home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Студия «Дома Искусств»

Все это неспокойное время (с июня по ноябрь 1919 года) «Студия переводчиков» при издательстве «Всемирная литература» работала, как ни в чем не бывало, в доме Мурузи на Литейном. Правда, вспоминает К. И. Чуковский, четыре студиста погибли осенью 1919 года («кто в боях, кто на койках заразных бараков»[14]).

В ноябре 1919 года стараниями и энергией уж точно Горького реализовался еще один проект: у городских властей (Зиновьев и его команда) добились разрешения открыть в центре города Дом Искусств (в пустовавших апартаментах купцов Елисеевых на углу Мойки и Невского) и 19 ноября 1919 года его открыли. Дом Искусств стал новым городским литературно-художественным клубом (слово «салон» не идет ко времени) — там устраивали и выставки, и концерты, и лекции[15]. Отличие этого клуба от других (Дом литераторов, Дом ученых) было вот в чем. В свободных его комнатах (бывших меблирашками и помещениями для прислуги) создали общежитие для бесквартирных литераторов и художников. Общежитие удавалось отапливать и освещать, а поселившихся в нем еще иногда и подкармливать (какие-то предельно скудные продукты, бывало, завозились). И тогда Студия при «Всемирной литературе» перебралась из дома Мурузи в Дом Искусств, и постепенно об её издательском происхождении забыли.

Дом Искусств открылся 19 ноября 1919 года (в записных книжках Блока — сухая запись: «Открывается Дворец искусств на углу Невского и Мойки»[16]). По моде времени стали называть его сокращенно: «Диск». Владислав Ходасевич пишет: «Под „Диск“ отдали три помещения: два из них некогда были заняты меблированными комнатами (в одно — ход с Морской, со двора, в другое — с Мойки); третье составляло квартиру домовладельца, известного гастрономического торговца Елисеева. Квартира была огромная, бестолково раскинувшаяся на целых три этажа, с переходами, закоулками, тупиками, отделанная с убийственной рыночной роскошью»[17]. О самой церемонии открытия К. И. Чуковский на следующий день записал в дневнике: «Итак, вчера мы открывали „Дом Искусства“. Огромная холодная квартира, в которой каким-то чудом натопили две комнаты — стол с дивными письменными принадлежностями, всё — как по маслу: прислуга, в уборной графин и стакан, гости. Горького не было, он болен. Все были так изумлены, когда им подали карамельки, стаканы горячего чаю и булочки… Заседания не описываю, ибо Блок описал его для меня в Чукоккале[18]… Мы ходили осматривать елисеевскую квартиру (нанятую нами для Дома Искусств). Безвкусица оглушительная»[19]. Далее Корней Иванович называет тех, кто не пришел на открытие: Сологуба, Мережковского, Петрова-Водкина. Блок же, наоборот, перечисляет явившихся; среди них: Добужинский, Анненков, Щуко, Немирович-Данченко (писатель), Гумилев, Замятин, Ольденбург…

Были избраны действительные члены Дома Искусств (не все жаждущие попали в их число — Чуковский записал реплики рассерженного Н. Н. Пунина, тогда очень левого, его не избрали[20]), среди избранных — художники Добужинский и Бенуа, композиторы Асафьев и Глазунов, но, главным образом, — писатели. Организация в Доме общежития для литераторов оказалась тем еще удобной, что в доме, брошенном купцами Елисеевыми, оставалась их челядь, ожидая возвращения господ — она дом оберегала и теперь стала официально в нем трудиться по своим прежним должностям, прислуживая литераторам. Всего под общежитие отвели 63 комнатушки. Вот некоторые постояльцы Диска: писатели О. Мандельштам, Н. Гумилев, В. Ходасевич, В. Шкловский, О. Форш, А. Грин, М. Шагинян, М. Лозинский, В. Пяст, Вс. Рождественский, Л. Лунц, М. Слонимский (комната, в которой поселили молоденького секретаря Дома Искусств и станет местом Серапионовских собраний!), А. Тиняков, художники В. Милашевский, А. Щекатихина…

Теперь о Студии. Общее руководство ею поручили К. И. Чуковскому. Горький пишет, что было в Студии человек сорок молодежи[21], но он имеет в виду первый этап её существования, т. е. «Студию переводчиков» в доме Мурузи. Бывший в ту пору юным студистом, Н. Чуковский, вспоминая легендарные годы, число слушателей уточняет: «Всего в Студии было 337 студистов»[22]. Разброс данных, как видим, чудовищный. Однако оба источника не врут. Н. Чуковский пишет о Доме Искусств, а с переходом Студии туда она существенно разрослась.

Л. Лунц в не подписанной им заметке «Литературная Студия Дома Искусств» пишет, что «четырехмесячные работы Студии протекли очень успешно, но показали, что интересы молодежи направлены, главным образом, на самостоятельную, а не на переводческую работу»[23].

Поэтому тематику лекций расширили.

Приведем перечень лекционных курсов, которые читались в литературной Студии Дома Искусств:

Н. С. Гумилев «Драматургия»

Андрей Белый «Ритмика»

A. З. Штейнберг «Эстетика»

B. М. Жирмунский «Теория поэзии»

В. Б. Шкловский «Теория сюжета»

К. И. Чуковский «История современной английской литературы»

А. В. Амфитеатров «История итальянской литературы»

Б. М. Эйхенбаум «Толстой».

Наряду с лекционными курсами очень популярны были и семинары:

«Техника художественной прозы» — Е. И. Замятин

«Практические занятия по поэтике» — Н. С. Гумилев

«Перевод стихов» — М. Л. Лозинский

«Перевод прозы» — А. Я. Левенсон

Отмечу также занятия по новым языкам: английский — С. К. Боянус и М. И. Бенкендорф (знаменитая дама Горького, или «железная женщина», по выражению Берберовой); итальянский — Г. Л. Лозинский. Не упомянуты в этом списке и семинары К. И. Чуковского и В. Б. Шкловского (их вспоминают мемуаристы[24] — возможно, правда, семинар Чуковского, посвященный как критике, так и поэтическому переводу, велся в доме Мурузи, а в семинар Шкловского превращались его лекции).

После летнего перерыва, в октябре 1920 года, занятия в Студии возобновились. Альманах «Дом искусств» в № 1 сообщает о количестве слушателей: «записано свыше 350»[25] (вот подтверждение точности Н. Чуковского!) и о начале новых курсов:

Н. Н. Евреинов — «Философия театра»,

Н. Н. Шульговский — «Основные вопросы изучения поэзии»,

Ю. Н. Тынянов — «Пародия в литературе»,

Н. О. Лернер — «Семинарий по Толстому».

Горький и К. Чуковский называют среди лекторов Студии еще поэта и ассириолога В. К. Шилейко[26], а в хронике альманаха «Дом Искусств» его почему-то нет.

В 1996 году в Рукописный отдел ИРЛИ поступил листок, аккуратно заполненный рукой Н. С. Гумилева: «„Расписание лекций“ Литературной Студии при Доме Искусств». Приведем его здесь и как свидетельство интенсивности работы и лекторов, и слушателей (пять раз в неделю по шесть часов вечернего, для многих слушателей — послерабочего, времени):

Понед.<ельник>.

4–6 Лернер Ист.<ория> р.<усской> поэз.<ии>

6–8 Шилейко Ритмика

8–10 Лозинский Студ.<ия> по пер.<еводу>

Вторник

4–6 Шилейко — Мифология

6–8 Гумилев Теор.<ия> поэз.<ии> (раз.<бор> ст. <ихов>)

8–10 Чуковский Сем.<инар> по крит.<ике>

Среда

4–6 Гумилев Теор.<ия> поэз.<ии> (разб.<ор> ст.<ихов>)

6–8 Гумилев Теор.<ия> поэз.<ии> (разб.<ор> ст.<ихов>)

8–10 Чуковский Сем.<инар> по крит.<ике>

Четверг

4–6 Гумилев Теор.<ия> поэз.<ии> (разб.<ор> ст.<ихов>)

6–8 Гумилев Теор.<ия> поэз.<ии> (занятия с 2 гр.<уппой>)

8–10 Шилейко Ритмика

Пятн.<ица>

4–6 Шилейко Поэтика

6–8 Гумилев Теор.<ия> поэз.<ии> (занятия с 1 группой)

8–10 Чуковский[27]

Перечень лекторов и темы их курсов впечатляют независимостью от того, что творится в стране, и кажущейся терпимостью к этому городской власти. Продолжалось так недолго: пока Горький был в Питере, но и тогда идеологически ортодоксальные чиновники высказывались о Студии резко. Обвинение было четким: вокруг Дома Искусств идет «централизация буржуазии»[28]. Чуковскому все время приходилось убеждать власти: они заблуждаются, имеет место какое-то недоразумение. Это стало настолько привычным, что даже в 1960-е годы, перечисляя в воспоминаниях самых запомнившихся тогдашних студистов, К. Чуковский, наряду с тремя будущими Серапионами, рефлекторно указал никому не известного Глазанова — «коммуниста, широкоплечего и рослого, в кожаной куртке, в сапогах до колен»[29]

337 слушателей Студии были расписаны по семинарам и лекциям; будущие Серапионы посещали (не все и не всё одновременно):

— семинар Е. И. Замятина — Л. Лунц, И. Груздев, М. Слонимский, Н. Никитин, М. Зощенко, («Длинная, с колоннами, комната в Доме Искусств: студия. И тут они — вокруг зеленого стола: тишайший Зощенко; похожий на моего чудесного плюшевого Мишку — Лунц; и где-то за колонной — Слонимский; и Никитин — когда на него смотришь, кажется, что на его голове — невидимая бойкая велосипедная кэпка» — из воспоминаний Е. Замятина[30]);

— семинар Н. С. Гумилева — Е. Полонская, В. Познер и Н. Чуковский; семинар К. И. Чуковского — М. Зощенко, Е. Полонская, В. Познер, М. Слонимский, Л. Лунц, Н. Тихонов;

— семинар В. Б. Шкловского — Л. Лунц, Е. Полонская, М. Слонимский («Занимался в студии „Всемирной литературы“, читал о „Дон Кихоте“. Было пять-шесть учеников, ученицы носили черные перчатки, чтобы не были видны лопнувшие от мороза руки» — из «Сентиментального путешествия»[31]).

— семинар М. Л. Лозинского — Е. Полонская. Н. Чуковский вспоминает, что слушателями этого семинара были одни только дамы, не юные и поголовно влюбленные в своего руководителя[32]. Отметим среди учениц Лозинского ставшую известной переводчицей А. И. Оношкович-Яцыну; мы цитировали её подробные дневники (они относятся к 1919–1927 годам[33]). На занятиях студисты Лозинского переводили сонеты Эредиа[34].

Постепенно среди слушателей выявились люди литературно одаренные. К. И. Чуковский вспоминал (возможно, его слова относятся к концу не 1919-го, а 1920 года): «Среди студистов стали появляться такие, которые нисколько не интересовались мастерством перевода. Не переводить они жаждали, но создавать свои собственные литературные ценности… Студия мало-помалу стала превращаться в их клуб и, как теперь выражаются, в корне изменила свой профиль. Не столько затем, чтобы слушать чьи бы то ни было лекции, приходили они в нашу Студию, сколько затем, чтобы встречаться друг с другом, читать друг другу свои литературные опыты, делиться друг с другом своими пылкими мыслями о будущих путях литературы, в создании которой они страстно мечтали участвовать»[35]. Горький, практической работой со Студией не связанный, но делами её интересовавшийся, писал в 1924 году: «Вскоре обнаружилось, что среди учеников „Студии“ некоторые обладают несомненными литературными дарованиями… Руководители „Студии“ выделили этих людей в отдельную группу и занялись развитием их способностей»[36]. Видимо, он имел в виду тоже конец 1920 года, когда группа постепенно формировалась и на литературные её сборища уже приходили писатели…

Участникам группы было интересно общаться друг с другом; собираясь, они читали свои сочинения, а это уже становилось интересно и писателям (в частности, жившим в Доме Искусств).

Молодым, понятно, хотелось печататься, но в сезон 1920–21 годов печататься им было негде. Впрочем, эту трудность испытывали тогда и дореволюционные авторы. Кому-то (скорей всего, Горькому) удалось найти средства и, подготовив в конце 1920 года первый номер альманаха «Дом Искусств», в начале 1921-го его напечатать. Редколлегия альманаха — М. Горький, М. Добужинский, Евг. Замятин, Н. Радлов и К. Чуковский. Номер напоминал о забытых временах — вышел на хорошей, еще дореволюционной, бумаге, с иллюстрациями. А главное — литературный уровень альманаха был высочайший: проза А. Ремизова, Е. Замятина и М. Кузмина, статьи К. Чуковского («Ахматова и Маяковский»), Замятина (легендарная «Я боюсь»), речь Блока к актерам БДТ о «Короле Лире», стихи Ахматовой, Гумилева (лучшее у него — «Заблудившийся трамвай»), Мандельштама, Ходасевича, Кузмина. Обложку выполнил М. Добужинский; наряду с его работами были напечатаны виньетки Митрохина и Верейского, репродукции картин и рисунков Добужинского, Серебряковой, Чехонина, Кустодиева (выставку его полотен провели в Доме Искусств) и др. Мирискуснический стиль оформления альманаха, акмеистический тон поэзии — все это говорило читателям, что дореволюционная культура жива вопреки всему, что происходит в городе и стране.

Альманах этот, понятно, создавался не для молодых авторов, хотя в нем можно обнаружить статью М. Слонимского, и публикацию семинара Лозинского (коллективные переводы из Эредиа), и массу литературной хроники, подготовленной, кажется, Лунцем (напечатана без подписи)…

Спустя восемьдесят лет альманах «Дом Искусств» ни капельки не потускнел.

На одну фразу в информационной заметке о Студии Дома Искусств обратим особое внимание: «Учащиеся Студии устраивают каждую неделю литературные собрания, в которых, кроме студистов, участвуют писатели»[37].

Фактически, это было первое печатное сообщение о Серапионовых Братьях, хотя ко времени написания заметки группа еще не назвала себя; во втором номере альманаха (составлен летом 1921 года) её имя уже будет оглашено и с тех пор станет от группы неотделимым: Серапионовы Братья.

В годы гражданской войны литературно-художественная жизнь в Петербурге не замерла, она была достаточно интенсивной, не умерла, как ни странно, и жизнь издательская. «В смысле административном Петербург стал провинцией, — пишет Владислав Ходасевич. — Торговля в нем прекратилась, как всюду. Заводы и фабрики почти не работали, воздух был ясен, и пахло морем. Чиновный, торговый, фабричный люд отчасти разъехался, отчасти просто стал менее виден, слышен. Зато жизнь научная, литературная, театральная, художественная проступила наружу с небывалой отчетливостью. Большевики уже пытались овладеть ею, но еще не умели этого сделать, и она доживала последние дни свободы в подлинном творческом подъеме»[38]. Центры этой литературно-художественной жизни города упоминаются в заголовках хроники альманаха «Дом Искусств» (1921, № 1): «Дом искусств», «Литературная Студия Дома Искусств», «Дом Литераторов» (при нем также работала литературная студия), «Союз писателей», «Союз поэтов», «Издательства». Добавим еще и «Дом Ученых», который поддерживал пайками некоторых писателей. Организации эти наполнялись оставшимися в Петербурге поэтами, прозаиками, критиками, литературоведами, искусствоведами, филологами, музыковедами и музыкантами, журналистами. Сверх того, оказалось немало рвущейся в литературу молодежи и литературные студии обоих Домов не испытывали недостатка в молодых студистах. Конечно, было холодно, голодно и по вечерам темно, но люди с культурными запросами тянулись друг к другу, как прежде.

Поскольку молодым авторам издаваться было практически негде, Союз поэтов в 1920 году ввел практику приема новых членов по представленным рукописям. Отбор был жестким, благо желающих вступить в Союз хватало. Для молодых прозаиков Дом Литераторов осенью 1920 года объявил конкурс рассказа. Набралось сто два участника[39]; среди них и почти все будущие Серапионы. Рассказы представлялись под девизами; итоги конкурса подвели не скоро — в июле 1921 года; так что некоторые представленные на конкурс рассказы стали известны литературной публике еще до подведения итогов…

Виктор Шкловский в статье «Серапионовы братья» (1921) писал: «Так невозможность печататься собрала воедино Серапионовых братьев. Но, конечно, не одна невозможность, но и другое — культура письма»[40]. Эту статью Елизавета Полонская назвала «чем-то вроде нашего (т. е. Серапионов — Б.Ф.) метрического свидетельства»[41].

Никаких протоколов у Серапионов не велось (за исключением нескольких шуточных и пока неразысканных) — организационно-бюрократический элемент начисто отсутствовал (о будущих историках, увы, не заботились) и теперь установить, кто, когда и в каком качестве посещал собрания, нет никакой возможности. Особенно это касается начала 1921 года, когда состав ордена Серапионов еще не был фиксирован и будущие члены его смешивались с гостями. Возможно, первоначальные собрания были не регулярны; со временем, когда у группы появилось название, сюжет гофмановской книги стал нормообразующим началом — тогда появились «действительные члены» Братства, их прозвища, и выделились «гости» (т. е. именитые писатели и художники), а также «гостишки» (преимущественно серапионовские барышни; их обозначение — «гостишки» — прижилось).

Дата и место первого собрания известны из серапионовского мифа точно — 1 февраля 1921 года, комната Михаила Слонимского в Доме Искусств.

Дальше — только вопросы: собирались ли молодые авторы раньше? где? — в «аудитории» или у Слонимского? Был ли именно переход в «апартамент» Слонимского объявлен днем рождения группы? Возникло ли её название 1 февраля, до или после?

Твердо можно утверждать, что нерегулярные собрания были еще до того, как родилось название «Серапионовы Братья».

Поздних мемуаров о возникновении Серапионов существует немало, писались они людьми почтенного возраста — многие события и тем более даты в памяти стерлись; выявлять противоречия мемуаристов — так же нетрудно, как и непродуктивно. Некоторые почти бесспорные факты установить, тем не менее, можно.

Кому первому пришла идея организоваться? 12 ноября 1921 года юный Владимир Познер, находясь за границей, писал об истории Серапионов в Берлин не юному А. М. Ремизову: «Первые основатели — Лева Лунц, Коля Никитин, Миша Слонимский и я. Первое заседание состоялось 1 февраля, а потом каждую субботу»[42]. В письме Слонимского Горькому 2 мая 1921 года сообщается: «В эту среду в 8 час. будет у меня следующее серапионовское собрание»[43], так что суббота вряд ли была единственным днем собраний. Те из Братьев, кто читал книгу Гофмана «Серапионовы братья», знали, как осмеивали её герои самую попытку как-либо регламентировать встречи, и применяли этот подход к встречам своим.

Все присутствовавшие на собраниях Серапионов литераторы и художники поначалу молодежью воспринимались как члены Братства (состав ордена еще не был очерчен), а гостями считались те, кто, интересуясь литературой, сам не пишет. Именно этим объясняется список ордена, посланный Познером Ремизову в уже цитированном письме: «Братья: Груздев — брат настоятель, Никитин — брат канонарх, Лунц — брат скоморох, Шкловский — брат скандалист, я — молодой брат. Без прозвища — Вы, Ахматова, Анненков, Замятин, Зощенко, Одоевцева, Коля Чуковский. Остальные — гостишки». Ремизов воспринимал собрания у Серапионов как игру, некий вариант его Обезьяньей Великой Вольной Палаты, поэтому в своих заметках о Серапионах не придавал значения точным фактам, а то и попросту фантазировал — такова уж была его натура.

Описывая в 1960-е годы собрание 1 февраля 1921-го, присутствовавший на нем Н. Чуковский называет лишь впоследствии признанных членами Братства[44]. А в черновике автобиографии М. Слонимского (1924) написано так: «Вместе с Лунцем, Зощенко, Никитиным, Груздевым, Полонской, Вл. Познером организовал общество „Серапионовы братья“. Собирались у меня»[45]. Но и тут уже вкралась неточность: Зощенко у Серапионов появился не 1 февраля, а попозже[46]. По совокупности документов разного достоинства можно установить динамику «комплектования» группы «Серапионовы Братья».

Вот как она выглядит.

Инициаторы: Слонимский, Лунц, Никитин, Познер.

К первому собранию (не позже 1 февраля 1921 года) добавились Груздев, Полонская, Н. Чуковский.

Затем появился Зощенко (м. б. его пригласила Полонская, занимавшаяся с ним вместе в Студии).

Следом появился Федин (его привел либо Замятин, либо Слонимский — он вспоминает, что познакомился с Фединым у Горького[47]).

Потом Шкловский привел Вениамина Зильбера (только в 1922 году он выбрал себе псевдоним Каверин[48], а на вечерах 1921 года в Доме Искусств выступал под своей собственной фамилией); Каверин отчетливо помнит, что в тот первый его приход к Серапионам Федин среди них уже был[49].

Федин и Каверин — единственные Серапионы, никак не связанные со Студией, поэтому приведем здесь подробности конкурса рассказа в Доме Литераторов — именно благодаря этому конкурсу они стали Братьями.

С образованием Дома Искусств установилась скрытая вражда между ним и Домом Литераторов, где окопалась преимущественно почтенная по возрасту журналистская публика. Это были журналисты, оставшиеся без работы с тех пор, как вскоре после октябрьского переворота закрыли все издания, выходившие при Временном правительстве (а с лета 1918 года закрыли и эсеровские издания, остались только большевистские). «В Доме искусств презирали Дом литераторов, — вспоминал Н. Чуковский. — Презирали дружно, но по разным причинам. Сторонники Горького и Блока презирали их по мотивам политическим, как пособников саботажа и союзников эмигрантов. Сторонники „Цеха поэтов“, бывшие сотрудники „Аполлона“, презирали их, как всегда все эстеты презирают газетчиков. Студисты унаследовали это презрение от старших. Даже внешне Дом искусства был несравненно привлекательнее Дома литераторов… Но, несмотря на презрение, это не были два совершенно разобщенных коллектива. Связь между ними постоянно поддерживалась. Многие мероприятия Дома литераторов посещались членами Дома искусств, и наоборот. Для членов Дома литераторов нелегко было стать членами Дома искусств. Но многие члены Дома искусств охотно становились членами Дома литераторов. Несомненно, известную роль играли в этом пайки…»[50]. Поэтому в конкурсе на лучший рассказ, объявленный осенью 1920 года Домом Литераторов, участвовали и студисты Дома Искусств, а в жюри входили и писатели из Дома Искусств. Итоги конкурса жюри (Е. И. Замятин, Б. М. Эйхенбаум и А. М. Редько), объявило 7 июля 1921 года. Премии получили 6 рассказов: пять из них принадлежали Серапионам (первая премия — «Сад» Федина, вторая — «Подвал» Никитина, третья — «Врата райские» Лунца, четвертая — «Одиннадцатая аксиома» Зильбера, пятая — «Степь» не Серапиона Б. К. Терлецкого и шестая — «Сила» будущего Серапиона Тихонова[51]). Еще до объявления итогов конкурса рассказы эти были уже известны Серапионам, а Федин и затем Каверин стали «Братьями» без выборов (возможно, тогда у группы еще не было названия, не было и выборов).

3 июня 1921 года (датирую по дневнику К. И. Чуковского[52]) на собрании Серапионов у Горького присутствовал Вс. Иванов (он появился у Серапионов в мае; возможно, это случилось на первой встрече с Горьким — она была раньше 3 июня).

Последним Серапионом стал Николай Тихонов — скорей всего, в начале 1922 года[53]. Тогда основной состав группы уже сложился, и особого желания принимать новых членов у Серапионов не было. Однако заявления поступали и утвердилась процедура «выборов». Заимствована она была явно из книги Гофмана «Серапионовы Братья». Там первоначально клуб Братьев образуют четыре молодых писателя: Теодор, Отамар, Лотар и Киприан (кстати, существует несколько вариантов прототипов «Серапионовых братьев», согласно одному из них: Теодор — это сам Гофман, Киприан — Шамиссо и т. д.)[54]. Затем высказал желание войти в Братство Леандр, но во время пылкого обсуждения (Отамар был резко против, а Теодор — безусловно за) его кандидатуру отвели. Потом в Братство кооптировали Сильвестра и следом Винцента, и решили, что 6 участников — число окончательное.

Случай последнего приема, когда претендовали два поэта из группы «Островитяне»: Николай Тихонов и Сергей Колбасьев, описан Чуковским-младшим: «Происходило это почему-то не в комнатенке Миши Слонимского, а в одной из парадных комнат Дома искусств. Всех не членов братства попросили выйти. Мы вышли в соседнюю комнату[55]: я, Тихонов и Колбасьев. Ждали минут двадцать. Несомненно за дверью проходили споры, но о них я не знаю ничего. Потом вышел Каверин и объявил, что Тихонов принят, а Колбасьев — нет». Помимо этого Н. Чуковский упоминает еще один случай «отказа»: не был принят в Серапионы прозаик, участник семинара Замятина Николай Катков[56] — тогдашний товарищ Лунца, Зощенко, Груздева и Никитина.

Питерский сюжет очень похож на гофмановский, только Братьев — 10.

Происхождение название питерского сообщества все мемуаристы, естественно, связывают с одноименной книгой Гофмана, а вот о том, кто именно предложил группе так назваться, высказано несколько версий. Слонимский в поздних воспоминаниях рассказывает о своем разговоре с Горьким (еще до знаменитой встречи Серапионов с классиком на Кронверкском 3 июня 1921 года): «Надо бы придумать вам марку, — сказал затем Алексей Максимович, усмехаясь. — Назваться надо как-нибудь…» и продолжает так: «В сущности совершенно случайно назвались мы „Серапионовыми братьями“ — просто книга Гофмана[57] лежала на столе во время одного из собраний, и вот название её приклеилось к нам»[58]. Тут надо помнить, что это пишет человек, запуганный названием «Серапионовы братья», на которое в 1946 году властью было поставлено клеймо идеологически враждебной «группировки», поэтому так подчеркивается случайность, непроизвольность выбора названия, так педалируется горьковское одобрение его, при этом авторство идеи не приписывается никому. В последней своей версии этой истории М. Слонимский излагал ход событий так: «Никак не могу сообразить, кто первый предложил назваться „Серапионовыми братьями“. Логически рассуждая, должен был бы сделать это романо-германист Лунц. Но решительно не помню, так это было или не так. Помню только, что на столе у меня лежала кем-то принесенная книга в рваной светло-зеленой бумажной обложке — „Серапионовы братья“ Гофмана в дореволюционном издании „Вестника иностранной литературы“. Кто-то (совершенно забыл кто) взял эту книгу в руки и воскликнул: „Да вот же! Серапионовы братья! Они же собирались и читали друг другу рассказы!“»[59].

Другие мемуаристы утверждают, что название предложил Каверин (внутренняя мотивация ясная: он был самым горячим поклонником Гофмана и его ранняя проза гофмановской близка). Шкловский пишет об этом предположительно, перечисляя всех Серапионов: «Был Вениамин Каверин — романтик, он, вероятно, и нашел слово „серапионы“. Тогда писал он условные, очень изобретательные рассказы»[60]. Н. Чуковский говорит об этом совершенно определенно: «Название „Серапионовы братья“ предложил Каверин. Он в то время был пламенным поклонником Гофмана. Его поддержали Лунц и Груздев. Остальные относились к этому названию холодно. Многие, в том числе и я, даже не знали Гофмановой книги, носящей такое название»[61]. Полонская придерживается версии, что автор названия — Лунц: «Когда Лева Лунц предложил назвать наше объединение „Серапионовским братством“, мы все ухватились за слово братство и даже не подумали о пустыннике Серапионе»[62] (Полонская исходит, скорей всего, из того, что Лунц был автором самой знаменитой статьи о Серапионах; в её словах тоже слышится оправдание перед заклеймившим название т. Ждановым).

Между тем, еще в 1924 году, когда название никого не пугало и, конечно, все помнили, кто его предложил, так что врать было бесполезно, Слонимский написал в предназначенной для публикации автобиографии: «Название „Серапионовы братья“ предложено мной, но Гофман — отнюдь не любимый мой писатель»[63]. Не верить этому признанию нет никаких оснований; оно и объясняет столь тщательное старание позднего Слонимского «отвести от себя удар».

То, что Лунц воспринял название группы нешуточно, как и программу гофмановских рассказчиков, перенося её в жизнь питерского сообщества — несомненно, и это видно из текста его знаменитой статьи «Почему мы Серапионовы Братья» (см. приложение I). То, что Каверин долго и столь же последовательно, как Лунц, отстаивал лозунги гофмановских «братьев» — тоже несомненно. Если для части Серапионов совпадение идеи их собраний (читать и обсуждать вновь написанное сообща) с внешним сюжетом книги Гофмана (шесть рассказчиков еженедельно собираются, читая новый рассказ и обсуждая его) было достаточно, чтобы согласиться принять название «Серапионовы Братья», то для Лунца, Каверина и, возможно, поначалу Слонимского в провозглашенных гофмановскими «братьями» лозунгах скрывалась программа, которой они хотели бы следовать.

Конечно, был для молодых Серапионов в гофмановском названии и элемент игры, но собираясь и читая друг другу новые рассказы, они не «играли» в гофмановских «братьев» — литература была для них главным делом жизни, делом всерьез.

Теперь о прозвищах Братьев. Использовались они в обиходе недолгое время, не у всех были и не все запомнились. Возникли они, возможно, по некоей аналогии с именами гофмановских рассказчиков, воспринимавшимися литературно. Именно в прозвищах в наибольшей степени проявился элемент первоначальной игры — не без участия А. М. Ремизова, который давал некоторым Братьям и свои собственные клички. Прозвища Братьев, разумеется, не случайны, обоснованны, как правило, поведенчески и довольно естественны.

Вот они:

Лунц — Брат-Скоморох,

Груздев — Брат-Настоятель,

Слонимский — Брат-Виночерпий,

Зощенко — Брат-Мечник (все считали Зощенко Братом без прозвища, но Ремизов приводит такое[64]),

Никитин — Брат-Ритор (видимо, в начале звался Брат-Канонарх[65], а затем активно проявленная страсть выступать привела к замене прозвища; Каверин в речи 1929 года называет его также: Брат-Летописец[66] — возможно, это раннее прозвище, основанное на распределении обязанностей Братьев),

Шкловский — Брат-Скандалист (Ремизов приводит также прозвище Брат-Броневик, поясняя: «прущий напролом и напоперек»[67]),

Иванов — Брат-Алеут,

Познер — Младший Брат,

Каверин — Брат-Алхимик,

Федин — Брат-Привратник (и еще Брат-Ключарь — оба только в заметке Ремизова[68]),

Тихонов — Брат-Половчанин (только у Ремизова[69]).

Собрания Серапионов, включая празднования их годовщин, были открытыми (кроме редких моментов выбора новых Братьев, тогда несерапионы удалялись) — гости и «гостишки» приходили на них постоянно и запросто.

Гостями были: Е. Замятин, Б. Эйхенбаум, К. Чуковский, В. Ходасевич, О. Форш, М. Шагинян, Е. Шварц, Ю. Тынянов, А. Ремизов (уже в 1921 году уехавший из России), А. Ахматова, О. Мандельштам, Н. Клюев, И. Одоевцева, Д. Выгодский, художники Вал. Ходасевич и Ю. Анненков, библиофил и друг Замятина Я. Гребенщиков (список, наверняка, неполный). Совершенно неожиданного гостя вспоминает Полонская: «Иногда в комнате Слонимского, где происходили собрания, появлялись люди, приехавшие с фронтов гражданской войны, некоторое время ходили (если их привел кто-нибудь из „своих“) и опять исчезали, так же внезапно, уезжая обратно на фронт. Бывал несколько раз Гайдар, который тогда еще носил фамилию Голиков — в то время молодой командир Красной армии»[70].

И, наконец, «гостишки» — так называли в основном «серапионовских девушек», неизменно приходивших на собрания; это были: М. С. Алонкина (ставшая деятельным завхозом Студии; в неё были влюблены многие Серапионы), З. А. Гацкевич (ставшая женой Н. Никитина), И. И. Каплан (ставшая женой М. Слонимского; её все звали Дуся, потому один поздний автор написал: Евдокия Каплан!), Л. П. Сазонова (дочь завхоза Дома Искусств), Л. Б. Харитон (дочь Б. И. Харитона, редактора «Летописи Дома литераторов», а потом журнала «Литературные записки» — она сохраняла дружбу с Серапионами до конца жизни). Список тоже, наверняка, неполный…

Владислав Ходасевич вспоминал обстановку комнаты Слонимского, когда там собирались Серапионы: «Коридор упирался в дверь, за которой была комната Михаила Слонимского — единственного молодого обитателя этой части „Диска“… Тут была колыбель „Серапионовых братьев“, только еще мечтающих выпустить первый свой альманах. Тут происходили порою зарытые чтения, на которые в крошечную комнату набивалось человек по двадцать народу: сидели на стульях, на маленьком диване, человек шесть — на кровати хозяина, прочие на полу. От курева нельзя было продохнуть…»[71].

О характере обсуждений на Серапионовских сборищах рассказывал Вс. Иванов: «Мы собирались один раз в неделю. В отличие от гофманских „Серапионов“, которые были снисходительны к рассказам своих приятелей, мы были безжалостны. Несешь рассказ, думаешь получить одобрение, порадоваться, а приходилось порой испытывать ужас и презрение к самому себе… Не замечая ни испуга на лице автора, ни сострадания на лицах других „серапионов“, очередной оратор — особенно хорош был в этой роли Н. Никитин, „Брат-ритор“, — обстоятельнейше разбирал, хвалил или дробил прочитанное. Слышался баритон Федина, неокрепший тенор Льва Лунца, и умоляюще сопел В. Шкловский — он хотя и не принадлежал к „серапионам“, но был их самым близким ходатаем и защитником… Мы были разные: то шумные, то тихие, то строптивые, и литературу мы понимали по-разному, но мы были полны страстного желания показать с самых лучших сторон то прекрасное, что мы видели и видим (это суждение, понятно, скорректировано сталинской эпохой — Б.Ф.). Во имя этого мы были безжалостны к нашим слабостям и приходили в кипящую радость при наших успехах»[72]. Приведу еще свидетельство из относительно раннего «мемуара» Слонимского: «Ругали „Серапионы“ друг друга беспощадно и с такой яростью, какой позавидовали бы и некоторые самые темпераментные сотрудники тогдашних библиографических отделов. Эта взаимная брань никак не портила дружеских отношений, а, напротив, помогала росту „Серапионов“»[73].

Летом подготовили и в конце 1921 года отпечатали второй альманах «Дом Искусств» (Горький вышел из его редколлегии, но участие Серапионов в выпуске стало чуть более активным). Напечатанный на неважнецкой бумаге, второй альманах сохранял высоким литературный уровень: открывался последним стихотворением Блока «Пушкинскому Дому», в номере была проза Замятина, Пильняка и рассказ Серапиона Никитина «Мокей» (победивший на конкурсе «Всероссийского союза писателей-коммунистов» в начале 1921 года), стихи — Цеха поэтов: Одоевцевой, Зоргенфрея, Пяста, Г. Иванова, Павлович, Вс. Рождественского, Оцупа, Нельдихена. С Серапионами были связаны еще два материала: рецензия Груздева и следующая информация: «Группа студистов образовала литературное общество под названием „Серапионовы братья“, куда вошло также несколько молодых писателей, не работавших в Студии Дома Искусств. В конце 1921 года выйдет первый альманах общества, куда войдут произведения его членов (Вс. Иванов, В. Зильбер, Мих. Зощенко, Лев Лунц, Ник. Никитин, Мих. Слонимский, К. Федин — рассказы и повести; Л. Лунц — пьеса; В. Шкловский и И. Груздев — статьи, Е. Полонская, Вл. Познер и Н. Радищев — стихи)»[74].

Горький еще летом 1921 года поставил вопрос о подготовке специального альманаха Серапионов «1921» и составил его план[75], но альманах не вышел, а 16 октября 1921 года Горький уехал из России. Проектов общих изданий было еще много, но все они рушились. Только альманах «Серапионовы Братья» вышел в начале 1922 года в петербургском издательстве «Алконост» — малоформатная книжица, где были напечатаны только рассказы: «Виктория Казимировна» Зощенко, «В пустыне» Лунца, «Синий зверюшка» Иванова, «Дикий» Слонимского, «Дэзи» Никитина, «Песьи души» Федина и «Хроника города Лейпцига» Каверина. Вскоре альманах этот в чуть измененном виде выпустили в Берлине. Готовились второй и даже третий его номера, но издание их сорвалось. В целом положение с печатью Серапионов в 1922 году стало легче. Появился журнал «Петербург», который редактировал Шкловский, охотно печатавший Братьев. В Берлине Горький (вместе с Ходасевичем) организовал издание журнала «Беседа» (выходил в 1923 году) — там тоже печатались Серапионы: Лунц и Н. Чуковский; наконец, Никитину, Вс. Иванову, и в меньшей мере Зощенко и Федину был открыт зеленый свет в «Красную Новь» — А. К. Воронский, создатель и редактор журнала, сделал их имена известными Москве и всей стране.

Роль Е. И. Замятина (особенно), В. Б. Шкловского и А. М. Ремизова (отчасти) в литературном становлении Серапионов неоспорима, и Братья (так или иначе) это всегда осознавали. Роль и значение Горького Серапионы (особенно юные) — оценили не сразу, но оценили и помнили всю жизнь. Внимание Алексея Максимовича к начинающей братии было искренним и деятельным. Переписка его с Серапионами опубликована; подтверждений сказанному в ней полно. Вначале Горького особенно привлекали Серапионы-«западники», т. е. Лунц и Каверин (хотя им-то Горький тогда литературно был совсем не близок), а также Зощенко (записавший в дневнике в 1921 году: «М. Слонимский говорит, что Ал. Макс. сказал: два талантливых — Лунц и Зощенко. Третий, Всеволод Иванов, затрет их»[76]). Потом суждения Горького менялись. До конца близкие отношения сохранял он с Зощенко, Фединым и Вс. Ивановым[77] (и, разумеется, с Груздевым, который стал его основным биографом).


Незабываемый 1919-й | Судьбы Серапионов | У каждого свой барабан