home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 12

Как только я вышел из тюрьмы, в самый первый день, я поехал домой, взял сумку и отправился в Нью-Йорк. Я не отдыхал, не общался со своей семьей, как это следовало бы сделать. Просто, бац, я сел в машину и отправился в Нью-Йорк, чтобы встретиться с одной из своих подружек. У меня не было навыков, опыта человека с чувством ответственности. Или же элементарного желания приобрести их. Ты не можешь быть наполовину приличным женатым человеком, а наполовину – сексуальным подонком. Обилие всех этих подруг при моем женатом состоянии было для меня своего рода наркотиком. И если мне был нужен кто-то еще, я просто выходил на улицу – и женщины бросались на меня. Я был рабом беспорядочного образа жизни знаменитости. Я бы и хотел прекратить это, но не мог.

В то время в моей жизни все было как-то беспорядочно. Мои новые деловые партнеры договорились о новых сделках с телеканалом Showtime и руководством MGM Grand, поскольку Дон уже не принимался в расчет, но на мне все еще висели те миллионы, которые были предоставлены мне руководством Showtime и осели в кармане Дона. Кроме того, за мной по-прежнему числился долг налоговому управлению.

Я переехал в Финикс, чтобы начать подготовку к следующему бою. Одновременно в начале июня я приступил к общественным работам в печально известной тюрьме шерифа Джо Арпайо[251] в Финиксе. Он был весьма взволнован, увидев меня в своем заведении. Я ходил по его палаточному городку, разговаривал с заключенными, советовал им держаться подальше от неприятностей. Между тем инспекторы, наблюдающие за условно осужденными, относились ко мне так, словно я был Джон Готти. Они старались в своих отчетах описать каждый мой шаг. Если до них доходили слухи, что я был в клубе, они звонили моему адвокату, и нам приходилось искать свидетелей, чтобы опровергнуть это. Адвокат писал им: «Как я сообщал вам, Майк не посещал ночного клуба «Амазонка» во вторник, 29 июня, и Моника подтверждает данный факт. Майк находился в это время в своей комнате и спал».

Мой адвокат даже предупреждал моих телохранителей, чтобы они были начеку:

– Как вы знаете, отдел по условному осуждению взрослых правонарушителей округа Марикопа усиливает надзор за Майком. Энтони уже поставлен в известность и приступил к исполнению, теперь я хотел бы проинформировать и вас, что устанавливаю следующие правила. Если Майк покидает отель после десяти часов вечера, вы должны сообщить об этом Полю и его офицеру службы наблюдения Чаду. У Энтони есть их номера. Кроме того, прошу сообщать мне на голосовую почту и оставлять мне сообщения, куда Майк направляется. Если он уходит в другой клуб или даже в ресторан, важно, чтобы вы сообщали об этом по телефону обоим офицерам отдела по условному осуждению и мне, информируя всех нас о его маршруте. Я уже обсудил с Энтони тот момент, что крайне важно, чтобы Майк оставался спокойным вне зависимости от того, как обстоит дело с испытательным сроком. В случае, если возникает какой-либо конфликт с отделом по условному осуждению, или же он назревает, прошу немедленно звонить мне.

Я – Аль Капоне! Я – скверный ниггер, страшный и ужасный! И моя самовлюбленная, эгоистичная, страдающая манией величия натура с этим легко согласилась. Они относились ко мне так, словно я был крестным отцом, криминальным авторитетом.

И меня, как и прежде, легко можно было огульно обвинить в чем угодно. Однажды в августе я выполнял свою отработку в городке шерифа Арпайо, когда он позвал меня в свой кабинет.

– Майк, одна из моих судебных исполнительниц выдвинула обвинение против вас. Она заявила, что вы ударили ее и сбили с ног. Не знаю, почему у нее ушла целая неделя на оформление этого обвинения, – сказал он.

– Все это время вы были вместе со мной. Вы знаете, что это чушь собачья, – сказал я.

– Не представляю, как вам удалось бы сделать это, – согласился он.

Все это было, конечно, фигня, но, тем не менее, через эту фигню мне пришлось пройти. Быть обвиненным в чем-то, когда ты на общественных работах? Они изучили видео– и фотосъемку того места, где имел место предполагаемый инцидент, судебная исполнительница была там со мной и широко улыбалась. Дело было прекращено, но у меня был шанс вновь загреметь в тюрьму штата Мэриленд. Подозреваю, что подчиненные просто желали сбить Арпайо с толку. Его судебные исполнители не особенно-то любили его.

Я вернулся на ринг в Лас-Вегасе 23 октября 1999 года. Моим противником был Орлин Норрис. Не знаю, кем был этот парень в то время, когда я был чемпионом, но он появлялся на моих пресс-конференциях и тупо пялился на меня. Он участвовал в боях «на разогреве» перед моими поединками, но я не помнил его. Я думал: «Может, у этого ниггера есть пушка? Кто он? Может, я оскорбил его или выиграл у него в кости все деньги?» Он меня пугал. Никто еще не отваживался так вести себя со мной: он просто смотрел на меня, молча, ничего не произнося. Я уже начал думать, что я его, быть может, случайно обидел на улице.

Он был чемпионом мира в первом тяжелом весе по версии Всемирной боксерской ассоциации, поэтому знал, как надо драться. В течение первого раунда мы прощупывали друг друга, и прямо во время гонга я провел левый апперкот, который отправил его на канвас. Ричард Стил снял с меня два очка за удар после гонга, но это уже не имело значения. Норрис вернулся в свой угол, сел на табурет и больше уже не вставал. Он утверждал, что при падении повредил правое колено и не мог продолжать бой. Зрители начали свистеть и бросаться разными предметами. Затем на ринге появилось полсотни копов в форме. Опять пошло-поехало! Сколько можно? Я был в хорошей форме, мог бы прибавить темпа и в следующем раунде нокаутировать его, но он не слезал со своего табурета. Забавно посмотреть видеозапись: он поднимается и направляется в свой угол, вполне здоровый, выслушивает своего тренера, который указывает ему на ошибки. А затем он отказывается от боя, и это еще одна черная метка для меня в Лас-Вегасе. Бой был признан несостоявшимся. В то время я этого еще не знал, но это был последний раз, когда я выступал на ринге в Лас-Вегасе.

Шелли Финкель полагал, что для меня может быть лучше некоторое время проводить поединки за пределами США, чтобы в Лас-Вегасе успокоились после фиаско с Норрисом. Поэтому он организовал для меня бой в Англии, в Манчестере, запланировав его на 29 января 2000 года. Я должен был драться с Джулиусом Фрэнсисом, чемпионом Великобритании в тяжелом весе. Это была отличная поездка! Куда бы я ни пошел, везде собиралась толпа. Когда я приехал в гетто в Брикстоне, там собралось столько моих поклонников, что я был вынужден укрыться в полицейском участке. Я еще подумал, что, похоже, в первый раз в своей жизни я пришел в полицейский участок по своей воле.

За неделю до поединка я дал интервью телеканалу Sky TV.

– Как вы полагаете, к вам здесь справедливое отношение? – спросил ведущий.

– По сравнению с тем, как поступают в США, здесь ко мне относятся с предельной деликатностью. Там у меня иногда даже пропадает желание выходить на улицу, но я отношусь к сильным личностям, и ничто не может остановить меня. Ничто не может сломить меня или подорвать мой дух. Что бы ни происходило со мной, я встречаю это с высоко поднятой головой.

– Двадцать одну тысячу билетов на ваш поединок раскупили за два дня. Как вы думаете, что в вас привлекает поклонников бокса?

– На этот вопрос я не знаю ответа. Но я точно знаю, что еще шестьдесят тысяч человек не смогли достать билетов. Полагаю, что им следует просто сломать двери и прорваться в зал, и я верю, что именно так они и поступят.

– Майк, не подавай им такой идеи! – В его голосе звучал ужас.

– Вот что им нужно – им нужна идея. Они хотели бы увидеть мой бой. Я как поклонник Дюрана собирал кучу парней с улицы, и мы прорывались прямо через двери: «Давай, старик, давай! Нас не остановят!»

– Еще несколько вопросов о Джулиусе Фрэнсисе. Дайте прогноз этого поединка. Какой будет результат?

– Я не знаю. Думаю, что я прикончу Джулиуса Фрэнсиса, – сказал я невозмутимо.

– Вы ведь не имеете в виду, что вы его по-настоящему прикончите? Если я это повторю, то все ухватятся за эту цитату и будут говорить: «О-о, Майк Тайсон хочет прикончить Джулиуса Фрэнсиса!»

– Все в порядке. Вот послушайте, что я вам скажу. Меня не очень-то беспокоит то, что обо мне говорят. Майк и Тайсон – это два разных человека. Для своих детей и жены я – Майк и папа. Но здесь я – Тайсон. Тайсон – это просто такой тип, который зарабатывает кучу денег. Меня никто не знает, никто никогда не считался с моими чувствами, с моей болью, с тем, что у меня было в моей жизни. Никто не имеет ни малейшего понятия, кто я и что я. Никто даже не знает, почему он болеет за меня. Потому что я хороший боксер? Потому что я могу постоять за себя? Тайсон – это не то, что я есть. Я становлюсь порой этой личностью, но прежде всего я – Майк и папа, и это для меня гораздо важнее.

– Вы становитесь этой личностью, только когда выходите на ринг? Так?

– Прямо сейчас! Я Тайсон прямо сейчас!

– Тот самый Тайсон?

– Да, я тот парень, который собирается устроить двадцать девятого числа настоящее гребаное шоу. Каждый может прийти и посмотреть, как я кого-нибудь прикончу, или набью кому-нибудь морду, или кого-нибудь отправлю в нокаут. Тайсон – это билет на зрелище, Тайсон – это выгодное дело. Не так много тех, кто действительно заботится непосредственно о Майкле, потому что Майкл – это просто какой-то ниггер из Бронсвилля, Бруклин, который однажды смог выкарабкаться оттуда и добиться успеха или которому повезло в этом. Там, откуда я родом, я был никем, дыркой от бублика. Но бог, возможно, благословил меня, не знаю, а может, он определил мне этот путь, не знаю. Так что не судите меня строго, ладно?

Я не мог ходить по улицам Лондона, поскольку наше появление приводило к массовым беспорядкам, поэтому по магазинам мы исключительно ездили. Однажды мы остановились на светофоре, и когда народ увидел меня, машину принялись раскачивать. Кто-то нырял в машину с головой. Это было похоже на сцену в стране третьего мира, когда диктатор пытается сбежать, а толпа мешает ему, останавливает автомобиль, срывает крышу. Но этими людьми руководила любовь.

– Мы любим тебя, Майк! Мы любим тебя! – кричали они.

Это было похоже на битломанию. Со мной была одна подружка, так с ней чуть не случился сердечный приступ.

– Вот черт! – сказала она, оборачиваясь, чтобы взглянуть на меня. – Кто же ты такой, черт бы тебя побрал?

Мы вернулись в свой отель, но под его окном собралась толпа, которая принялась скандировать мое имя. Она не разошлась, пока я не вышел на балкон, не поприветствовал их и не показал им: «Все отлично!» Я был похож, блин, на Карла Великого.

Но у меня были также и явные недоброжелатели. Женские сообщества не желали демонстрировать мне поддержку. Они бойкотировали мои появления на публике. Я был приглашен в Британский парламент, но все его представительницы заявили протест. Возможно, причиной послужило мое высказывание во времяпосещения музея восковых фигур мадам Тюссо: я назвал фигуру Уинстона Черчилля «еще одним бриттом, проклятым лайми»[252].

Мне доставляло удовольствие противоборство с этими группами протеста. Я наслаждался имиджем гребаного мерзавца международного уровня. Я чувствовал себя как Диллинджер[253]. С такой отвратительной репутацией, практически репутацией международного гангстера, я без малейших проблем заходил в любые клубы и тусовался там.

– Х… й с ними, Майк, с этими пид… ми, – говорили они. – Мы с тобой.

В своем отеле я познакомился с одной шикарной русской девушкой, которая, взглянув на мои украшения, предложила мне навестить ее в магазине «Графф дайемондз», самом дорогом ювелирном магазине в мире. Она работала там переводчиком для российских олигархов и их жен, когда они заходили в этот магазин. Я отправился туда вместе со своим промоутером Фрэнком Уорреном, который являл собой Дона Кинга в Европе. Она уже ждала меня и сразу же начала флиртовать. Она спросила меня, что я за парень, и я ответил ей: «Я обычно граблю и ворую».

– Хватит играть! – сказала она.

– Нет, в самом деле! Я врывался в дома и грабил под дулом пистолета.

Она показала мне двое замечательных часов с инкрустацией стоимостью около 800 000 долларов каждые. Уоррен попытался выглядеть «большой шишкой» и сказал девушке:

– Я хочу купить эти для него.

У него были связи с владельцами магазина, поэтому я взял двое часов вместе с парой украшенных бриллиантами музыкальных карманных часов и браслет с бриллиантами, все вместе за 865 000 долларов.

Я забрал также и девушку и несколько раз переспал с ней, прежде чем мне пришлось отправиться в Манчестер на поединок. Я совершенно не беспокоился за исход боя. Можно было видеть, что Фрэнсис не готовился к бою серьезно: его вес составлял 243 фунта[254]. Он тренировался в каком-то армейском лагере и получал там жирную пищу. Не думаю, что английская пресса высоко оценивала его шансы. Лондонская газета «Дейли миррор» заплатила ему 50 000 долларов, чтобы разместить рекламу о себе на подошвах его боксерских ботинок. И она не прогадала, эти деньги окупились. В первые четыре минуты боя я пять раз отправлял Фрэнсиса в нокдаун, прежде чем рефери остановил поединок.

Вернувшись в Лондон, я позвонил своей русской подружке. Пока я разговаривал с ней, я услышал, как какой-то парень спросил ее: «Это кто, Тайсон?» Она повесила трубку и сразу же пришла ко мне в отель. Я, однако, начал нервничать, поскольку при нашей первой встрече она рассказала мне, что встречается с китайским торговцем оружием по имени Майкл.

«Дело дрянь! – подумал я. – Я труп, мать твою!»

Я был уверен, что он последует за ней до моего отеля. Когда она пришла, я сразу же забросал ее вопросами:

– А Майкл не будет злиться? Он ревнив?

– Да черт с ним! – ответила она. – Меня это больше не волнует. Он просто пристал ко мне, как банный лист. У него куча денег, и он заботится обо мне.

В комнате была Джеки Роу, которая совершенно по-уличному «наколола» эту наивную девушку. Та была безумно красива и, похоже, не привыкла мошенничать. И если она не собиралась потерять своего папика, то ей не следовало делать ничего необдуманного. На следующий день я должен был возвращаться в Америку. Мне хотелось бы взять ее с собой, это было совершенно невозможно. Именно это Джеки и изложила.

– Нет, нет, нет! – сказала ей Джеки. – Вы должны вернуться к нему и сказать, что все в порядке. Не следует резко вытаскивать голову из пасти льва. Делать это надо медленно и осторожно. Подумайте сами, ведь вам нужны деньги. А Майк собирается домой. Так что, не теряйте своего парня.

Она позаботилась обо всем. Я знал, что этот парень должен был забрать ее обратно. Это была, в самом деле, шикарная леди.

Я вернулся в Штаты, но очень скоро вновь попал в передрягу. 18 мая я со своим приятелем Маком отдыхал в Лас-Вегасе в стриптиз-клубе «Гепарды». В то время, когда мне хотелось быть с ясной головой, я шел в стрип-клуб. В начале 2000-х годов так было модно.

Так вот, я сидел на диване в глубине клуба рядом с кабиной диск-жокея и беседовал со своим приятелем Лонни, который был одним из менеджеров. Ко мне подошла стриптизерша, чье настоящее имя было Виктория, но она выступала под именем «Цветочек» и спросила меня, не желаю ли я танец на коленях. Я от нее ничего не желал, однако она была настойчива. Она настаивала на том, чтобы подарить мне танец на коленях. Она несколько раз подходила ко мне, а затем попыталась сесть ко мне на колени. Я поднял руку, чтобы остановить ее, она потеряла равновесие на своих высоких каблуках и упала на спину. Помню, я еще обозвал ее «уродиной» и «грязной шлюхой». Она, сконфуженная, ушла в свою раздевалку.

Из раздевалки она позвонила мужу и рассказала ему, что случилось. Тот, в свою очередь, позвонил в полицию и заявил, что в настоящий момент я с приятелями нахожусь в «Гепардах» и развлекаюсь рукоприкладством к стриптизершам и швырянием их по всему клубу. На место происшествия направилось восемь полицейских машин Лас-Вегаса. Я беседовал с одним из полицейских, который рассказал мне, что, когда он работал в подразделении, занимавшимся проституцией, стриптизерши не понимали ответа «нет». Они были обыкновенными проститутками, которые старались выдоить клиентов до последней капли. Полицейские отвели «Цветочек» в сторону, допросили ее как следует, и она призналась, что я никогда не ударял ее, что с ней все в полном порядке и что она была просто сконфужена. Она сообщила копам, что ее гордость была уязвлена и что она сказала мне, что если бы я дал ей 500 долларов, такого бы никогда не случилось. «После того как я так оконфузилась, я должна была бы что-то получить за это», – объяснила она им. Копы уехали, и поскольку никакого инцидента не было, против меня не стали выдвигать никаких обвинений. «Цветочек» успешно завершила свою смену, делая танцы на коленях и танцы у шеста.

Подозреваю, что, когда она пришла домой к своему мужу-мошеннику, он разобрался с ней как следует, потому что на следующий день она изменила свой рассказ и подала заявление в полицию, утверждая, что «Тайсон протянул руку и ударил/толкнул ее в район груди, что привело к тому, что она буквально пролетела по комнате и приземлилась на пол. Она была ошеломлена, а Тайсон после этого назвал ее «уродливой шлюхой» и «сукой». В результате инцидента она получила синяки». Полиция возобновила расследование и вновь не нашла причин для возбуждения дела, назвав выдвинутые обвинения «совершенно необоснованными».

Но это не остановило ее. Через несколько месяцев она подала на меня в суд. В иске было сказано: «Жестокий и болезненный удар Тайсона отбросил Викторию на несколько футов, и она упала на пол на копчик, причем при падении получила сильный удар по ноге каблуком своей туфли». Она требовала возмещения ущерба в связи с эмоциональными страданиями, телесными повреждениями и стрессом в супружеских отношениях, который привел к прекращению их супружеской деятельности.

Дело затянулось. В апреле я давал показания. Мне не доставляло никакого удовольствия сидеть там и выслушивать идиотские вопросы ее адвоката. Он просил меня подробно изложить все детали той ситуации, когда она подошла ко мне.

– Вы сидите, если я правильно понимаю, я постараюсь выражаться покороче, итак, вы сидели, как я предполагаю, на диване рядом с кабиной диск-жокея, все правильно?

– Да.

– И каким же образом она приставала к вам?

– Она – шалава. Она настаивала на том, чтобы изобразить мне танец на коленях. Я сказал ей: «Нет». Я не хотел никакого танца на коленях. Она ушла, но затем вернулась и продолжала настаивать. Она попыталась залезть на меня, и я выставил руку.

– Ваша рука вступала в контакт с мисс Бьянкой?

– Да, могла, но исключительно в результате ее агрессивного поведения. Моя рука была выставлена в ее направлении, но для того, чтобы удержать ее подальше от меня, а не потому, что я проявлял агрессию.

Он продолжал изводить меня. Я обозвал его куском дерьма и е… ным мудаком. Он сказал, что ему надо прерваться, и уединился с моим адвокатом. Мы предложили ему десять штук, чтобы уладить это дело, те запрашивали сорок. Когда они вернулись после переговоров, он заявил, что не намерен больше задерживать меня.

– Мне нет смысла оставаться здесь, потому что ваш клиент лжет. Вы не хотите больше задерживать меня. Я не сделал ничего плохого, – подвел я итог.

Когда дело было передано на разрешение третейского суда, их адвокат заявил, что мы согласились урегулировать вопрос за сорок штук. Судья третейского суда вынес решение не в ее пользу. Они подали апелляционную жалобу. Мы вновь передали вопрос третейскому суду, и в результате она получила 8800 долларов, плюс я должен был заплатить третейскому судье 1615 долларов. Мой адвокат запросил за свои услуги 25 000 долларов. У меня еще никогда не было такого дорогого танца на коленях.

К июню я вернулся в Финикс для подготовки к следующему поединку. У меня было отвратительное настроение, и я выплеснул его на своего офицера отдела по условному осуждению, в принципе, приятную женщину. Я не загремел обратно в тюрьму только благодаря одному из самых замечательных юристов, с которыми я когда-либо сталкивался. Его звали Дэрроу Солл, и он был еврейским стилягой, бывшим «зеленым беретом»[255]. Он не выглядел крутым, он был крупным, но не мускулистым. Он был весь такой основательный. Мы сблизились. Дэрроу был по-настоящему толковым парнем с левыми взглядами, люди такого типа шли в «Американский союз защиты гражданских свобод»[256]. Он сказал мне, что его отец был убит одним из представителей белой арийской расы, но он, тем не менее, защищает и парней арийской нации. Обычно Дэрроу занимался делами черных парней, которые несправедливо были приговорены к смертной казни, и даже не брал за это платы, хотя у него уходила на это половина времени. Он был прекрасным человеком.

У него были связи с юристами в Финиксе, и он на протяжении многих лет помогал мне разгребать там дерьмо. Мой офицер отдела по условному осуждению Эрика пыталась заставить меня продолжать общественные работы, но в двух местах отказались принять меня, поэтому пару раз я накричал на нее по телефону. Дэрроу, однако, успокоил ее, объяснив, что причиной моего плохого поведения являются проблемы «медикаментозного характера».

«Есть хорошие новости. После долгих обсуждений Эрика согласилась исключить словесные выпады Майка из своих отчетов начальству. В значительной степени она поступила так с учетом того, что Майк в ходе последней встречи с ней принес свои извинения», – написал он моей команде в своей докладной записке.

Мои английские промоутеры были обеспокоены в связи с этим чертовым иском от девицы из «Гепардов». Если бы у меня был плохой отчет по своему испытательному сроку, то мне, вполне возможно, не разрешили бы вернуться в Великобританию для поединка с Лу Саварезе. Я должен был отправиться туда 16 июня, однако я вернулся в Нью-Йорк, потому что 10 июня был убит один из моих лучших друзей Дэррил Баум. Его называли «Убийцей», но я продолжал звать его изначальным уличным прозвищем – «Душка-шибздик». Он ненавидел это прозвище, потому что ему было ненавистно все то, что могло проявить в нем мягкость и ранимость. Душка-шибздик был из моего района, и у него была дурная уличная слава человека, обижавшего других. Я постоянно видел его ошивавшимся с крутыми парнями в нашем районе. Эти ребята были настоящими отморозками, он же был всего лишь ребенком, но было похоже, что он у них главный.

Его звали «Убийцей», потому что, когда ему было только двенадцать лет, он стал мастером нокаута. Он подходил к кому-нибудь на улице, с одного удара вырубал его и затем забирал украшения или дубленку. В 1986 году за грабеж он отправился в тюрьму на срок от двух до шести лет. В тюрьме он вел себя так буйно, что отсидел два срока. В конце концов, он освободился 31 декабря 1999 года. Когда он вышел, я выделил ему немного денег и купил шикарный «Ролекс», цепочку и «Мерседес-Бенц». Я также предложил ему работу в качестве одного из своих охранников. Я хотел вытащить его с улицы и выправить ему жизнь.

– Побудь со мной, – сказал я ему. – Не занимайся больше этим дерьмом, мы могли бы вместе делать деньги.

– Майк, я не собираюсь брать у тебя этих сраных денег, – ответил он. – Слишком много людей брали у тебя деньги.

Душка-шибздик был бандитом до мозга костей. Он хотел жить именно так. Он был замешан в ссоре между двумя конкурирующими бандами, связанными с наркотой, и его застрелили через шесть месяцев после того, как он вышел из тюрьмы. Разве это не безумие? Все мои старые друзья либо убиты, либо они кого-нибудь убили. Это были нормальные люди, но они подсели на наркоту и секс – и смерть. Вся моя жизнь тоже была именно такой – безрассудной.

Я оплатил похороны Шибздика. Я арендовал в Бруклине большой роскошный итальянский похоронный зал, и пришлось добавить еще три комнаты, столько людей пришло проститься с ним.

С учетом всего этого на самолет в Англию, чтобы прибыть на поединок, я садился без всякой охоты. Прилетев в Лондон, я стал искать свою русскую девушку, но ее к этому времени уже уволили из магазина «Графф дайемондз». Оказывается, Фрэнк Уоррен, мой промоутер, не заплатил за те украшения, которые он приобрел для меня, когда я был в Лондоне на поединке с Фрэнсисом. Хуже всего было то, что в «Графф дайемондз» собирались подать на меня в суд. Я был в ярости. Я был избалованным, самовлюбленным маленьким ребенком, так что мистеру Уоррену следовало заплатить за меня.

Я велел Томми Бруксу, моему тренеру, передать Уоррену, чтобы тот зашел ко мне в номер.

У Уоррена, по общему мнению, была репутация такого же гангстера, как и у Дона Кинга. Он запугал и согнул в бараний рог всех европейских боксеров, поэтому, когда он пришел ко мне, он был безмерно заносчив и спесив.

– Вы не заплатили за те украшения, которые хотели приобрести для меня, – сказал я. – Дон Кинг, случайно, не ходит у вас в приятелях?

– Да, – ответил он высокомерно.

– А Дон не рассказывал вам, что произошло, когда он проявил ко мне неуважение?

– Да, он рассказал, как вы поколотили его.

– И вы не заволновались, когда он вам рассказал это? Вы не испугались?

– Нет, – произнес он с презрением.

Это сегодня я довольно законопослушный парень, но если в то время кто-то открыто грубил мне, дело кончалось расправой. Речь не шла о возможном выходе из кризисной ситуации средствами дипломатии. То, как он вел себя передо мной, когда я задавал ему эти вопросы, было неприемлемо. Он смотрел мне прямо в лицо и говорил мне: «Нет», – но в действительности это значило: «Ты не в Америке. Ты просто е… ная срака, чертов ниггер».

Мне пришлось надрать ему задницу. Р-раз! Одним ударом я сломал ему челюсть. Когда он упал, я пнул его и сломал ему ребра. Затем я взял со своего туалетного столика пресс-папье, ударил им по лицу и переломал ему глазницы. После этого я подтащил его к окну и стал выталкивать на улицу. Он начал просить о пощаде.

– Что, теперь ты уже не такой крутой, да, ублюдок?

Я швырнул его обратно на пол.

– У тебя хватило мозгов, чтобы так говорить со мной и так со мной поступать? – закричал я на него. – Раздевайся, мать твою! Догола!

– Нет! – взмолился он.

Я ударил его ногой по голове.

– Вы избили меня, разве этого не достаточно? – зарыдал он.

– Когда ты не оплатил счет, ты так не думал, верно? Раздевайся прямо сейчас!

Он слегка пришел в себя, поднялся на ноги и бросился к двери. Я погнался за ним в прихожей, но на мне были одни носки, и я постоянно поскальзывался. Он смог сбежать. Я был в ярости.

Когда я оказался в Шотландии, настроение у меня поднялось. Поединок планировался в Глазго, и прием, устроенный мне, был просто ошеломительным. Перед поединком я нюхал «кокс» и курил травку. С кокаином не было никаких проблем, потому что он сразу же выходит из организма. Что же касается травки, которая на некоторое время остается, то я был вынужден прибегнуть к своему гидроэкстрактору, искусственному пенису, в который заливалась чья-то чистая моча, чтобы пройти допинг-тест на наркотик. Стив Томас, помощник Джеффа Вальда, обычно сопровождал меня в поездках и внес свой посильный вклад в это дело.

Перед поединком я находился под сильным кайфом. Меня одели в юбку-килт, и я приветствовал толпу, стоя на крыше «Мерседес-Бенца». Я прыгал на машине с криками: «Чемпион! Чемпион!» – и все буквально сходили с ума. Ко мне подошел какой-то немец и сказал мне, что это немецкий автомобиль. Тем самым он пытался впечатлить меня информацией о том, что автомобиль был весьма дорогим.

– Просто ох… ть можно! – воскликнул я. – Так вот как вы поступили с деньгами, которые украли у евреев! Вы напокупали на них автомобилей!

Я не должен был говорить этого. В тот момент я был похож на омерзительного политикана.

Саварезе был для меня интересным соперником. Его никак нельзя было считать мальчиком для битья. Казалось, что он уже сошел с дистанции, проиграв в 1997 году раздельным решением судей Джорджу Форману. Но в 1998 году он нокаутировал Бастера Дагласа в первом раунде. Из сорока двух боев в тридцати двух он победил нокаутом. Тем не менее, я не думал, что он мог создать мне какие-либо проблемы.

Раздался гонг, и на скачке левым крюком в висок я отправил его на канвас. Он поднялся, я стал обрабатывать его. Он вновь начал падать, когда рефери влез между нами. Я не понимал, почему рефери останавливает бой, поэтому, продолжая наносить удары, случайно задел его левым крюком и сбил с ног. Британские телеведущие позже запустили шутку о том, что именно рефери никогда не умели держать удар.

Я относился к числу избалованных боксеров. Хотя я ударил рефери, я смог остаться безнаказанным и не попасть в беду. Но на этот раз я, действительно, не хотел его ударить. Я просто стремился расправиться с Саваризом. И я психологически был настроен на это. Я постарался объяснить все это в интервью, которое я дал после боя Джиму Грею из Showtime.

– Майк, это был ваш самый короткий поединок?

– «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и еще свидетельствую, что Мухаммад, мир ему, – Посланник Аллаха»[257]. Я посвящаю этот бой своему брату Дэррилу Бауму, который умер. Я встречу тебя там, я увижу тебя, я люблю тебя всем сердцем. Хвала моим детям, я люблю тебя, о Аллах, о Аллах! Что ты сказал?

– Это ваш самый короткий бой из всех, которые вы когда-либо проводили, верно? Как любитель или как профессионал, на протяжении всей вашей карьеры.

– Ассаламу алейкум, мир тебе. Я не знаю, приятель. Да, Леннокс Льюис, Леннокс, я иду за тобой.

– Поделитесь, насколько это неприятно: так упорно тренироваться, как это делаете вы, а затем все завершается через семь или восемь секунд?

– Перед этим поединком я тренировался, наверное, только две или три недели. Мне пришлось похоронить моего лучшего друга, и я не собирался драться, но я посвятил ему этот бой. Я хотел вырвать сердце своему противнику, я лучший, я самый жестокий, самый ужасный, самый беспощадный чемпион, который когда-либо был. Меня никто не может остановить. Леннокс – победитель? Нет! Я – Александр Великий, Александр Македонский, он – не Александр. Я лучший! Нет и никогда не было никого, столь же безжалостного. Я – Сонни Листон, я – Джек Демпси, я – их ровня, нет никого, сравнимого со мной. Никто не может сравниться со мной. Мой стиль – это стремительность, моя оборона неприступна. Я свиреп и жесток, и я хочу вырвать его сердце, я хочу съесть его детей, хвала Аллаху!

И с этими угрозами я умчался прочь. Я так демонстративно рвал и метал, поскольку уже терял рассудок. Я был под сильным кайфом, мои мозги были одурманены. Я выдергивал фразы из фильмов про карате студии «Шоу бразерс», таких, как «Пять смертельных ядов». Я цитировал Апокалипсиса, своего любимого мультипликационного персонажа. Он был просто офигенно крут и всегда говорил так возвышенно: «Смотри на меня и дрожи, поскольку я приношу непорочность милости в твой мир». Я был простым парнем, но любил высказываться вот так возвышенно. Я говорил на жаргоне «Уорлд рестлинг интертейнмент»[258]: «Я съем его детей!» Я думал, что я крутой парень, а на самом деле я просто был врожденным шоуменом.

Когда я вернулся в Лондон, там назревал конфликт. Я по-прежнему был готов убить Фрэнка Уоррена. Тот, кто видел мой поединок, мог убедиться в том, в какой я был ярости. Я искал его после поединка, поскольку он был совершенно бесстыдным человеком. У него были сломаны глазницы, скула и челюсть, и все равно он пришел посмотреть бой, но, вернувшись в Лондон, он пропал. Газета «Дейли рекорд» на первой полосе опубликовала статью о том, что я напал на него в своем номере люкс за то, что он остался должен 630 000 долларов за ювелирные изделия. Уоррен заявил им, что эта история – «полный бред». Для решения проблемы я был вынужден провести пресс-конференцию, так как после моего возвращения в Штаты у моего офицера по условному осуждению могли возникнуть ко мне некоторые вопросы.

– Вы ударили его? – спросил меня журналист.

– Нет, сэр.

– Вы пытались выбросить его из окна?

– Нет, сэр. Я люблю Фрэнка Уоррена.

Когда я вернулся в Штаты, офицер, отвечавший за мое условно-досрочное освобождение, был обеспокоен моими комментариями после поединка с Саварезе и предполагаемой ссорой с Уорреном. Дэрроу все это разрулил. Мне даже разрешили общаться с Оуи.

Одним из условий моего условно-досрочного освобождения было посещение психиатра, поэтому в городе Темпе, штат Аризона, я пришел на прием к доктору Барксдейлу и его помощнику. Наша встреча прошла не совсем гладко. Но опять-таки на помощь пришел Дэрроу.

«Насколько я могу понять, первая встреча с вами и вашим коллегой, возможно, получилась шероховатой, – написал он Барксдейлу. – Примечательно, однако, что вчера вечером Майк позвонил мне по другому, не связанному с этим, делу и прямо спросил, не мог ли он вновь встретиться с вами и вашим коллегой. Должен сказать вам, что, учитывая опыт моего общения с Майком, это весьма обнадеживает».

Я вернулся в Лас-Вегас. Я находился в такой отличной форме во время двух поединков в Великобритании, среди прочих причин, еще и потому, что я ходил тридцать миль в день, иногда при 40-градусной жаре. Обычно я ходил в одиночестве. Были у меня глупые приятели, которые считали, что это может оказаться неплохим развлечением – прогуляться вместе со мной, подхватить по дороге девочек, но это было совсем не так. Во время ходьбы не было никаких разговоров, никаких остановок, я просто отрешался от всего постороннего. У одного моего приятеля, который пошел со мной, случился сердечный приступ.

Я начал совершать эти длительные прогулки, прочитав книгу об Александре Македонском и его армии. Они проходили по шестьдесят миль в день. И я сказал себе: «Черт, я тоже могу сделать это!» Вначале я добился того, что преодолевал десять миль в день. Мои подошвы горели, словно к ним приложили паяльную лампу. У меня были замечательные кроссовки, «Нью Баланс», у них был такой вид, будто их поджаривали на огне. Дальнейшее чтение прояснило для меня, что эти великие воины совершали свои марши, находясь под кайфом. История войн – это история наркотиков. Каждый великий полководец, каждый воин испокон века потреблял наркотики.

Поэтому я включил в свой режим ходьбы травку и алкоголь. В целом, я постоянно был раздражен, но ходьба под кайфом при 38-градусной жаре выводила сидевшее во мне двухполярное дерьмо на качественно новый уровень. Алкоголь, травка и жара не сочетаются. Я ходил с обнаженным торсом, обматывая рубашку вокруг головы. Мои брюки спадали, потому что я потерял довольно много веса. Солнце поджаривало меня, я стал черным, как деготь. Я был похож на наркомана. Те, кто меня встречал, не узнавали меня. Один парень подошел ко мне за автографом, и, бац, я врезал ему. Как-то я встретил девушку, с которой я однажды переспал, она работала в магазине «Версаче». Она заволновалась обо мне.

– Майк, с тобой все в порядке? – спросила она меня.

– Да пошла ты, сука! – заорал я на нее. – Я тебя на дух не переношу! Я никогда не любил тебя!

Похоже, солнце выпарило мне мозги и я потерял рассудок.

Я не брал с собой денег, и когда я чувствовал обезвоживание, я заходил в какие-нибудь лавки, и ребята там давали мне воды. Иногда над моей головой гудели вертолеты местной прессы, словно я был Симпсоном из Бронко[259].

Мои занятия ходьбой сводили мою службу безопасности с ума. Они прозвали меня «Гамп» в честь Форреста Гампа[260]. Энтони Питтс пытался следовать за мной на некотором расстоянии, но зачастую я его терял. Иногда я даже не знал, находится ли он рядом. Я доходил от своего тренажерного зала до стрип-клуба «Гепарды», и Энтони наказал менеджерам вызвать его, если я там окажусь. Затем Энтони с другими ребятами по очереди ждали на автостоянке, высматривая меня.

Однажды я во время своей ходьбы зашел в парикмахерскую к своему приятелю Маку. Был особенно жаркий день, а у меня с собой была приличная порция травки. Я потусовался дома у Мака, но затем тому надо было забрать одежду из химчистки, и я пошел домой. Я был в приподнятом настроении, разговаривал сам с собой. Пройдя несколько кварталов, я вдруг заметил Энтони, который следовал за мной на внедорожнике. Я был таким обкуренным, что пришел в ярость. Мне стало все равно, жив я или уже умер. Я осознавал окружающее какими-то кусками. В приступе паранойи я вообразил себе, что Энтони шпионил за мной. Почему он, блин, оказывался везде там, куда шел я, мать его? Эта мысль запала в моем одурманенном мозгу, и я решил отплатить ему.

Итак, я повернул вниз по переулку, который вел к полицейскому участку. К моменту, когда Энтони подъехал, я успел пожаловаться на него копам. Энтони вышел из машины и сказал:

– Меня наняли, чтобы присматривать за вами, и теперь вам нужно сесть в машину. Давайте, мы возвращаемся домой.

– Я никуда не собираюсь садиться, – сказал я. – Этот парень меня беспокоит! Я хочу, чтобы этого человека арестовали! Он меня преследует!

Я вопил, и все это время при мне была нехилая порция марихуаны.

Копы начали задавать Энтони вопросы, а я сбежал. Я был уже в нескольких кварталах от участка, когда Энтони вновь догнал меня. Я был так зол, что взял кирпич, который лежал в канаве, и швырнул его прямо в лобовое стекло его внедорожника. Шони на следующий день дала ему денег для замены стекла.

22 августа я был оштрафован на 187 500 долларов за случайный удар рефери в Глазго. Это был самый большой штраф в истории Великобритании. Я расценил его как налог на добавленную стоимость. В это время я готовился заработать 20 миллиона долларов за поединок с Анджеем Голотой, «Грязным поляком». У Голоты, здоровенного джентльмена польского происхождения, была репутация одного из самых грязных боксеров в мире. Он выигрывал в двух боях с Риддиком Боу, но был дисквалифицирован за неоднократные удары ниже пояса. Я ходил в ту же образовательную спецшколу, что и Боу, так что я был психологически настроен на то, чтобы выиграть бой и отомстить за него.

14 сентября мы провели в Лос-Анджелесе пресс-конференцию, чтобы «раскрутить» предстоящий поединок, и я был в своем репертуаре.

– Я – осужденный насильник! Я – животное! Я – самый тупой боксер! Мне нужно убираться отсюда, или же я убью кого-нибудь, – потешался я, умирая со смеху.

– Я сейчас сижу на золофте, верно? Но это и все, что удерживает меня от того, чтобы прикончить всех вас. Поэтому-то я и сижу на нем. Вот смотрите, я сейчас выхожу на бой, так? Меня пока держат на разном дерьме, чтобы я никого, нах…й, случайно не е…нул, меня пичкают всем этим дерьмом, так? И я пока держусь, так? Я не хочу принимать золофт, но все обеспокоены тем, что я жестокий человек, что я просто зверь. И меня хотят видеть зверем только на ринге.

Я был в ударе. Или, по крайней мере, в отрубе от хорошей травки.

– Вы пишете о боксе, но вы все ведь никогда не дрались, никогда не были чемпионами, и вам неведома наша боль, наш пот. Вы не знаете, как бывает чертовски одиноко. Бокс – это самый одинокий вид спорта в мире. Понимаете, о чем я говорю? Я не трахал свою жену целый год. Да мне наплевать на Анджея Голоту, это ясно? Я месяцами не видел своих детей.

– Почему? – прервал мой монолог один из журналистов.

– Не твое собачье дело, белый пацан, суть в том, что я не видел их уже несколько месяцев. И мне наплевать на тебя и на любого из вас, это ясно? Мне не важно, жив я или нет. Я – неадекватный подонок. Приведите Анджея Голоту, приведите всех этих парней, пусть они сохранят свой титул, я не хочу их титула, я хочу, б… дь, лишить их здоровья. Потому что я сам испытываю боль и хочу, чтобы и они ее узнали. Я хочу, чтобы их дети увидели, как им больно. Я хочу, чтобы дети Леннокса Льюиса спросили: «Папочка, с тобой все в порядке?» Да, мне на них наплевать, потому что им наплевать на меня и на моих детей.

Вернувшись к себе домой в Лас-Вегас, я забавлялся игрой с двумя новыми котятами, которых мне добыли контрабандой. К тому времени я вынужден был избавиться от Кении. Мы держали ее в Техасе, и мой дрессировщик показывал ее некоторым любителям животных, которые, по их утверждению, работали с тиграми. Не знаю в точности, что произошло, но, насколько мне известно, одна из таких любителей перелезла через забор, чтобы взглянуть на Кению, и все окончилось печально. Звери, попробовав крови, становятся уже другими, так что мне пришлось избавиться от Кении. Мы безвозмездно передали ее в зоопарк в Калифорнии. На меня, как всегда, подали в суд, но я выиграл дело. Я не должен был пострадавшей леди никаких денег, но я чувствовал себя неловко, поэтому дал ей 250 000 долларов. «Она заслужила хоть что-то», – подумал я.

Поединок с Голотой должен был состояться в Детройте 20 октября[261]. В ночь перед боем я сильно волновался. Когда я собственнолично увидел Голоту на взвешивании, я испугался. Он, действительно, был крупным и казался безумным. По всей спине у него были большие красные шишки от приема стероидов. Он был похож, б… дь, на прокаженного. «Какого х… я мне сдался бой с этим здоровенным психом?» – думал я, лежа в постели и пытаясь уснуть. Я запалил косячок, и после первой же затяжки мое настроение изменилось. «Нах… й! Все будет за… сь!» – подумал я. Блин, мне нужен был этот косячок!

Я отказался сдавать анализ мочи на допинг-тест накануне боя, до выхода на ринг. Я решил после поединка воспользоваться своим приспособлением, получив его от Стива Томаса. В зале были Паффи, Лил Уэйн и другие рэперы из группы «Кэш мани», музыка которых сопровождала меня до ринга. Когда мы встретились в центре ринга, я смог сделать совершенно потрясающее выражение лица. Мне стало жаль, что рефери был такого маленького роста. Кто-то из нас двоих – я или Голота – мог случайно настучать ему в бубен.

В первом раунде я много работал по корпусу и чувствовал, как Голота выдыхается. Я очень плавно передвигался и качественно работал джебом. Удар в лицо, бац, бац, затем несколько ударов по корпусу. Он низко держал свою левую. Он выбросил несильный джеб, я нырнул под него и, бац, рассек ему левый глаз. За десять секунд до конца раунда я жестко попал прямой правой, и он упал.

В начале второго раунда я набросился на него. Я наносил массу беспорядочных ударов, в большинстве своем промахиваясь, но некоторые удары по корпусу все же достигали цели. К концу раунда он просто отступал, выбрасывая удары в моем направлении.

Я уже был готов начать третий раунд – и не мог поверить своим глазам: Голота конфликтовал со своим углом. Позже я пересмотрел материал Showtime, как Голота отказывался выходить на следующий раунд, а его секундант, этот маленький итальянец в возрасте, Аль Серто, кричал на него.

– Работай правой, б… дь! – кричал Серто.

– Я прекращаю драться, – ответил Голота.

– Не вздумай, ты, пид… р! Ты выигрываешь этот бой!

– Все, останавливай! – сказал Голота.

– Заглохни! Давай же, ты, мать твою! Ты выигрываешь!

– Я прекращаю бой, – сказал Голота. Он встал, оттолкнул Серто и направился по рингу. Я не знал, б… дь, чего ожидать от этого психа.

– Нет! Нет! – вопил на него Серто.

Голота подошел к рефери и сказал ему:

– Я прекращаю.

И судья остановил бой.

Но Серто еще не завершил. Когда Голота вернулся в свой угол, Серто попытался запихнуть ему в рот капу и вытолкнуть его на ринг. Однако с Голоты было довольно. Он надел свой халат и помчался с ринга. На пути к раздевалке в него кидали разное дерьмо. Кто-то швырнул в него «Апельсиновую содовую», которая разлилась по всему его телу.

Потом Голота пытался обвинить меня, заявив, что прекратил бой, поскольку у него началось головокружение от ударов головой, но он прекратил бой, сидя на своем табурете. Он был одним из тех, кто способен спятить от напряжения боя. На следующий день жена Голоты отвезла его в больницу в Чикаго, и врачи поставили ему диагноз: сотрясение мозга и перелом левой скулы в результате того удара правой, который уложил его на канвас.

Как только я вернулся в свою раздевалку, там появились чиновники из Мичигана, чтобы взять у меня анализ мочи для допинг-теста. Судя по всему, из-за Голоты они делали тестирование на наличие стероидов, но у меня не было времени, чтобы получить от Стива Томаса свое приспособление, и я был вынужден предоставить им свою собственную мочу. Конечно же, у меня обнаружили следы марихуаны. Мне следовало бы дать премию за ведение боя под наркотой, поскольку это притупляет агрессивность. Вместо этого меня дисквалифицировали на девяносто дней, что не имело ровным счетом никакого значения, так как я все равно не планировал драться в это время. Кроме того, меня оштрафовали на 5000 долларов и вынудили пожертвовать 200 000 долларов для благотворительного фонда в Мичигане. «Победа техническим нокаутом» была заменена на «решение не принято»[262].

Даже с учетом того, что за этот поединок я получил 20 миллионов долларов, в финансовом отношении я был в глубокой жопе. Дошло до того, что я начал переговоры с какими-то малазийскими промоутерами, которые хотели организовать у себя мои поединки. Чтобы убедить меня, они прислали леди, которую звали Роуз Чу, и она провела в моем доме несколько недель. Мне предложили гонорар в размере 16 миллионов долларов и дали миллион долларов аванса. Я даже позволил им заплатить 200 000 долларов за ремонт моего дома и погашение взноса за новый «Роллс-Ройс».

В начале 2001 года мои бухгалтеры прислали мне отчет о состоянии моих денежных средств за 2000 год. Я начал год с 3,3 миллиона долларов в минусе. В 2000 году я заработал 65,7 миллиона долларов, в том числе 20 миллионов в результате урегулирования дела с Сидли, моим бывшим бизнес-менеджером. Они прекрасно понимали, что то, что они творили с Доном, было грабежом на большой дороге, поэтому они были рады урегулировать данный вопрос. Проблема заключалась в том, что в течение года я потратил 62 миллиона долларов: 8 миллионов ушло на налоги, 5,1 миллиона – на оплату юридических услуг, 5 миллионов – для Моники, 4,1 миллиона – на погашение кредита от одного из моих промоутеров, 3,9 миллиона – за судебный иск Руни, 3,4 миллиона – на зарплату персоналу, 2,1 миллиона – на автомобили, 1,8 миллиона – на обеспечение звукозаписывающей студии «Айрон Майк рекордз» и остальное на разное прочее дерьмо.

У моей новой управленческой команды не было ответов на мои вопросы, они лишь враждовали друг с другом. Так, Джеки утверждала, что Шони обдирала меня как липку.

– Майк, она крадет деньги. Всякий раз, когда вы проводите поединок и покупаете новый автомобиль, она покупает себе такой же. Она – игрок, но играет она не в шашки, а в шахматы, – говорила мне Джеки.

Когда же я сводил их вместе и пытался прояснить ситуацию, Шони начинала плакать: «Я говорила тебе, что я ей не нравлюсь!»

Шони была в офисе площадью семьдесят пять тысяч квадратных футов, который Джеки открыла в Бруклине для студии «Айрон Майк рекордз», и решила, что ей нужны такие же элитные заведения в Атланте, где она жила. Я, как последний идиот, согласился. Я в них так ни разу и не побывал.

Правда состояла в том, что мне было наплевать на свой бизнес. Я желал лишь бороться со своими недостатками – и ничего больше. Мое отношение было таким: на все насрать. Почему я так вел себя, находясь на пике своей карьеры? Печальная истина заключается в том, что никто никогда, кроме Каса, не принимал мои дела близко к сердцу. Я до сих пор не могу поверить, что он отложил мне деньги на пенсионный счет. Когда я думаю об этом, у меня и сейчас появляются слезы на глазах.

Когда в июне 2001 года умерла Камилла, стало еще хуже. Моя депрессия усилилась, и я стал употреблять больше наркотиков. Мне надо было начинать подготовку к следующему поединку, намеченному в Дании, поэтому мы организовали лагерь в городке Биг-Беар, округ Сан-Бернардино, штат Калифорния.

Пришла Моника с детьми, чтобы побыть со мной несколько дней. На следующий день после их ухода я с Риком Бауэрсом, одним из своих охранников, пошел в магазин «Кмарт», поскольку это было единственное место в городе, где можно было добыть определенные продукты. Там на кассе сидела пожилая женщина, лет пятидесяти или где-то в этом роде. Она была далеко не красавица, но у нее было классное тело. Уже на выходе она попросила у меня автограф и одновременно подсунула мне свой номер телефона. И я, подлец такой, позвонил ей, и она пришла туда, где остановились мы с Риком.

Мы занимались сексом на диване в гостиной. На следующее утро Рик повез Крокодила в пункт медицинской помощи, так как тому требовалось что-то осмотреть. В магазине «Кмарт» та женщина была на месте, и она сообщила Рику, что она «сделала то, что не следовало делать». В тот вечер я сказал ей, что нам не следовало заниматься сексом, потому что я тренировался. Она также сообщила Рику, что во время секса я нанес ей повреждения и что ей требуется лечение. Затем она поинтересовалась у него, что я думаю о ней, учитывая, что у нас был секс. Позже она позвонила Рику и договорилась встретиться с ним в магазине «Дэнни». Там она рассказала Рику, что я ей понравился и что она огорчилась, увидев, что я не пришел вместе с ним. Она добивалась, чтобы Рик позвонил мне и попросил меня приехать, потому что она вновь хотела бы встретиться со мной.

Затем она позвонила Рику на сотовый и предупредила, что мы должны уехать из города, потому что окружной прокурор вынуждает ее возбудить дело. Она также сообщила, что собирается обратиться в какой-нибудь журнал. Рик поинтересовался: «Как нам это уладить?», на что та ответила: «Мне просто нужен новый автомобиль». У нее была какая-то развалившаяся колымага.

Рик вернулся домой и спросил:

– Что там с той леди из магазина «Кмарт»? Она говорит, что вы нанесли ей повреждения.

– Да? – Я понятия не имел, о чем он говорит.

Мы решили пойти к ней на работу и открыто поговорить с ней. Когда мы встретились с ней на автостоянке, она совершенно спятила: все время повторяла, что расскажет журналу всю историю и что ей нужна новая машина. Я послушал несколько секунд, потом повернулся к Рику и сказал:

– Сваливаем отсюда. Я же говорил тебе, что это психованная.

И тогда она по-настоящему психанула. Вокруг нас на автостоянке были люди, и она почувствовала себя задетой.

На следующий день, 18 июля, мы открыли газеты и прочитали историю этой ненормальной о том, что я ее изнасиловал. Когда я пришел в спортзал, там уже были орды газетчиков, рассчитывавших, что я сделаю заявление.

В течение нескольких часов Дэрроу предпринял необходимые шаги. Он появился в зале и велел Рику вернуться в дом и собрать наши вещи. Через полчаса все мы были в небольшом турбовинтовом самолете, направляясь в Лос-Анджелес. Сам Дэрроу вернулся в Биг-Беар и взялся за дело.

Просто удивительно, как эта история схожа с историей Дезире Вашингтон. Они обе пытались после секса переговорить со мной, а я не отвечал на их звонки. Они обе вышли из себя, когда я потом обращался с ними по-скотски. Разница заключалась в том, что на этот раз у меня был гениальный адвокат, который сработал на опережение, чтобы защитить меня.

Он начал с опроса тех, кто вместе с этой женщиной работал в магазине «Кмарт». Он нашел ее близкую подругу, работавшую вместе с ней, которая сообщила ему, что предполагаемая жертва на следующий день подошла к ней на работе и рассказала, что «занималась любовью» со мной. Она описала меня как «милого» и «приятного», сказала, что ей «понравились» мои поцелуи и ласковые речи. Она также нарисовала на листке бумаги большой пенис и сказала своей подруге, что я был таким большим, что ей, действительно, после секса со мной было больно. Она попросила свою подругу отвезти ее ко мне домой, чтобы она могла получить от меня извинения за неуважительное отношение к ней. Она была разочарована, так как ожидала от меня особого обхождения, а я даже не предложил ей никаких напитков. Она также рассказала своей подруге, что хотела бы, чтобы все «зашло немного дальше», чтобы отомстить мне, потому что я не извинился перед ней.

Дэрроу не остановился на достигнутом. Когда ему позвонил племянник той леди из «Кмарта», Кермит, они договорились о встрече на квартире у Кермита. Кермит сказал Дэрроу, что он арендует эту квартиру, а затем добавил: «Как хорошо было бы, если бы у меня было два миллиона долларов, чтобы снять все это здание!» Тогда Дэрроу спросил Кермита, может ли он записать их разговор, на что тот ответил: «Я так свои дела не веду. Подозреваю, что вы не хотите заключить со мной сделку».

Дэрроу нашел администратора магазина «Кмарт», который сказал ему: «Не верьте ничему, что она говорит». Он также сообщил Дэрроу, что она открыто обсуждала свои обвинения в изнасиловании со всеми, кто готов был ее выслушать, в том числе с клиентами магазина. Она наслаждалась вниманием со стороны журналов. Дэрроу поговорил с арендодателем леди, который проинформировал его, что та не относилась к числу «людей, заслуживающих доверия». Дэрроу даже нашел одного покупателя магазина «Кмарт», у которого был компьютерный бизнес. Он дал Дэрроу запись своего разговора с этой леди. Она добивалась встречи с ним после работы, а на встрече рассказала, что была разочарована тем, как у нее дома складывались отношения с мужем, и искала сексуального общения на стороне. Когда компьютерный парень сообщил ей, что он не имеет желания вступать с ней в связь, она начала изводить его телефонными звонками.

Последнее, но не менее важное: Дэрроу получил официальное письменное показание двух известных врачей, заявивших, что боль и/или кровотечение достаточно часто являются результатом секса по согласию сторон.

Дэрроу изложил все эти показания на ста пятидесяти страницах и представил их районному прокурору округа Сан-Бернардино. Он сообщил прокурору, что в соответствии с уголовным кодексом штата Калифорния окружной прокурор «обязан довести до сведения большого жюри свидетельства, которые обоснованно опровергают обвинения», и что его расследование выявило множество свидетельств тому, что решительно подтверждает «категорическое утверждение мистера Тайсона о том, что он не был вовлечен в какое бы то ни было уголовное правонарушение».

Между тем леди из «Кмарта» наняла Глорию Оллред, адвоката, навязывающего свои услуги, чтобы та представляла ее при ведении дел по гражданским искам. Телеканал Showtime был обеспокоен тем, что прессе по всему миру стали известны новые обвинения в мой адрес, поскольку это могло «серьезно помешать возможностям телеканал осуществлять свою подготовку к следующему поединку Тайсона в Копенгагене». Они хотели располагать достоверной информацией о том, будет ли окружной прокурор выдвигать обвинения. И они получили такую информацию. После того как Дэрроу направил прокурору округа Сан-Бернардино свой потрясающий документ, тот отказался выносить обвинение против меня. Думаю, что иногда справедливость все же торжествует.

Затем меня снова попытались подставить. Спустя несколько недель я валялся в телевизионной комнате в своем доме в Лас-Вегасе и смотрел передачи спортивного центра канала ESPN. До меня доносился запах жареной курицы, которую шеф-повар Дрю готовил на кухне к обеду. Было обычное утро в Лас-Вегасе, пока в комнату не ворвался мой помощник Дэррил:

– Майк, мне кажется, здесь талибы!

Он, похоже, был в истерике.

– Дэррил, заткнись! – велел я ему. После террористического акта 11 сентября прошло всего десять дней.

– Нет, мне, на самом деле, кажется, что у нас на территории талибы! – Дэррил был совершенно серьезен.

– О чем ты говоришь? – спросил я.

– Майк, посмотри! – сказал он.

Мы вышли наружу.

Там было около сотни парней в зеленом камуфляже, с оружием в руках, ручными гранатами на ремнях. Каждый держал большой прозрачный защитный щит. Они медленно двигались к дому, периодически прячась за стволами больших пальм. Вдобавок ко всему, через большие кованые ворота моего участка въезжали два огромных стенобитных тарана, на боку которых было слово SWAT[263]. Мы услышали гул в воздухе и посмотрели вверх: в небе кружили вертолеты. Мой дом был захвачен.

Весь батальон был готов осуществить прорыв через парадную дверь. Они держали перед собой щиты, в руках – оружие, форменные брюки были заправлены в берцы. Затем они вытянулись в цепь перед нами.

– Стоп! Не двигаться! – рявкнул один из них.

Я стоял не шевелясь.

«Щелк, щелк, щелк», – раздался звук взводимых винтовок.

– Здесь нет бен Ладена! Мы не имеем отношения к одиннадцатому сентября, мы тут ни при чем! – сказал Даррел. Похоже, он насмотрелся новостей по каналу CNN. Парни выглядели как вояки на учениях в пустыне. Проблема заключалась только в том, что их полигоном был мой участок с домом, моя собственность.

Они, наконец, прояснили, кто они такие. Это не были талибы, это была полиция Лас-Вегаса. Я еще никогда в своей жизни не видел так много полицейских в одном месте в Лас-Вегасе. Они сказали, что им поставлена задача расследовать обвинение в том, что я захватил заложницу, молодую женщину, и три дня удерживал ее в своем доме, постоянно насилуя. Некоторые из моих охранников в доме были вооружены, Дэррил устроил для них пост охраны. Подозреваю, эта молодая леди рассказала властям, что у нас в доме есть оружие, поэтому к нам заявились полностью подготовленными. Незадолго до этого у нас изменился график дежурств, и охранники работали в темное время суток. Когда полиция ворвалась к нам, было около одиннадцати утра, охрана ушла до вечера, и ворота были открыты.

Как только Рик увидел, что нас захватывают военные, он позвонил моему адвокату Дэрроу Соллу. Дэрроу велел ему вытащить меня из дома и ничего, ни одного слова, не говорить полиции. Это был правильный совет. Нас обыскали, затем приказали всем покинуть здание. Дэррилу велели остаться, так как он был управляющим и мог обеспечить им доступ везде, куда они хотели попасть. По ряду причин шеф-повару Дрю также разрешили остаться. Дело было в том, что пока его держали лицом на полу, из кухни пошел запах паленой курицы, поэтому ему разрешили подняться и вернуться на кухню, чтобы не сгорел весь дом.

Итак, внутри находились только Дэррил и Дрю, и полиция начала потрошить мой дом, комната за комнатой, шкаф за шкафом, бумажка за бумажкой. С кроватей подняли пружинные сетки и матрацы. Пересмотрели каждое видео. Операция продолжалась с одиннадцати утра до часа ночи следующего дня. Черт, в какой-то момент они даже заказал пиццу и устроили себе обеденный перерыв. Они были достаточно любезны и предложили кусочек Дэррилу, но тот отказался.

В результате конфисковали кучу вещей, в том числе мои личные записи с сексуальными сценами. Я названивал весь день:

– Дэррил, они еще там?

– Да, Майк, они потрошат весь дом.

Я поехал в спортзал, затем попросил своего телохранителя Рика подбросить меня к одной моей подруге. Я был совершенно сбит с толку: зачем эти парни вторглись в мой дом? Как оказалось, дело было так. Я встретил девушку, которая звонила в полицию из парикмахерской Мака. Я привез ее к себе, и, по существу, она просто переехала ко мне где-то на неделю. Отправляясь на тренировку, я оставлял ее одну. Она выбиралась на кухню в одной моей футболке, шеф-повар Дрю на скорую руку готовил что-нибудь для нее. Она знала все коды безопасности для дома и для ворот, поэтому могла приходить и уходить, когда ей вздумается. О каком похищении могла идти речь? Когда она, наконец, покинула дом, Рик отвез ее домой. Она осталась довольна. Что же заставило ее сделать такое заявление насчет меня, которое привело к полицейскому рейду?

Я понял это, когда мне из Хьюстона позвонил один мой приятель, режиссер звукозаписи. Он рассказал, что эта девочка встречалась еще с одним очень известным боксером. Когда она после меня вернулась к нему, он пришел в ярость. Он избил ее, а затем велел пойти в полицию и сообщить, что я ее похитил и насильно удерживал ее.

Я был, в самом деле, очень разозлен. Я не мог быть полностью уверен в том, что именно этот боксер стоял за всем этим дерьмом, но если это было так, то его можно было считать трупом. Я убежден, что существует судьба, что с плохими людьми случаются плохие вещи. Я прикидывал, как бы отметелить его, и он, должно быть, почувствовал это, так как усилил меры безопасности. Однако телохранители при нем ровным счетом ничего не значили. Я знал в своем районе одного паренька, который был осужден за групповое изнасилование. Он обычно отвозил меня на общественные работы. Он пообещал мне, что достаточно одного моего слова – и по его сигналу в моем распоряжении будут двести человек, все с оружием. Я был признателен за это предложение, но отклонил его. Я никогда не увлекался мщением. Спустя несколько лет я даже вместе с этим боксером выкурил травку. Но тогда мне, на самом деле, хотелось вздрючить его. Хорошо, что я спустил эту проблему на тормозах.

После полицейского рейда в мой дом всплыло имя той девушки, и журналисты смогли добраться до парикмахерской, чтобы попытаться взять у меня интервью. Мак спрятал меня в задней комнате и на все вопросы отвечал, что в тот день меня не видел. Мак даже позвонил окружному прокурору Стюарту Беллу и сообщил ему, что это он познакомил со мной девушку, что она не была пленницей и даже каталась на моей машине по всему городу. Мак также заявил ему о своей обеспокоенности в связи с тем, что я должен был бы скоро лететь в Копенгаген для следующего поединка.

– Не беспокойтесь, – ответил ему Белл. – Майк может спокойно отправляться туда на поединок. Мы проведем дополнительное расследование, и если что-нибудь случится, то оно случится уже после поединка.

На рейсе в Копенгаген, куда мы направлялись для моего боя с Брайаном Нильсеном, у нас произошел инцидент. Крокодила начало тошнить, а затем он потерял сознание. У него была передозировка. Его отвезли в больницу. Прошло три дня, и мы уже решили, что он умер, но когда мы пошли на взвешивание, он вдруг появился, как ни в чем не бывало, словно ничего не случилось. Крокодил был одним из тех ребят, которые могли принимать наркотики круглые сутки, затем резко «завязывать» и шесть недель обеспечивать тренировки. А затем вновь вернуться к наркотикам и получать кайф, как будто не было никакого перерыва.

– Эй, приятель, чем занимался? – спросил я его.

– С момента, как мы виделись последний раз, я еще не торчал, – ответил он.

– А я не прекращал с момента, как мы виделись последний раз, – сказал я. – Черт, как это у тебя так получилось?

Дело в том, что когда я начинаю торчать, то меня надо арестовать, чтобы остановить.

В этой поездке вместе с нами был Дэрроу. Вскоре после того, как мы добрались туда, один здоровяк, похожий на типичного датского байкера, что-то сказал жене Энтони Питтса. Тогда Дэрроу развернулся и, бац, одним ударом сбил парня с ног. На самом деле он с этим ударом опередил Энтони.

– Просто превосходно! – сказал я. – Со мной в одном лице мой адвокат и мой, блин, телохранитель.

Дания была от нас в полном восторге. Билеты в огромный зал были распроданы мгновенно. Я не выходил на ринг уже больше года и считал, что мне потребуется несколько раундов, чтобы справиться с Нильсеном. Он в то время был чемпионом по версии Международного боксерского совета, однако это ни о чем не говорило. Его называли «Супер Брайан», и его показатель был 62:1, но он по-настоящему не дрался ни с одним из боксеров высокого класса, находящимся в хорошей форме. Он побил «Костолома» Смита, Тима Уизерспуна и Ларри Холмса, но на момент боя с ним все они уже завершали свою карьеру. Он был здоровым парнем, ростом 6 футов 4 дюйма и весом 260 фунтов[264], для меня это была неплохая мишень. Уже в первом раунде я наказал его ударами по корпусу, а за несколько секунд до окончания третьего сбил его с ног серией сокрушительных комбинаций. Он упал, как вековой дуб. Если бы канаты не смягчили его падение, думаю, он мог бы расколоть ринг надвое. Это был всего лишь второй раз, когда он оказался на канвасе за всю свою долгую карьеру. В этот раз я с пользой проводил на ринге время. К этому времени я заметно прибавил в весе, якобы потому, что соперник много весил, но на самом деле я особенно не тренировался перед этим боем. Я вышел на ринг с 239 фунтами[265], это был рекордный в моей карьере вес, поэтому я хотел побоксировать еще несколько раундов.

Я гонял его по рингу шесть раундов. В начале седьмого он просто остался сидеть на своем табурете. У него было рассечение над левым глазом, и я работал над этим весь вечер. Он сказал рефери, что ничего не видит из-за повреждения глаза, но на самом деле он просто выдохся. Он был нормальным парнем. Он никому не нравился, потому что был весьма заносчивым, но я к нему относился хорошо.

После окончания боя мы устроили вечеринку по всей форме. Я занимал большой номер люкс, у нас с Крокодилом была травка и выпивка, и к нам подошли девушки. Это были нормальные, правильные, деловые девушки, работающие с девяти до пяти, не какие-то там проститутки или танцовщицы. В Дании с ее секс-клубами был широкий выбор вариантов для секса, но даже для меня это было слишком большим безумием. У концепции секса в Дании, Германии, в балканских странах слишком вызывающий характер.

Крокодил там буквально рехнулся. Вначале он трахнул дочку промоутера. Затем он утащил в туалет моего люкса одну палестинку, и я там наткнулся на них.

– Эй, эй, дружок! – Я похлопал его по плечу, и мы начали командную игру. Когда мы вернулись в номер, там обнаружились другие девочки, и мы начали заниматься сексом с ними. Я был в одном углу комнаты, а Крокодил – в другом, и я слышал, как одна из девочек говорила ему: «Я люблю тебя, Крокодил!»

– Как же ты можешь любить его? – крикнул я через всю комнату. – Ты ведь знаешь его всего неделю!

Я поимел даже суровую телохранительницу, которая возглавляла группу безопасности, нанятую датским промоутером. Она выглядела очень несговорчивой, с волосами, собранными в пучок, поэтому Крокодил был поражен, когда он зашел ко мне в комнату и обнаружил ее в моей постели с распущенными волосами, в моей футболке, весьма женственную. Она, действительно, влюбилась в меня. Она даже проводила меня обратно в Штаты, но я не стал продолжать наших отношений.

Через несколько дней после вечеринки в Копенгагене все вернулись домой, кроме нас с Крокодилом: мы с ним остались и два месяца гуляли по всей Европе. Конечно же, мы отправились в Амстердам. Всю поездку мы курили травку. Именно там я, наконец, узнал, как свернуть «дурку». Я был под сильным кайфом, кроме того, я еще не отошел после боя, поэтому мы набирали девушек в свои огромные гостиничные «люксы» и практически все время проводили там.

Из Амстердама мы отправились в Барселону. Мы побывали везде. Но затем один из моих тренеров начал названивать Крокодилу, чтобы тот уже возвращался, поэтому в конечном итоге мы вернулись обратно.

Я немного потусовался в Нью-Йорке, затем вместе с Крокодилом поехал в Браунсвилл, чтобы посмотреть на свой старый район. Крокодил находился за рулем одного из моих «Роллсов», и было уже за полночь, когда мы остановились на углу. К машине подошло где-то около сотни парней, и мы совершенно потерялись в этой толпе. Они были рады меня видеть. Я раздал им немного денег. Тем же вечером я пришел переночевать к Джеки, а Крокодилу велел идти в гостиницу. Проснувшись на следующее утро, я выглянул в окно и увидел там около тридцати парней, которые стояли у моей машины, наблюдая за спавшим Крокодилом.

– Ты почему не спал в гостинице? – спросил я его.

– Приятель, мне просто захотелось поспать в машине, – ответил он. Однако позже я узнал, что он расценивал гостиницы в этом районе как ночлежки.

В ожидании переговоров с Шелли Финкелем[266] относительно следующего поединка за чемпионский титул в тяжелом весе я провел разминочный бой. В ночь на 16 декабря я был в клубе «Шугар хилл диско» в Бруклине. Я расслаблялся с моим другом детства Дэйвом Мэлоуном и кучей девочек, когда к нам подошел здоровый высокий парень. На нем была большая норковая шуба и шикарная шляпа. Я подумал, что наверняка это гангстер.

– Майк, выпей со мной! Ты еще не зае… лся крутиться с маленькими людишками? – предложил он.

Я проявил к нему уважение, и мы выпили несколько бокалов шампанского и выкурили косячок. Он сказал, что его зовут Митчелл Роуз и что он был первым, кто побил «Баттербина»[267].

– Майк, если бы мы с тобой дрались, ты бы атаковал, а я бы контратаковал, – стал он бахвалиться.

– Брат, не был бы ты так любезен, чтобы повторить это еще раз? – попросил я. – Мне показалось, что ты что-то сказал, но я не совсем уверен.

– Если бы мы с тобой дрались, ты бы атаковал, а я бы уклонился и контратаковал, – повторил он, дернув косячок.

– Передай мне косячок, – попросил я.

Он передал его мне, и прежде, чем дернуть, я оборвал тот его конец, к которому прикасались его губы. Затем я попросил:

– Передай мне мое шампанское.

Он дал мне бокал. Я швырнул его на пол и прорычал:

– Уе…й отсюда, ниггер!

Я поднялся и собирался наброситься на него прямо в клубе, но Дэвид разрядил обстановку. В конце концов Митчелл ушел.

Через некоторое время мы с Дэвидом и где-то с четырьмя девочками покинули клуб. Прямо там, на тротуаре, нас дожидался Митчелл Роуз.

– Эй, Майк, отправляйся домой с этими глупышками, – сказал он, показывая на девушек.

Ну что ж! Я провел прямой по корпусу, и его норковая шуба слетела с него. Я стал наносить яростные удары с левой и правой, но он ускользнул от моих пьяных движений и слинял. Тогда я поднял норковую шубу, спустил свои штаны и вытер норкой свой зад. К тому времени уже встало солнце, много людей шло на работу, мимо проезжали автобусы, весь клуб высыпал на тротуар – и все глазели на то, как я вытирал задницу его шубой. О боже! Если бы такое произошло сегодня, когда во всех телефонах есть видеокамеры!

Только я сам мог выставить себя в таком дурацком свете. В этом отношении я очень похож на свою мать. Когда она заводилась, она могла рвать и метать, кричать всем: «Полижи мою киску!» и «Отъе… сь!» Потом мы оба очень жалели о том, что мы натворили.

Спустя четыре месяца Роуз подал против меня иск на 66 миллионов долларов. Он хотел компенсации за попытку покушения на него и причинение повреждения своей норковой шубе. Он также хотел 50 миллионов долларов в качестве возмещения морального ущерба. Этот парень до сих пор преследует меня, пытаясь прославиться за мой счет. Он даже наваял какие-то самиздатовские брошюры под названием «Майк Тайсон пытался убить моего папу».

Переговоры по поединку с Ленноксом Льюисом были на завершающем этапе, мы собирались провести его в апреле, поэтому я решил еще немного погулять, прежде чем приступать к тренировкам. Менее чем через неделю после уличной драки с Митчеллом Роузом я взял двух молоденьких уличных девушек для отдыха на Ямайке. Они были моими партнерами по тусовкам. Я пошел в магазин «Версачи» и одел их. Мы занимались сексом и вместе курили травку, и если мне хотелось других девочек, они добывали мне замечательных цыпочек. У меня всегда были девушки, которые обеспечивали мне других девушек. Так что, если меня видели с красивой девушкой, можно было бы подумать, что я занимаюсь с ней сексом, но скорее всего она была гомиком или бисексуалом, но в любом случае ее интересовал не я. Мне обеспечивались девочки, так что мы оба помогали друг другу.

Когда Шелли услышал, что я собираюсь на Ямайку, он очень разволновался. Он знал, что я носил самые дорогие ювелирные украшения, а в то время на Ямайке грабили и убивали сплошь и рядом. Поэтому он попросил известного ямайского боксера Майкла Маккаллума, чемпиона мира в трех весовых категориях, забрать у меня украшения.

– Привет, Маккаллум, рад тебя видеть, – сказал я. – А что ты здесь делаешь?

– Меня попросили приехать и забрать ваши вещи, – ответил он.

– Идем, гульнем вместе, братан. Будет преотлично! – предложил я.

– Хорошо. Только сначала вам надо снять все свои украшения. Здесь люди бедны, Майк, и если они увидят это, они это заберут, – сказал он.

– Х… ня все это! – сказал я. – Вряд ли они хотят забрать это. Они хотят видеть это на мне. Они не будут уважать меня, если я выйду без своих украшений.

Он настаивал на своем, но я не уступил. В конечном итоге мы побывали в самых опасных районах Ямайки, и с нами ничего не случилось. Мы получали только любовь. У Дээмиана Марли[268], в доме его отца, я получил такой кайф от травки, как никогда в жизни. Мы так классно забалдели, что даже взмокли. После той травки не было депрессии, она приводила в какое-то оцепенение. Ощущения были очень необычными, глубокими и в то же время мягкими.

Однажды ночью Маккаллум взял меня, кто бы мог подумать, в стриптиз-клуб, и я мог насладиться видом прекрасных ямайских девушек.

– Майк, я бы хотел, чтобы кто-нибудь из них проводил меня в отель. Как ты думаешь, сколько это будет стоить? – спросил я его.

– Вы могли бы получить вон ту за сорок тысяч, – ответил он.

– За нее – сорок тысяч долларов? – Я не мог в это поверить.

– Нет, нет, это ямайские деньги. Это двадцать долларов США – пояснил он.

– Вот это да! Давай возьмем их всех! Скажи, чтобы заведение закрыли, – сказал я.

– Они не могут этого сделать, Майк, – возразил он. – Выберите трех из них.

Я выбрал трех горячих девушек, мы вернулись в мой отель и там повеселились.

Уже совсем в канун Нового года я решил покинуть девушек на Ямайке и провести нескольких дней новогодних праздников на Кубе. Рик, парень по обеспечению моей безопасности, настаивал на том, чтобы поехать со мной. У него хранился мой паспорт. Тогда я не знал этого, но Шелли очень нервничал, опасаясь, что, если в моем паспорте появится печать правительства Кубы, американские власти не позволят мне вернуться в страну.

Как только я вышел из самолета, я почувствовал себя так, словно оказался на небесах. Я будто вернулся в машине времени в 1950-й год. Там ездили старинные американские автомобили 50-х годов, и дома выглядели так, словно они были из той же эпохи. Как только мы зарегистрировались в своем отеле, я сбежал от Рика. Мне хотелось посмотреть на обыкновенных людей. На самом деле я сделал это уже во вторую очередь. Первое же, что я сделал, – это я нюхнул немного «кокса». Я привез своей наркоты с Ямайки.

Кубинцы были совершенно замечательными людьми. Я везде гулял, и ко мне никто не приставал. Никто не бросался ко мне с разговорами, подходили только для того, чтобы спросить, можно ли обнять меня, или уточнить, не нужно ли мне чего-нибудь. Все были очень гостеприимны и старались защитить меня. Не было каких-то сумасшедших массовок, как в Шотландии, или Англии, или Японии. Кубинцы не были назойливыми. Возможно, они думали, что я псих, но хороший, добрый псих, потому что все они улыбались мне и смеялись.

Я уже пару часов гулял по Гаване, пробираясь через гетто и переулки, когда ко мне подошел этот парень. Он прекрасно говорил по-английски.

– Мистер Тайсон! Мистер Тайсон! Я видел, как вы гуляете, и не мог поверить, что это были вы. Вам не следует гулять на этих улицах одному. Вам нужна семья. Эй, папаша, пошли со мной! Пошли ко мне!

– Хорошо, заметано! – ответил я. Я был решительным парнем.

Он привел меня в свой дом, и теперь оставалось только выбрать женщину.

– Ну, и что же тут такое? – спросил я. – Покажите мне дам. А то я пойду в ночной клуб.

– О нет! Вам не надо за этим ходить в ночной клуб. Вам нужна жена? Побудьте здесь!

Он выбежал из дома, нырнул в переулок, скрывшись из глаз, и через несколько минут, откуда ни возьмись, вернулся с красивой молодой леди в летнем платье.

– Я достал тебе жену, – сказал он. – Она тебя устраивает?

Я не мог поверить всему этому, лучше и быть не могло. Мне не хотелось напортачить. Я боялся, что девушка могла вдруг подумать, что она мне не нравится. Как он смог найти такую классную леди?

– Она просто замечательная! – ответил я.

Я решил, что это какой-то сутенер со своей шлюшкой и полез в карман.

– Сколько я должен? Сколько денег?

– Нет-нет! – сказал он. – Вы теперь член семьи, и это ваша жена.

Она была прекрасна. Когда мне что-нибудь требовалось, она мне это сразу же доставала. Она была очень внимательна. Мы немного прогулялись, затем вернулись в дом к этому парню, потому что он хотел устроить нам хороший ужин.

Его жена приготовила прекрасных омаров, парень принес к столу пару бутылок вина. Я не мог поверить своим глазам: там была бутылка «Лафит Ротшильд» за 2000 долларов. Но уэтих людей не могло быть таких денег! Они жили в совершенно обычном обветшалом многоквартирном доме. Я решил, что, может быть, кто-то из семьи этого парня работал в одном из отелей Меира Лански[269], и, когда пришла революция, они взяли себе эту бутылку. Стараясь быть гостеприимным, парень достал свое лучшее вино, но я просто не решился пить его и предложил открыть бутылку подешевле.

Мой хозяин предусмотрел для нас большую культурную программу. Было запланировано захватывающее театрализованное представление в кабаре «Копа рум» в старом отеле «Ривьера-Гавана», который ранее принадлежал Лански. Единственная проблема заключалась в том, что на пути к отелю мне пришлось высунуть голову из такси, и меня вырвало. Тогда я не понял, в чем дело. Как оказалось, омары были сварены в грязной воде, и меня, надо полагать, настигла «месть Монтесумы»[270] в тяжелой форме.

Я попытался досмотреть шоу, но не мог. Я был слаб, как последний сукин сын, что, однако, не остановило меня от садомазохизма: я хотел поехать с девушкой в свой гостиничный номер. Я полагал, что тошнота пройдет, и с моим членом все будет в порядке.

Я забрал свою жену, поблагодарил своего хозяина, подарив ему красивый дорогой рубиновый браслет, который был на мне, и мы на такси вернулись в отель. Девушка еще никогда не была в таком шикарном отеле, потому что кубинское правительство не разрешает местным жителям пользоваться отелями для туристов. Этот делается под предлогом защиты туристов от проституток, которые могут подсыпать им в выпивку «Микки Финн»[271] и ограбить их. Я думаю, кубинские власти просто не хотят, чтобы народ получил вкус к красивой жизни.

До того как добраться до своего номера, я наткнулся в фойе на съемочные группы кубинского телевидения. Подозреваю, что обо мне уже стало известно.

Я был голым по пояс, на мне не было нижнего белья, на брюках оставались следы рвоты, можно было заметить, что я под кайфом, так что я меньше всего хотел, чтобы меня засняли папарацци. И я вышел из себя. Я схватил их аппаратуру и швырнул ее в них, а затем сорвал с дерева три стеклянные елочные игрушки и бросил их в репортеров. Кроме того, я ударил одного из фотографов по голове. Я совершенно распсиховался, но папарацци подхватили свои камеры и свалили.

Когда мы добрались до стойки регистрации, я предполагал, что мне придется прибегнуть к хитрости, чтобы провести к себе девушку, но портье сказал мне, что в отель уже звонили правительственные чиновники и что для меня все улажено: мне разрешено приводить в свой номер любых гостей.

Мы легли в постель, девушка была на мне, но я был настолько слаб, что не мог ничего сделать. Я почувствовал себя лучше лишь утром, а на Ямайку мы с Риком возвращались ранним рейсом. До отъезда у меня с девушкой был секс, и она огорчалась, что я ухожу.

Я отдал все свои деньги и большинство украшений, за исключением алмазной цепи за пятьдесят или шестьдесят тысяч, которая была на мне. Для меня это было все равно что купить шоколадный батончик. Она не решалась брать это, но я заставил ее. Я надеялся, что она продаст это и получит достаточно денег, чтобы поддерживать всю свою семью как минимум в течение нескольких лет.

Я оставил девушку в гостиничном номере и встретился в холле с Риком. Мы поехали в аэропорт, чтобы дождаться своего самолета. Мы оба были жутко голодными, но у Рика тоже при себе не было денег. Меня окружили туристы, которые просили автограф, и я решил организовать бартер.

– Не были бы вы так добры купить нам еды в обмен на автограф? – просил я. Если кто-то не говорил по-английски, я показывал на стоявшую там еду и изображал, будто бы я ел.

Когда я прилетел на Кубу, я весил где-то 270 фунтов, но когда я вернулся на Ямайку, я потерял около тридцати фунтов[272]. Я не считал, что у меня было пищевое отравление или что я подхватил каких-то паразитов. Я не думал так до тех пор, пока я не встретился с одной из девочек, которых я привез из Нью-Йорка. То, что она сказала, страшно обеспокоило меня:

– Майк, ты так сильно потерял в весе даже без тренировок. Ты прекрасно выглядишь!

«Черт побери!» – подумал я.

Я был уверен, что подхватил СПИД. Когда я в ту ночь, прежде, чем отправиться на Кубу, взял домой тех стриптизерш, я трахал одну из них, и у меня соскочила «резинка». Как только женщина поняла, что произошло, у нее на лице появилось очень странное выражение.

Я был уверен, что она заразила меня СПИДом. А может быть, она думала, что это я заразил ее.


Глава 11 | Беспощадная истина | Глава 13



Loading...