home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Заколдованная книга, или Бремя памяти

В 1920-е годы Серапионы категорически не соглашались с идеологическим клеймом «врага», приклеенным к Льву Лунцу. Они все искренне и справедливо считали себя литераторами, рожденными революцией, и впоследствии, давно уже став советскими писателями, о политическом содержании былых своих поступков, суждений и споров старались не помнить. Они дожили до старости, любили фрагментарно вспоминать годы литературной молодости, и чувство некоторой вины перед Лунцем, оставшимся молодым и начисто неизвестным стране, время от времени посещало их.

Константин Федин был первым, кто спустя годы напомнил читателям о Лунце; он сделал это в книге «Горький среди нас» (ее первая часть была напечатана в шестом, предвоенном, номере «Нового мира» за 1941 год, а вторая, написанная в эвакуации в Чистополе, появилась в печати три года спустя). Портрет Горького Федин дал на впечатляющем фоне всей литературной жизни Петрограда начала 1920-х годов, так что страницы о Серапионах оказались там естественными. Федин вспоминал, как возникло содружество «Серапионовы Братья», какие литературные споры вели Серапионы, причем о резких своих столкновениях с Лунцем он рассказывал с интонацией щемящей грусти. «На углу Троицкой — что-то среднее между пивной и кафе, — вспоминал Федин. — За узеньким столиком с пивными бутылками, на мраморе которого бледно меркнет поздний свет, тесно и неудобно сидим мы, все, кто остался в живых, девять из десяти, или только с ощущением, что все, кроме одного, который никогда больше не будет с нами: в этот день, поутру, пришло известие о смерти Льва Лунца. Мы вспоминаем о нем все, что можно вспомнить, и мы с грустною усмешкой спорим — кто следующий? — потому что Лунц ушёл первым»[1325].

Книгу Федина (особенно ее вторую часть) подвергли жестокому разносу (в «Правде» и в ходе последовавшей за ней «дискуссии» на собрании в Союзе писателей, где П. Павленко назвал книгу Федина «клеветой», а М. Шагинян признала ее «вредной»[1326]). Разнос книги Федина (первый и последний в его литературной карьере) был опасен еще и тем, что вписался в кампанию — первую за время войны — травли писателей. С тех пор Федин писал так, чтобы, не дай Бог, не вызвать неудовольствия властей[1327].

Кампания 1943–1944 годов была лишь цветочками. Ягодки последовали в августе 1946 года. Выбор в качестве основной мишени кампании Серапиона М. М. Зощенко определил и мощь рикошетного удара в сторону Льва Лунца, прежде неведомого «вождям» сталинского Политбюро. Подробно о развитии событий речь шла в сюжете «Летом 1946-го, или Сороковые, роковые…».

10 августа 1946 года министр госбезопасности СССР В. С. Абакумов представил секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецову «справку» на Зощенко, в которой сообщалось: «Зощенко являлся членом литературного содружества „Серапионовы братья“ — группировки, вредной по своему идеологическому характеру (характерная лексика! именно „группировка“, т. е. нечто сугубо враждебное — группировка врага! — и подлежащее уничтожению — Б.Ф.). <…> По Ленинграду близок с писателями Слонимским, Кавериным, Н. Никитиным (бывшими членами литературной группировки „Серапионовы братья“)»[1328]. Сохранился и донос А. Еголина на Зощенко и его друзей: «Хорошие взаимоотношения Зощенко, Слонимского и Каверина относятся еще к 1926 году , к периоду создания этими лицами группы „Серапионские <так!> братья“, представляющей собой идеологически и политически вредную оппозицию в писательской среде»[1329].

В конспекте доклада Жданова на собрании писателей Ленинграда значилось: «Кто такой Зощенко? Его физиономия. „Серапионовы братья“»[1330], а когда ждановские помощники подбирали ему необходимые цитаты высказываний Зощенко серпионовской поры из «Литературных записок» 1922 года, всплыла и декларация Лунца «Почему мы Серапионовы Братья». Так имя Лунца попало в доклад Жданова: «Позвольте привести еще одну иллюстрацию о физиономии так называемых „Серапионовых братьев“. В тех же „Литературных записках“ № 3 за 1922 год другой серапионовец Лев Лунц так же пытается дать идейное обоснование того вредного и чуждого советской литературе направления, которое представляла группа „Серапионовы братья“. Лунц пишет: „Мы собрались в дни революционные, в дни мощного политического напряжения — „кто не с нами, тот против нас!“ — говорили нам справа и слева. — „С кем же вы, Серапионовы Братья? С коммунистами или против коммунистов? За революцию или против революции?“ С кем же мы, Серапионовы Братья? Мы с пустынником Серапионом <…> Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как сама жизнь. И как сама жизнь, оно без цели и без смысла: существует, потому что не может не существовать“. Это и есть проповедь гнилого аполитицизма[1331], мещанства и пошлости»[1332].

С тех пор не только об издании произведений Лунца, но даже и о сколько-нибудь положительном упоминании его имени в СССР нечего было и мечтать. Когда уже после смерти Сталина, в 1954 году, Вениамин Каверин, столь много впоследствии сделавший, чтобы «пробить» книгу Лунца, написал и опубликовал статью «Горький и молодые»[1333], рассказав в ней о первом визите Серапионов к Горькому — в этой публикации напрасно было бы искать само слово Серапионы, равно как и фамилию Лунца — это были заведомо недопустимые цензурой слова.

В 1956 году (в пору XX съезда КПСС, разоблачившего сталинские преступления, но не отменившего постановление 1946 года) вышел 38-й том 2-го издания Большой Советской Энциклопедии с заметкой «Серапионовы братья», подтвердившей неизменность официальной идеологической оценки этой группы: «литературная группа, возникшая в Петрограде в 1921 г. и существовавшая до середины 20-х годов <…> Идейно порочные установки группы проявились в идеологических взглядах на искусство, в отрицании общественного значения литературы, пропаганде безыдейности, аполитичности искусства. Теоретиком группы был писатель Л. Лунц. Вредное влияние „Серапионовых братьев“ особенно сказалось на творчестве М. Зощенко, подвергшегося критике в постановлении ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. Для некоторых писателей, входивших в группу „Серапионовых братьев“ (Вс. Иванов, Н. Тихонов, К. Федин, В. Каверин, М. Слонимский, Н. Никитин и др.) влияние ее взглядов было непродолжительным, преодолев его, эти писатели создали значительные произведения в духе социалистического реализма».

Эта заметка реабилитировала М. Слонимского, мимоходом упомянутого в постановлении 1946 года за «ошибочный» рассказ «На заставе» и подвергавшегося несколько лет за это третированию со стороны руководства ленинградского отделения Союза писателей; остальных «перековавшихся» Серапионов в кампанию 1946 года не тронули. Характерная реакция на заметку из БСЭ приводится в «Дневниках» К. И. Чуковского: «4 марта 1956 <…> в новом томе Советской энциклопедии напечатано, будто Лунц (Лева Лунц, мальчик) руководил (!?) „Серапионовыми братьями“, из руководимой им группы единственный остался последователь… Зощенко!!! Как удивился бы Лева, если бы прочитал эту ложь»[1334].

В годы оттепели первую попытку вернуть имя Лунца в советскую литературу предпринял Вениамин Каверин. 3 февраля 1957 года Федин сообщал Слонимскому в Ленинград, как в Переделкине отметили годовщину Серапионов: «1 февраля был у Всеволода <Иванова>. Каверин читал воспоминания о Лунце и Зощенке. Изрядно. Была гостящая здесь Полонская. В общем приятно»[1335]. В ответном письме Слонимского от 11 февраля читаем: «Воспоминания почему-то писать не хочется. А Каверин этим, кажется, горит — он тут говорил мне об этом с азартом»[1336].

Мемуары «История моих книг» написал тогда и Всеволод Иванов[1337]; вспоминались в них, конечно, коротко — и Питер начала 1920-х годов, и Серапионово Братство, упоминалось о любви Серапионов к фантазии и остроте формы. Никакой политической остроты в тексте не было — ни «одиозных» имен, ни «одиозных» событий. Хотя о своей горести Вс. Иванов упомянул: «В критике стало мелькать мнение, что „Серапионовы Братья“ — представители новой буржуазной литературы». Тут, конечно, зашла речь о Лунце и его знаменитой декларации (Вс. Иванов называет её «программой»), «Объективно, в „программе“, написанной Лунцем можно было усмотреть положения сомнительные и даже вредные для развивающейся нашей литературы» — но, объяснил Иванов, — «не хотелось обижать Лунца, ему ведь шел всего лишь двадцатый год» и многозначительно добавил: «Невысказанная вовремя правда теряет впоследствии все очертания правды».

За все эти строки Всеволоду Вячеславовичу крепко досталось. Бдительная «Литература и жизнь» (Лижи, как её называли, имея в виду стратегическую установку на безусловное обслуживание самых гнусных идеологических потребностей власти) напечатала резкую «Реплику Вс. Иванову „Факты и иллюзии“»[1338]; для придания ей веса реплику подписали редакционным псевдонимом «Литературовед». Начиналась «реплика» в сталинско-ждановских традициях: «В некоторых журнальных статьях последнего времени проскальзывает тенденция либерально-примиренческого и даже объективистского отношения к формалистическим литературным группировкам 20-х годов. Этой тенденции, к сожалению, не избежал в своих мемуарах и Вс. Иванов». Пересказав все крамольные фразы о Лунце, включая последнюю из приведенных нами, «Литературовед» назидательно заявлял: «Нет, уважаемый Всеволод Вячеславович, с годами не исчезла, а только прояснилась правда о безыдейной, аполитичной сущности литературной группировки „Серапионовых братьев“. Жизнь, историко-литературный процесс доказали это». Через 12 лет после ждановского доклада боевая труба задудела с молодой силой. Дальше следовал реверанс в сторону «пошедших правильной дорогой» Серапионов, сопровождаемый предупреждением: вот так и идите! — «Никто не отрицает, что группировка „Серапионовых братьев“ была неоднородной и что в ней велись жаркие споры по вопросам художественной формы, в которых такие писатели, как К. Федин, Н. Тихонов, Вс. Иванов не раз занимали правильные позиции. Но никто не отрицал и не станет отрицать, что по своей программной сущности это „братство“ пустынников далеко отстояло от магистральной дороги советской литературы» (еще не проложенной в 1921–1923 годах — Б.Ф.). В заключение названным советским писателям напоминалось, что они идут правильной дорогой не благодаря, а вопреки своей принадлежности к «Серапионовым братьям». Напрямую Лижи не формулировала установку Старой площади, но она выражала взгляды очень влиятельных там держиморд. В постскриптуме к письму литературоведу К. Д. Муратовой 23 мая 1958 года Федин спросил, не попадалась ли ей «реплика „Литературы и жизни“» и аккуратно выразил своё неудовлетворение ею[1339].

Возможно осенью 1958 года Вс. Иванов вернулся к мемуарам «История моих книг», во всяком случае он запросил Федина, не подписал ли кто еще знаменитую лунцевскую декларацию, и Федин ему ответил: «На меня положиться можешь: статья Лунца („Почему мы Серапионовы братья?“) подписана была только Лунцем. Я был в числе недоумевавших Серапионов, когда прочитал эту статью в „Литературных записках“: почему Лунц нам ее даже не прочитал, прежде чем опубликовать?!»[1340]. Между тем вопрос Вс. Иванова неслучаен, ибо в 1920-е годы отношение Серапионов к статье Лунца было совсем иным. Вот, скажем, М. Слонимский, в 1958 году во всем солидарный с Фединым, в 1929-м думал иначе; приведя в статье фразу из лунцевской декларации, он написал: «Об этом „Серапионы“ устами Лунца заявляли (выделено мною — Б.Ф.) еще в самом начале своего существования»[1341]

Если мемуары «идущего правильной дорогой» Вс. Иванова все же увидели свет сразу, то воспоминаний друга Лунца Каверина читателям пришлось ждать долго. В 1960 году Каверин представил Твардовскому в «Новый мир» рукопись «Белых пятен», но напечатали их (с массой цензурных вымарок) лишь через 5 лет.

Воспоминания «Белые пятна», содержавшие главки о том, как начинались Серапионы (в ней-то и шла речь о Лунце), о Зощенко и др. были запрещены по указанию зав. отделом культуры ЦК КПСС Д. Поликарпова[1342]. В дневниковых записях В. Лакшина зафиксирована канва мытарств этой рукописи: «12 сентября 1962. У нас еще с лета лежит отвергнутый цензурой очерк В. Каверина „Белые пятна“; 22 октября 1962. Пожаловался Твардовский (в беседе с Хрущевым — Б.Ф.) и на задержку в цензуре статьи Каверина о Зощенко. Сказал, что, на его взгляд, постановления ЦК о литературе 1946 г. отменены самой жизнью, устарели безнадежно, их никто уже не решается цитировать. Но корабль литературы все еще цепляется килем за эти подводные камни[1343]; 26 ноября 1962[1344]. „Белые пятна“ Каверина не дают нам напечатать[1345]. 21 августа 1964. Разрешили (с новыми купюрами) многострадальные „Белые пятна“»[1346]. Отметим, что во всех хлопотах по части «Белых пятен» член редколлегии «Нового мира» К. А. Федин не принимал никакого участия, хотя, правда, и не мешал им.

В итоге статья Каверина была напечатана лишь в № 9 за 1965 год под нейтральным названием «За рабочим столом» (хотя придирки продолжались до конца: 29 августа 1965 года Твардовский записал последние возражения литначальства: «Статья Каверина не вскрывает ошибок Зощенко, противоречит постановлению ЦК от 46-го года и т. д.»[1347]). Приведя в статье заметку из БСЭ о Серапионах, Каверин назвал ложным утверждение, что Лев Лунц был теоретиком Серапионовых Братьев и что его статья «На Запад!» была декларацией Серапионов. Чтобы снять с Лунца политические обвинения, Каверин прибег к цитатам из Горького и Федина: «У меня нет никаких оснований претендовать на первенство в этом вопросе. Еще Федин в книге „Горький среди нас“ подробно рассказал о спорах в кругу „Серапионовых братьев“. Он впервые совершенно справедливо заметил, что статьи Лунца, воспринимавшиеся как „серапионовские“ декларации, никогда ими не были»[1348].

В этой же статье Каверин с разумной осторожностью, но вполне определенно повел речь об издании сочинений Лунца: «Наша литература ничего не проиграет, если в библиотеках и книжных магазинах появится книга Лунца — талантливая, отмеченная чертами интеллектуальных исканий двадцатых годов. Все, что он написал, не могло возникнуть до революции, он был „биологически“ связан с ней, как и другие „Серапионовы братья“. Но в своих убеждениях и вкусах он был одинок. Ближе всего к нему был я — и не могу сказать, что эта близость помешала мне учиться и работать»[1349].

В начале 1960-х годов воспоминания о Серапионах написала и Елизавета Полонская; питерские и московские журналы печатать их не спешили и по предложению дружившего с ней Ю. М. Лотмана Полонская отдала несколько глав в «Ученые записки» Тартуского университета, где они и появились в 1963 году без цензурной правки со вступительной статьей З. Г. Минц. Сколько-нибудь широкому читателю они остались недоступными, но друзья Полонской их прочли и сердечно отозвались. Написанные тогда же воспоминания Полонской о Лунце удалось напечатать только через тридцать с лишним лет[1350]. В них, в частности, есть такие слова о Лунце: «Это он сочинил статью „Почему мы Серапионовы Братья“. Впоследствии некоторым из нас пришлось отречься от нее. Ну что ж, такие казусы случались даже с апостолами! А никто из нас не хотел быть мучеником. Правда, некоторым, как, например, Мише Зощенко, пришлось пострадать за правду, и он сделал это достойно, но не у всех Серапионовых братьев была такая выдержка, как у Зощенко». В этом месте рукописи Полонской характерную помету оставил читавший ее М. Слонимский: «По-моему, не стоит мемуаристу касаться тяжелых болезненных моментов, за которые других (а отнюдь не мемуариста) били жестоко и несправедливо»[1351].

В 1963 году Академия наук выпустила 70-й том Литнаследства «М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка», в который, в частности, вошла избранная переписка Горького с Серапионами Зощенко, Кавериным, Слонимским и Фединым. Большой том был сдан в набор 15 марта 1962 года — в относительно либеральную пору, а подписан к печати 30 декабря 1962 года, когда уже возникли первые вспышки очередной политической кампании против свободомыслия художественной интеллигенции (первые стрелы ее полетели в художников — «модернистов, формалистов, абстракционистов»); кампания достигла апогея в марте 1963 года, когда в нее со всем пылом своего темперамента включился Никита Хрущев. Том горьковской переписки был отпечатан как раз в это время и уже из готового тиража бдительные его кураторы вырезали два листа, вклеив вместо них другие. Лист 387–388 с двумя письмами Горького Слонимскому (следы спешки налицо — было не до корректора, отсюда дурацкие опечатки: В. В. Ходасевич (поэт) и — крупным шрифтом — СМОНИМСКОМУ). На этом листе, видимо, была сделана купюра после слов Горького: «Тут про вас разные мудрые люди вроде Степуна Ф. А. пишут и публично читают, что вы все — контрреволюционеры. Спорю, утверждая, что вы, в глубокой, органической ненависти вашей к „быту“ истинные бунтари и революционеры». Второй лист 563–564 содержал комментарий к впервые напечатанной по-русски (как приложение к переписке с Фединым) статье Горького «Группа „Серапионовы братья“». По-видимому, комментарий был резко ужесточен. В окончательном варианте, вопреки стабильной установке не критиковать Горького, говорится об «идейных заблуждениях Горького начала 20-х годов» и о том, что он «явно недооценивал вредности формалистических и других чуждых советской литературе тенденций в статьях и пьесах Л. Лунца, в рассказах молодого В. Каверина». Было приведено и письмо К. Федина главному редактору Литнаследства И. Анисимову, в котором подчеркивалась роль Горького в борьбе с проявлением формализма у части Серапионов (т. е. фактически у Лунца и Каверина): «Внутри кружка „серапионов“ шла борьба за и против этого влияния формалистов, претендовавших не только на безусловность своих теоретических положений, но и на применение молодыми писателями на практике „норм“, узаконенных вкусами формалистов <…> Стремление Горького оградить „серапионов“ от формализма было хорошо им знакомо».

Так, каждая советская идеологическая кампания сопровождалась ударами по Лунцу.

В 1965 году в «Советском писателе» вышла книга Каверина «Здравствуй, брат, писать очень трудно…», куда вошли и одноименные воспоминания о Серапионах, где о Лунце рассказывалось дружески и заинтересованно: «Его драмы „Бертран де Борн“, „Вне закона“ и другие — это сильные произведения, и можно только пожалеть, что наши театры обходят их — по незнанию или равнодушию? Или по той причине, что имя Лунца до сих пор кажется одиозным?»[1352]. Сохранилось несколько эпистолярных откликов на эту книгу. Федин еще 9 октября 1965 г. писал Слонимскому: «Ты, конечно, знаешь книгу Каверина, там своя особая точка зрения»[1353]. В Серапионову годовщину 1 февраля 1966 года Слонимский писал Каверину: «Спасибо за книгу <…> Приятно, что в твоих рассказах о том времени все точно, достоверно и в то же время лирично»[1354], а 16 мая 1966 года Слонимский писал Федину: «Венька прислал мне свою книжку, она в общем интересна, хорошо о Тынянове, верно о Серапионах (со своей колокольни — но так уж получается с неизбежностью)»[1355]. Федин в письме Полонской 6 февраля 1966 года упомянул книгу «Здравствуй, брат…»: «Первого числа ко мне пришел Каверин. Вы знаете, что у него вышла книга, где много о былом. Литература о серапионах начинает возникать[1356]. В те времена стандартный минимальный тираж новой прозы в «Советском писателе» был 30 тысяч экземпляров. Книгу же Каверина, одного из самых читаемых беллетристов того времени, выпустили демонстративно мизерным тиражом 15 тысяч. Пользовавшийся абсолютным доверием и поддержкой властей директор издательства Н. Лесючевский (с ним мы еще встретимся) недвусмысленно показал тем самым, что Серапионы и, в особенности, Лев Лунц остаются персонами нон-грата в советской литературе.

В 1966 году то же издательство выпустило стандартным тиражом 30 тысяч экземпляров «Книгу воспоминаний» М. Слонимского, где о творческих спорах Серапионов речи не было и о Лунце говорилось сухо: «Жил в Доме искусств семнадцатилетний Лев Лунц, романо-германист, филолог, которого в университете считали будущим ученым, а в Доме искусств видели в нем будущего литератора — драматурга и прозаика»[1357]. Характерно, что в перечне Серапионов[1358] у Слонимского Лунц попал в «и другие» — несомненная уступка цензуре, т. к. в издании того же очерка в том же издательстве в 1975 году[1359] имя Лунца в списке Серапионов значится.

Так или иначе, но возникающая, по слову Федина, литература о Серапионах мало-помалу готовила почву для «реабилитации» имени Лунца и, стало быть, для выхода его книги в СССР.

Существенным толчком в этом направлении стала энергичная деятельность Соломона Семеновича Подольского, историка литературы и театра, отсидевшего положенный срок в Гулаге, вернувшегося в Москву к любимой работе, много занимавшегося наследием Вс. Мейерхольда и неожиданно заинтересовавшегося Лунцем. В короткое время целеустремленный Подольский собрал тексты Лунца и биографические материалы о нем, завязал переписку едва ли не со всеми, кто знал Лунца лично (в СССР и за рубежом) и на основе всех добытых материалов написал большую статью о Лунце, намереваясь со временем доработать ее до объема книги. С рукописью своей статьи Подольский познакомил всех здравствовавших тогда Серапионов[1360] — казалось, что имя Льва Лунца снова может их объединить. Именно в процессе этого общения Подольского с Серапионами возникла мысль об издании книги Лунца и о Комиссии по его наследию.

Вот фрагменты писем Елизаветы Полонской к С. С. Подольскому[1361]

26 июня 1966 года (Комарово, Дом творчества писателей).

<…> Сегодня к обеду почта принесла Ваше письмо из Паланги. Мне было очень приятно получить его и сообщить Михаилу Леонидовичу <Слонимскому>, который сидит за соседним столом. Он, как Вам известно, старый скептик, не верит в создание книги о Лунце. Но я верю в Вас и в Ваше упорство. <…> С нетерпением ожидаю Вашей статьи о Левушке Лунце!

27 августа 1966 года (Комарово).

<…> Спасибо Вам за письмо в Комарово и за рукопись, которую Вы послали Михаилу Леонидовичу. Он еще не получил ее и только сегодня отправился в Ленинград, несмотря на протесты жены и свирепствующий здесь ураган. Не предавайтесь деморализации, Соломон Семенович, то ли Вы еще вытерпели (не мне говорить Вам об этом). Слонимский от природы скептик и маловер, но он верный друг, ручаюсь за него!

2 сентября 1966 года (Ленинград).

<…> От Михаила Леонидовича я получила Вашу рукопись и прочла ее с большим интересом. Конечно, Ваша статья еще потребует Вашей собственной доработки, да и карандаша добросовестного редактора. Федину и Тихонову нужно послать ее в доработанном виде. Каверину дайте ее так .

18 сентября 1966 года (Ленинград).

<…> Вы напрасно беспокоитесь, ни Слонимский, ни Полонская не могут помочь Вам написать книгу о Лунце. У Вас есть достаточно силы воли и воображения, чтобы представить себе десять молодых людей, брошенных в котел революции и отзывающихся на это со всей страстью молодости и таланта. Мы верили в нашу эпоху и никто бы не мог нас разубедить ни кнутом, ни пряником. Мы не теоретики, мы не заботились о том, в какую группу нас запишут теоретики. Мы стояли за революцию и не боялись ничего. У меня в порядке дня книга воспоминаний, она в плане 67 года[1362] и я не могу терять время на чтение теоретических статей. Охотно подпишу коллективное заявление в издательство о книге, посвященной Льву Лунцу. Ваше дело писать <…> Несмотря на Замятина, который был для нас авторитетом литературным, Лунц был ближе к Виктору Гюго по чувству, хотя русские эстеты не признавали Гюго как поэта…

21 декабря 1966 года (Ленинград).

<…> Не знаю, что Вам ответят другие Серапионовы братья. Некоторые из нас очень осторожны, «другие уже стали классиками», как писал Лунц. Что касается меня, то я поддержу Ваше предложение об издании «Собрания сочинений Льва Лунца».

Наиболее тесные и доверительные отношения сложились между Подольским и Вениамином Кавериным, чья последовательно антисталинская позиция убеждала Подольского в надежности каверинской поддержки.

Активные поиски С. С. Подольского и посвященная Лунцу диссертация западного слависта Гари Керна, равно как и его сенсационная публикация писем из архива Лунца в нью-йоркском «Новом журнале»[1363] — все это подсказало Каверину мысль о сборнике произведений Лунца[1364]. Для практического осуществления этого плана Каверин придумал создать официальную Комиссию при Союзе писателей по литературному наследию Льва Лунца и уже от ее имени добиваться издания книги. Правда, сам Каверин в «Эпилоге», написанном «в стол» в 1970-е годы, утверждал, что «вопреки увлечению Подольского не верил в нашу удачу»[1365], однако, скорей всего, это грустное высказывание post factum, а в середине 1960-х Каверин испытывал обычно свойственный ему оптимизм.

Комиссию по наследию Л. Н. Лунца создать был правомочен лишь Секретариат Союза писателей. Каверин написал соответствующее обращение. «Письмо, — вспоминал он, — без колебаний подписали К. Паустовский, Н. Тихонов, К. Чуковский, В. Шкловский. Я сомневался, что его подпишет К. Федин, и действительно он предложил предварительно переговорить с Н. Тихоновым, „подготовить вопрос“ (что было вполне разумно), и лишь потом поставить его на заседании Секретариата»[1366]. Разговор с Фединым произошел 9 января 1967 года в Переделкино, куда Подольский привез подписанное писателями обращение и личное письмо Каверина Федину:

Ялта, 27 XII 66.


Летом 1946-го, или Сороковые, роковые | Судьбы Серапионов | Дорогой Костя!