталистических классовых форма[113]. Со времени разложения первобытного общества доминирующими, однако, становятся процессы этнического объединения. Эти две противоположные тенденции часто сочетались, происходя на различных уровнях этнических общностей. Так, например, при формировании народностей, с одной стороны, идет объединение племен, с другой – еще долго продолжается внутреннее развитие этих племен с тенденцией к их сохранению.

Когда же начинается формирование этносов? Такой авторитетный ученый, как Б.Ф. Поршнев, начальные моменты образования этносов связывает с началом истории человечества, когда «земля начала покрываться антропосферой: соприкасающимися друг с другом, но разделенными друг от друга первобытными образованиями», когда «земной шар перестал быть открытым для неограниченных перемещений» и «его поверхность стала ужe не только физической или биогеографической картой, но картой этногеографической»[114]. Эти «первобытные образования» были всегда эндогамны. «Этнос или другой тип объединения людей, – как утверждает Поршнев, – служит препятствием… для брачно-половых связей с чужими», вырабатывая для этого строгие нормы или обычай. Сначала для неоантропов такими чужими были палеоантропы, потом же эта «биологическая инерция предшествовавшей дивергенции неоантропов с палеоантропами», главнейшим механизмом которой было «избегание скрещивания», в несколько трансформированном виде воспроизвелась уже внутри мира неоантропов. Являясь наследием дивергенции, получившей совершенно новую функцию, именно эндогамия разделила мир неоантропов на взаимно обособленные ячейки, сделала его «сетью этносов»[115].

К этому же времени следует отнести и зарождение этнического самосознания, которое поначалу проявлялось в новых, социальных оппозициях, пришедших на смену оппозициям биологическим. До эпохи верхнего палеолита не было еще достаточной плотности популяции, чтобы возникло постоянное взаимное «трение» человеческих групп и межгрупповая оппозиция, а с верхнего палеолита это условие уже налицо. Эту мысль хорошо развил известный ученый-лингвист В.И. Абаев, который предложил начинать историю человечества «не с появления первого каменного орудия или первого глиняного горшка, а с того времени, когда сношения между человеческими группами… их трение друг об друга стало регулярным явлением и наложило определенный отпечаток на жизнь первобытных людей»[116]. Отношение людей к внешнему миру существует, по его утверждению, только через их отношение друг к другу. С этим связано появление понятий «мы», «наше» – в противоположность к «не-мы», «не-наше», которые были первыми социальными понятиями и в которых познавательный момент был нераздельно слит с оценочно-эмоциональным: «наше» означало «хорошее», «не-наше» – «дурное». «Все двоилось в сознании первых человеческих коллективов, все делилось на «наше» и «не-наше»«, – констатирует Абаев[117]. Ссылаясь на Карла фон Штейнера, ученый приводит в пример бразильское племя бакаири, которое делит всех людей на две категории: кура и курапа. Кура означает «мы все», «наши», а также «хорошие, наши люди»; курапа – «не мы», «не наши», «плохие», «скупые», «больные». Бакаири считают, что все беды исходят от чужих[118]. Таким образом, противопоставление «мы» и «не-мы» было первой социальной классификацией и началом этнического самосознания. «Работа сознания начиналась с осознания своего коллектива в его противопоставлении другим коллективам и в дальнейшем отражала все модификации и перипетии этих отношений»[119].

Каждый этнос, даже в период своего формирования из объединяющихся семейно-родовых групп, имел свое название. Чаще всего это было самоназвание, причем, обычно, как это будет показано ниже, племя называло себя на своем языке словом «люди», считая других (тех, кто «не-мы») как бы нeлюдями – отсюда и запрет на брачно-половые связи с ними, как во времена более отдаленные запрещались подобные связи неоантропов с палеоантропами («дикими» людьми). Соседние племена, конечно, именовали их иначе, но эти имена от столь отдаленных эпох, за редкими исключениями (как, например, «чудь» – чужие, чужаки), не сохранились.

Здесь уместно привести мысль, высказанную ученым-антропологом В.П. Алексеевым: «Мне кажется убедительным соображение о том, что народом может называться какая-то общность людей лишь при наличии самосознания и общего имени»[120].

Что касается росов, то они уже в древнейшие времена имели свое самоназвание (подробнее этот вопрос будет рассмотрен в следующей главе), что свидетельствует о достаточно раннем проявлении у них этнического самосознания. О том же свидетельствует и противопоставление ими Руси и росоврусов как мира людей всему миру «ненаших», миру нечисти. Это, в частности, нашло отражение в так называемых волшебных русских народных сказках, которые по своему происхождению считаются древнейшими. Например, в сказке «Василиса Прекрасная» баба-яга, почуяв присутствие Василисы рядом со своею избушкою, кричит: «Фу, фу! Русским духом пахнет!»[121]. Примечательно, что не «человеческим», а именно «русским» – в зарождавшемся этническом сознании росов «русское» и «человеческое» были тождественны. «Русским духом пахнет» и от Сосны-богатыря, спустившегося в подземельное царство, чтобы сразиться с бабой-ягой, а после того, как он ее «до смерти убил, положил мертвую на огонь, сжег и развеял пепел по ветру», огромная птица выносит его из подземного мира нечисти «на Русь», то есть к людям, к росам[122].

«Семен, малый юныш», рассказывается в сказке «Скорый гонец», упал в море, и морской царь унес его «в самую глубину». «Жил он у того царя целый год, стало ему скучно, запечалился он и горько заплакал. Пришел к нему морской царь: «Что, Семен, малый юныш, скучно тебе здесь?» – «Скучно, ваше величество!» – «Хочешь на русский свет?»[123].

В одном из вариантов сказки «Три царства – медное, серебряное и золотое» Ивашко Запечник, обманутый своими старшими братьями, оказывается в глубоком подземелье, откуда его также «на Русь» выносит орел[124]. В другом варианте этой сказки злой Вихрь украл у царя его жену Настасью и унес ее на горы – «такие крутые, высокие, что и боже мой! верхушками в небо упирались». Здесь ее находит младший сын Иванцаревич. А Вихрь, прилетев, спрашивает у Настасьи: «Фу-фуфу! Что у тебя русским духом пахнет? Аль кто в гостях был?»[125]. Древность этого сюжета косвенно подтверждается тем, что в руках у Вихря была боевая палица (не меч, как в более поздних сказках).

Противопоставление росов другим народам происходило уже в начальную эпоху образования индоевропейских языков, когда они стали отличать себя от чужаков, постепенно формируясь в огромный коллектив родственных племен, объединенных общностью языка, территории, обычаев и общим названием. Но оно настолько укоренилось в русском народном сознании, что сохраняется и во все последующие эпохи. Так, в довольно поздней сказке «Скрипач в аду» скрипач, идя на гулянку, вдруг провалился сквозь землю и угодил в ад, прямо в то место, где за свои грехи мучился богатый мужик. Тут набежала «целая изба ненаших», и спрашивают они у богатого мужика: «Что у тебя русским духом пахнет?». А он отвечает: «Это вы по Руси ходили, русского духу набрались!»[126].

«Ненашими», «немцами» (от «не мы») в народе называли, конечно, не только нечистую силу, но и иностранцев, иноверцев и тех, чье поведение, нравственно-этические нормы и представления не ассоциировались с понятием «русский человек». Один из выдающихся русских мыслителей XIX в. Н.Я. Данилевский в книге «Россия и Европа» приводит интересный разговор с одним поморским промышленником: «Мне любопытно было узнать, как судили о холере поморы, которые по своей развитости далеко превосходят массу нашего крестьянства. Мой собеседник не скрыл от меня, что и у них большинство приписывало эту болезнь отравлению. Да кто же, спросил я, занимался, по их мнению, этим отравлением? – Господа. – Да ведь у вас и господ никаких нет, кроме чиновников; может ли статься, что служащие государю чиновники стали отравлять народ? – Конечно, отвечал он, но, по мнению наших дураков, государь об этом не знал, а господ подкупили немцы (под немцами понимались, как само собою разумеется, иностранцы или европейцы вообще). – Да немцам зачем же вас отравлять? – Как зачем? Известно, что немцы русского народа не любят»[127].

В челобитной грамоте 1646 г. русские купцы жалуются царю Алексею Михайловичу на англичан за то, что последние нарушают торговый договор и нормы международной торговли: «… русские товары они, английские немцы, у Архангельска продают на деньги голландским, брабантским и гамбургским немцам, весят у себя на дворе и возят на голландские, брабантские и гамбургские корабли тайно и твою, государеву, пошлину крадут»[128]. И далее: «Да они же, немцы, привозят всякие товары хуже прежнего; да они же стали торговать не своими товарами; прежде английские немцы торговали чужими товарами тайно, а теперь начали торговать явно»[129]. Торговать нечестно, нарушать договор и установленные нормы считалось «не по-нашему», «не по-русски». Так могли поступать только чужие, немцы.

Итак, проанализировав различные типы этносов и их характерные признаки, можно признать, что практически все они в той или иной мере могут быть применимы и к древнейшим росам. Что касается понятия «народ», то, исходя из всего вышесказанного, думается, было бы наиболее правильным принять толкование, данное ему академиком Л.В. Черепниным, который писал, что это слово – «как этническая и историческая категория» имеет значение более широкое, чем «народность» и «нация», «оно применяется к различным стадиям [выделено мною. – Ю.А.] исторически складывающейся общности людей»[130]. Следовательно, будет вполне правильным употреблять его и по отношению к древнейшим росам, которые представляли собой этническую общность людей, находящуюся на стадии, исторически предшествующей народности. В равной степени это относится и к термину «этнос», поскольку, как отмечается в новейшей этнологической литературе, «значение, которое в итоге закрепилось за понятием «этнос»… в принципе вполне синонимично слову «народ»[131].


§ 2. Характеристика источников | История народа Рос. От ариев до варягов | § 2. Происхождение названия русского народа