home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


V

В 1979 году Леонид Брежнев удостоился очередной награды, самой престижной советской награды в области литературы — Ленинской премии. Никогда еще мир не видел такого сочетания государственного деятеля, военачальника и литератора. Премия была присуждена Брежневу за вышедшую под его именем трилогию воспоминаний, включающую его воспоминания об участии в обороне Малой земли (книга «Малая земля») недалеко от Новороссийска. Роль Брежнева как политического комиссара в обороне Малой земли была незначительной, однако преувеличена в многочисленных рассказах, которые стали частью официальной истории Второй мировой войны. Дети пели песни об этом героическом сражении, экскурсионные группы партийцев лениво слонялись по новому мемориальному комплексу «Малая земля».

Разумеется, люди отреагировали на культ Малой земли обычной иронией и новым жанром анекдотов. Но этот культ многое прояснил в сущности позднего советского правления. Для партийной культуры брежневской эпохи была характерна одержимость наградами, кроме того, впервые война стала центральным источником идей пропаганды режима. В стране возводили множество мемориалов, среди них огромная скульптура «Родина-мать» в Киеве. Военные мемориалы появились во всех странах советского блока, многие из них сохранились до сих пор, несмотря на попытки националистов-русофобов избавиться от них.

Сам Брежнев восхищался Сталиным как военачальником. Он не реабилитировал Сталина, но жесткая критика вождя была приостановлена. О Великом терроре просто не упоминалось. Тем не менее Брежнев перенял некоторые черты сталинского стиля. Он присвоил сталинский титул «генерального секретаря» партии, а к концу 1970-х о нем говорили как о Вожде. Его претензии на великие литературные достижения созвучны с претензиями Сталина на роль ведущего марксистского философа, лингвиста-теоретика и «корифея науки».

Брежнев, возможно, ближе всего подошел к позднему Сталину в привязанности к иерархии. После хаотических попыток Хрущева «выровнять» общество Брежнев стремился восстановить линии партийного командования. Была воссоздана сталинская этническая иерархия. Как во время и после Второй мировой войны, партия вела к замене марксизма-ленинизма одной из форм русского национализма. К русской националистической интеллигенции стали относиться снисходительно, в практику на официальном уровне вошел антисемитизм, в Центральном комитете КПСС стало больше русских.

Наибольшую выгоду из брежневской системы извлекли так называемые кадры, аристократия на службе социализма. В 1965 году Янош Кадар сказал Брежневу о том, что неприемлемо действовать согласно старому советскому принципу «сегодня — герой, завтра — никто», но, похоже, он ломился в открытую дверь{1005}. Сам Брежнев провозгласил принцип «стабильности кадров», защищая их от демократических[729] кампаний, угрожавших бюрократам при Хрущеве, а в ГДР технократический вызов бюрократам был снят. В результате лидирующие позиции вновь заняла стареющая политическая элита: средний возраст членов Политбюро СССР вырос с 58 лет (1966) до 70 (1981).

В отличие от политики начала 1950-х годов, укрепление политической иерархии теперь сочеталось с экономическим равноправием и готовностью идти рабочим на уступки, не свойственной сталинским чиновникам[730]. На смену эпохе строгого отца народов пришло время отеческого государства, заботившегося о материальном благополучии своих граждан. Зарплаты рабочих выросли во всех странах советского блока, разница в доходах «белых» и «синих воротничков» сократилась. По крайней мере, в СССР разница коэффициентов оплаты труда инженера и рабочего уменьшилась с 2,5 (1940) до 1,11 (1984). В 1970 году протесты польских рабочих против повышения цен на продовольствие, которые привели к отставке Гомулки и формированию правительства под руководством Эдварда Терека, заставили о многом задуматься всех лидеров коммунистического блока. В ГДР субсидии на основные товары, например продовольствие и детскую одежду, поднялись с 8 миллиардов марок (1970) до невероятной суммы 56 миллиардов в 1988 году{1006}. В 1970-х годах уровень жизни вырос в большинстве стран блока, что объясняет ностальгические настроения по тому периоду, сохранившиеся до сих пор. Откуда же брались финансовые средства на улучшение уровня жизни при общем спаде производительности? Ответ на этот вопрос можно было найти в двух местах: под землей и в банках Нью-Йорка и Лондона. Повышение цен на нефть в 1973 году принесло СССР, главному поставщику нефти, непредвиденный доход. Естественно, Советский Союз мог позволить себе и повышение уровня жизни, и более амбициозную внешнюю политику, хотя, по некоторым оценкам, во второй половине 1970-х годов экономический рост составлял лишь 1%.[731] Для импортера нефти — Восточной Европы — повышение цен на нефть, наоборот, было настоящей катастрофой. СССР обнаружил, что теряет в доходах, экспортируя дешевое сырье (особенно нефть) в Восточную Европу. По некоторым подсчетам, в 1980 году по условиям торговли с СЭВ государства Восточной Европы получили от СССР субсидий на 42,8 миллиарда долларов (по ценам 2007 года){1007}. Несмотря на это, нефть также принесла спасение: мир наводнили арабские нефтедоллары, проходившие через коммерческие банки Запада. Именно благодаря нефтедолларам выросли свободные мировые финансовые рынки, до сих пор господствующие в мире экономики. Постепенно система финансового регулирования 1930-х годов[732] разрушалась.

Хайек и его последователи утверждали, что частные банкиры, не подчинявшиеся государственному контролю, идеально подходили на роль распределителей капиталовложений и, разумеется, действовали эффективнее и профессиональнее партийных бюрократов. С целью получить более высокий доход банкиры будут вкладывать деньги в наиболее перспективные проекты по всему миру, поощряя инновационное производство и тяжелый труд и обходя стороной глупых и ленивых. Однако первые шаги новых управляющих мировым капиталом должны были восприниматься как предупреждение о том, что банкиры Уолл-стрит могли действовать так же легкомысленно, как разработчики Госплана: банкиры стремились разбогатеть в предельно короткие сроки, поэтому, не прельщая себя длительной перспективой успеха, они вкладывали деньги в разваливающуюся, испорченную планом экономику просоветской Восточной Европы.

Правительства западных государств стимулировали развитие банковской системы. Они хотели, чтобы их собственные отрасли, переживающие производственный спад, экспортировали товары в Восточную Европу. В свою очередь, коммунистические лидеры поступились идеологическими принципами и с удовольствием принимали наличные. Это давало им возможность направлять финансовые средства на повышение уровня жизни недовольного режимом населения и удовлетворять дикий аппетит государств, стремившихся выгодно вложить капитал. Внутренние ресурсы истощились, теперь источники капитала требовалось искать в других странах. Одним из самых ненасытных государств была Польша. На кредиты Герек строил сталелитейные и автомобильные заводы, выпускавшие машины под западными марками (например, польский «Фиат»), которые Герек надеялся продавать в страны советского блока. К 1975 году инвестиции в ГДР составляли 29%, во многом из-за неспособности партии контролировать потребности промышленности в иностранном капитале{1008}. Чаушеску также планировал грандиозные проекты, разработанные прихлебателями-экономистами и его собственными детьми. Он брал в долг в надежде создать современную (хотя все еще плановую) экономику и поставлять нефтепродукты на западные рынки. Как заметил один эксперт, цели Адама Смита достигались средствами Иосифа Сталина. Как и югославы, румыны при всей недееспособности экономической системы стремились конкурировать с другими странами на мировом рынке. К концу десятилетия почти весь коммунистический мир (Восточная Германия, Северная Корея, Куба и коммунистическая Африка) стал должником западных банков, как и большая часть некоммунистических развивающихся стран. Долги Восточной Европы были особенно велики. В период с 1974 по 1979 год польский долг вырос в три раза, венгерский — в два. В 1980-х годах эти долги стали причиной серьезного кризиса, а до этого времени были направлены на поддержание патерналистского социализма зрелых коммунистических режимов.

К концу 1960-х годов стало ясно, что коммунизм больше не служил радикальной преобразовательной силой, по крайней мере в Европе. Ряд коммунистов и обычных граждан многих государств все еще сохраняли уверенность в том, что их система лучше капитализма, но они больше не ждали от нее выстраивания равноправных общественных отношений или создания новой динамичной экономики, способной конкурировать с капитализмом. Как достижение равенства радикальными методами, так и переход к динамичной экономике было очень трудно согласовать с партийными принципами диктата и командной экономикой. Следовательно, ставились более реальные цели: коммунизм должен был сохранить стабильность, экономическое благополучие и социальную справедливость. Подобные тенденции можно проследить на примере Китая. Хотя Китай оставался более эгалитарной системой, чем весь советский блок, до смерти Мао в 1976 году, уже в 1968 году Мао начал понимать, что радикализм Культурной революции нерационален. Когда руководство отказалось от прежнего радикализма, Китай начал двигаться к собственной форме социалистического патернализма. Во многих уголках коммунистического мира система обрела относительное равновесие. Это произошло там, где руководство коммунистических режимов научилось жить в мире и согласии с большинством населения.


* * * | Красный флаг: история коммунизма | cледующая глава