home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


29

На подъем ушло три дня. Больше, чем требовалось, но нужно было соблюдать протокол. День на путь до офиса Хэнка, ночь в его камере. Утром за Джульеттой спустился помощник шерифа Марш, чтобы проводить еще на пятьдесят этажей вверх, в свой офис.

На второй день подъема ею овладело нечто вроде безразличия, и взгляды встречных людей соскальзывали с нее, как вода со смазки. Было трудно переживать за собственную жизнь — Джульетта подсчитывала все прочие несчастья, часть из которых случилась по ее вине.

Марш, как и Хэнк, пытался отвлечь ее разговорами, но в ответ Джульетта смогла бы сказать лишь, что они не на той стороне. Что зло вырвалось на волю. Поэтому она предпочла отмалчиваться.

В полицейском участке на среднем уровне ее поместили в уже вполне знакомую камеру, почти такую же, как в участке Хэнка внизу. Тут не было огромного экрана, просто стены из оштукатуренных шлакоблоков. Джульетта рухнула на койку быстрее, чем за ней заперли дверь, и лежала, как ей показалось, несколько часов, дожидаясь, когда ночь придет и сменится утром, когда новый помощник Питера явится за ней, чтобы сопроводить через последние оставшиеся этажи.

Время от времени Джульетта по привычке поглядывала на запястье, но Хэнк конфисковал у нее часы. Вероятно, он даже не знал, как их нужно заводить. Ее часы со временем окончательно сломаются и вновь превратятся в побрякушку, в бесполезную вещь, надетую на запястье вверх ногами ради красивого ремешка.

Это опечалило ее больше, чем следовало бы. Она потирала опустевшую руку, страстно желая узнать, который час, когда пришел Марш и сообщил, что к ней посетитель.

Джульетта села на койке и закинула ногу на ногу. Кто станет подниматься сюда из механического?

Когда она увидела по другую сторону решетки Лукаса, самообладание едва не покинуло ее. Шею свело, челюсти заныли, сдерживая всхлипы, а пустота в груди стала невыносимой. Лукас взялся за прутья, наклонил голову, касаясь лбом гладкой стали, и грустно улыбнулся.

— Привет, — сказал он.

Джульетта узнала его с трудом. Она привыкла видеть его в темноте, а когда они столкнулись на лестнице, она очень торопилась. Лукас оказался эффектным мужчиной с глазами старше, чем лицо. Зачесанные назад светло-каштановые волосы слиплись от пота, — наверное, он очень спешил, спускаясь сюда.

— Тебе не нужно было приходить, — проговорила Джульетта мягко и медленно, чтобы не заплакать.

Больше всего ее опечалило то, что кто-то видит ее за решеткой. Тот, кто, как она начала сознавать, ей небезразличен. Какое унижение…

— Мы боремся за тебя, — ответил он. — Твои друзья собирают подписи. Не сдавайся.

Она покачала головой.

— У вас ничего не получится. Не питайте особых надежд, пожалуйста. — Она подошла к решетке и сжала прутья чуть ниже его пальцев. — А ты меня даже не знаешь.

— Но я знаю, что все это чушь… — Он отвернулся, скрывая бегущую по щеке слезу. — Еще одна очистка? — выдавил он. — Зачем?

— Потому что они так хотят. Их уже не остановить.

Пальцы Лукаса скользнули по прутьям, сжали пальцы Джульетты. Она не могла освободить их, чтобы смахнуть слезы. Наклонив голову, она попыталась вытереть щеки плечом.

— Я шел к тебе в тот день… — Лукас тряхнул головой и глубоко вдохнул. — Шел пригласить тебя на свидание…

— Не надо, Лукас.

— Я рассказал о тебе маме.

— Ради всего святого, Лукас…

— Такое не может произойти. — Он покачал головой. — Не может. Ты не должна уходить.

Когда он посмотрел ей в глаза, Джульетта увидела в них даже больше страха, чем испытывала сама. Она высвободила одну руку и с ее помощью разжала его пальцы, удерживающие другую. Потом оттолкнула его ладони.

— Ты должен выкинуть это из головы, — сказала она. — Прости. Найди себе кого-нибудь. Не становись таким, как я. Не жди…

— Я думал, что уже нашел, — жалобно произнес он.

Она отвернулась, скрывая лицо.

— Уходи, — прошептала она.

Джульетта стояла неподвижно, ощущая его присутствие по другую сторону решетки — мальчишки, который знал о звездах, но ничего не знал о ней. И ждала, слушая его всхлипывания и сдерживая рыдания, пока наконец не раздались его шаркающие удаляющиеся шаги.


Она провела еще один вечер на холодной койке, еще один вечер в неведении относительно того, за что ее арестовали, вечер размышлений о боли и страданиях, которые она невольно причинила. Следующий день был последним днем подъема через страну незнакомцев, сквозь доносящийся отовсюду шепот об очистке, и Джульетта снова впала в транс, механически передвигая ноги.

В конце подъема ее провели в знакомую камеру мимо Питера Биллингса и ее бывшего стола. Сопровождающий тяжело опустился на скрипучий стул Марнса, жалуясь, что совсем вымотался.

Джульетта ощущала некую оболочку, сформировавшуюся вокруг нее за эти три долгих дня: твердую эмаль оцепенения и недоверия. Люди не стали говорить тише, просто она их хуже слышала. И они не держались от нее подальше, а лишь казались более отстраненными.

Джульетта сидела на койке и слушала, как Питер Биллингс обвиняет ее в заговоре. В мятом пластиковом пакете лежала флэшка, похожая на рыбку, которая выпила всю воду в аквариуме и сдохла. Края у нее обуглились — ее каким-то образом достали из мусоросжигателя. Был предъявлен рулон распечатки — размотанный и лишь частично измельченный в утилизаторе. Зачитаны подробности ее поисков в компьютере. Джульетта знала, что большая часть обнаруженных ими данных принадлежит Холстону, а не ей. Но был ли смысл говорить об этом? У них и так хватало обвинений на несколько очисток.

Пока зачитывался список ее грехов, рядом с Питером стоял судья в черной мантии. Как будто ему действительно предстояло решить ее судьбу. Джульетта знала, что решение уже принято. И знала, кто именно его принял.

Имя Скотти прозвучало один раз, но она не уловила, в каком контексте. То ли они обнаружили письмо, посланное с его электронного адреса. То ли на всякий случай собирались обвинить Джульетту в его смерти. Кости хоронят с костями, а заодно и их секреты.

Она перестала слушать, отвернулась и принялась смотреть на маленький смерч, возникший на равнине и ползущий в сторону холмов. Через какое-то время он рассеялся, наткнувшись на пологий склон. Растворился, подобно стольким чистильщикам, выброшенным на едкий ветер и оставленным медленно истлевать.

Бернард так и не пришел. Слишком боялся или оказался слишком умен — этого Джульетте не суждено было узнать. Она посмотрела на свои руки, на въевшуюся под ногти полосочку смазки и поняла, что уже мертва. Но почему-то ее это не тронуло. И позади нее, и впереди тянулась цепочка тел. А она была всего лишь очередной жертвой. Шестеренкой в машине, которая вращается и скрежещет металлическими зубцами, пока не износится, пока от нее не отвалятся кусочки, вызывая новые повреждения, пока ее не понадобится вытащить, выбросить и заменить.

Пэм принесла ей из кафе овсянку и ее любимый жареный картофель. Джульетта оставила тарелку остывать за решеткой. Весь день носильщики доставляли и передавали ей записки из механического. Она была рада, что никто из друзей к ней не пришел. Их беззвучных голосов более чем хватало.

Плакали только глаза Джульетты, все остальное в ней слишком онемело. Она читала записки, роняя слезы. От Нокса пришло простое извинение. Она поняла, что ему легче было бы кого-нибудь убить или что-то натворить — даже если бы его изгнали за это, — чем признаться в бессилии при ее аресте, о чем, как написал Нокс, он будет жалеть всю жизнь. Другие слали ей одухотворенные послания, обещания встречи на другой стороне, запомнившиеся цитаты из книг. Ширли, наверное, знала ее лучше всех, потому написала краткий отчет о работе генератора и новой центрифуги для нефтеперегонной установки. Она сообщила, что все остается в порядке, и во многом благодаря Джульетте. Эти слова заставили ее тихонько всхлипнуть. Она провела по угольным буквам пальцем, перенося некоторые из черных мыслей друзей на себя.

Под конец Джульетта осталась с запиской Уокера в руках — единственной, смысл которой она не могла понять. И пока солнце заходило над суровым ландшафтом, а ветер стихал, позволяя пыли осесть, она снова и снова перечитывала его слова, пытаясь догадаться, что он хотел ей поведать.

Джулс, не бойся. Настало время смеяться. Истина — это шутка, а в Снабжении они хороши.

Уокер

Джульетта не заметила, как заснула, но, проснувшись, обнаружила вокруг койки записки, похожие на кусочки отвалившейся краски, а за ночь ей через решетку набросали еще. Джульетта повернула голову и уставилась в темноту, поняв, что там кто-то есть. Возле решетки стоял человек. Когда она зашевелилась, он отпрянул, звякнув по стальным прутьям обручальным кольцом. Она торопливо вскочила и подбежала к решетке на еще ватных после сна ногах. Ухватилась за прутья трясущимися руками и всмотрелась в темноту, пытаясь разглядеть фигуру, растворяющуюся во мраке.

— Папа?.. — окликнула она, протягивая руки сквозь решетку.

Но человек не обернулся. Высокий человек ускорил шаги, ускользая в бездну, превращаясь в мираж, столь же далекий, как воспоминания о детстве.


Заря оказалась красивой. В низких темных облаках появился просвет, позволивший лучам золотистого дыма косо скользнуть по склонам холмов. Джульетта лежала на койке, сунув руки под щеку, и смотрела, как полумрак уступает место свету. Из-за решетки тянуло холодной нетронутой овсянкой. Джульетта подумала о людях в Ай-Ти, которые последние три ночи делали для нее комбинезон из паршивых материалов, доставленных из отдела снабжения. Он будет рассчитан на короткое время, достаточное для проведения очистки, но не более.

За все время изнурительного подъема в наручниках мысль о самой очистке ни разу не приходила ей в голову — до сего момента, до утра, когда ей предстояло выполнить эту обязанность. Джульетта с абсолютной уверенностью осознала, что не станет ее делать. Ей было известно, что так говорили все чистильщики до нее и что все они переживали некую магическую, а может, и духовную трансформацию на пороге смерти и все-таки проводили очистку. Но у Джульетты наверху не осталось ни одного человека, ради которого имело смысл это делать. Она была не первым чистильщиком из механического, но твердо решила стать первой, кто откажется.

Она так и заявила, когда Питер вывел ее из камеры и проводил к желтой двери. Внутри уже ждали техники из Ай-Ти, добавляющие последние мелочи к ее комбинезону.

Джульетта выслушала инструкции с отстраненностью врача. Она видела все слабости и недостатки в конструкции комбинезона. Она поняла, что если бы не работала в две смены в механическом, чтобы обеспечивать откачку воды, добычу нефти и работу генератора, то даже во сне сделала бы комбинезон лучше этого. Она разглядывала прокладки и уплотнения, такие же что и в насосах, зная, что они специально созданы так, чтобы продержаться недолго. И она понимала, что блестящий слой термопленки, накладываемой перекрывающимися полосами для формирования наружного слоя комбинезона, сознательно сделан нестойким. Она едва не указала на это технику, когда тот уверял ее, что материалы использованы новейшие и лучшие. Он застегнул молнию, натянул ей перчатки, помог влезть в ботинки и объяснил назначение пронумерованных карманов.

Джульетта повторяла мантру из записки Уокера: «Не бойся. Не бойся. Не бойся».

«Настало время смеяться. Истина — это шутка, а в Снабжении они хороши».

Техник проверял ее перчатки и клапаны на «липучке» поверх молний, а Джульетта все ломала голову над посланием старого мастера. Почему он написал «Снабжение» с большой буквы? Может, она неправильно запомнила текст? Сейчас она не была уверена. Полоску ленты обернули вокруг одного ботинка, затем вокруг второго. От этого спектакля Джульетту пробило на смех. Какая бессмысленная возня! Уж лучше бы ее похоронили на ферме, где от ее тела была бы хоть какая-то реальная польза.

Последним надели шлем — с ним обращались с очевидной осторожностью. Техник велел подержать его, пока регулировал круглый металлический воротник вокруг шеи. Джульетта посмотрела на свое отражение в щитке. Глаза выглядели запавшими и гораздо более старыми, чем она их помнила, и все же намного моложе, чем она себя ощущала. Наконец шлем встал на место, а в комнате, видимой сквозь тонированное стекло, стало темнее. Техник напомнил Джульетте о продувке аргоном, за которой последует огонь. Ей придется или быстро выйти, или умереть намного худшей смертью внутри.

Затем он оставил ее размышлять над этим выбором. Желтая дверь за его спиной с лязгом закрылась, внутреннее колесо на ней провернулось, как будто его крутил призрак.

Джульетта задумалась: может, ей лучше просто остаться внутри и сгореть, чтобы не поддаться духовному просветлению, заставляющему всех проводить очистку? Что скажут в механическом, когда рассказ о ее смерти опустится до дна бункера? Кто-то станет гордиться ее упрямством, и она об этом знала. Кого-то ужаснет, что она ушла из жизни таким образом, сгинув в обугливающем кости аду. Немногие, наверное, даже подумают, что у нее не хватило смелости на первый шаг за дверь и что она напрасно потратила шанс увидеть внешний мир собственными глазами.

Комбинезон покрылся морщинами, когда в комнату стали накачивать аргон, создавая давление, временно сдерживающее внешние токсины. Джульетта побрела к двери едва ли не против своей воли. Когда появилась щель, листы тонкого пластика, закрепленные на стенах, плотно прижались к каждой трубе, обхватили низкую скамью — и Джульетта поняла, что конец наступил. Двери раздвинулись, бункер треснул, как гороховый стручок, и сквозь туман конденсирующейся влаги она увидела внешний мир.

Ее нога шагнула в проем, за ней другая. И Джульетта вышла, твердо решив покинуть этот мир на своих условиях, увидев его впервые собственными глазами — пусть даже через ограниченный портал: щиток шлема. Она вдруг сообразила, что примерный размер этой стеклянной пластины как раз и составляет два на восемь дюймов.


предыдущая глава | Бункер. Иллюзия | cледующая глава