home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 14.

ПРЕЗИДЕНТ ВОЕННОЙ КОЛЛЕГИИ

В мае 1774 г. Потемкин получил чин генерал-аншефа и был назначен вице-президентом Военной коллегии, командующим всей легкой конницей и всеми иррегулярными войсками, а затем в 1784 г. — президентом этой коллегии. Пройдя в период первой Русско-турецкой войны блестящую школу выдающегося российского полководца П.А. Румянцева, Потемкин в полной мере использовал полученный опыт для укрепления русской армии, повышения ее боевой мощи, обеспечения военными средствами безопасности южных границ России. Все стороны армейской жизни были подвергнуты главой военного ведомства России значительному усовершенствованию, начиная от организации войск и заканчивая обмундированием. При этом Потемкин следовал тому же принципу, что и при организации гражданского устройства в подчиненных ему губерниях — лично рассматривать все проблемы и вопросы, разрабатывать проекты реформ.

Осенью 1774 г., исполняя поручение Екатерины II, он провел инспекторскую проверку войск, расположенных в столице и окрестностях, осмотрев полки: Казанский кирасирский, Вологодский и Кексгольмский пехотные. Результатом этой проверки стал рапорт Потемкина, в котором он сделал несколько довольно критических замечаний. Так, например, говоря о Казанском кирасирском полку, Потемкин одобрительно отзывается о состоянии людей, лошадей и амуниции. «Но что принадлежит до тех военных обращений, — продолжает он, — коими оной полк на смотру действовал, то оные от прямого кавалерийского совершенства так удалились, что стремительность и не разлучная нигде с оною стройность, как единственная тяжелой кавалерии сила, без которой ни в малейших пред неприятелем оборотах действовать она не может, в упоминаемом полку вовсе не находится, а тем самым таковой полк ни же с равным числом иррегулярного войска сражаться не может». Здесь Потемкин не просто характеризует состояние полков, но и высказывает программные положения об изменениях в войсках, помня, что против легкой турецкой конницы тяжелая кавалерия уступает. Свои взгляды вице-президент реализовал позднее, когда по его настоянию было увеличено число иррегулярных войск. В этом рапорте Потемкин высказывает и свое отношение к солдатскому быту, его он будет стараться изменить на протяжении всей жизни. Получив одобрительную резолюцию на свой доклад, Потемкин направил 27 октября 1774 г. приказ в Казанский кирасирский полк об исправлении положения: «…А как описываемая мною кавалерийская стремительность приобретается нечувствительным образом посредством прилежания в частых обучениях, то и отношу я оное к господам полковым и эскадронным командирам, дабы они обучали всему выше писанному, избегая сколько можно бесчеловечных и в обычай приведенных к сему побои, творящих службу отвратительную; но ласковым и терпеливым всего истолкованием, узнав твердость, чему они подчиненных обучать обязаны, избегнут случая сами делать нечаянные ошибки и тем приобретут полную их доверенность, любовь и почтение, и превратят службу в почтенное и приятное для них упражнение, исполняя сим как прямую пользу службы, так и человеколюбивое Ее императорского величества намерение».

Этим принципам в организации военного обучения и управления армией Потемкин стремился следовать на посту президента Военной коллегии, постоянно заботясь о подчиненных ему тысячах военнослужащих. В январе 1775 г. Потемкин представил Екатерине II доклад, целью которого было очистить полки «от всех неупотребительных излишностей и каждый род войска поставить на такой ноге совершенства, чтобы вся в нем благопристойность была соответственно стремительному его движению». Он предлагал обучать драгун и конному, и пешему строю, чтобы они могли действовать, не нуждаясь в подкреплении ни пехоты, ни тяжелой конницы.

В том же докладе Потемкин указывал на необходимость увеличить число гусарских полков, нужных для разведывательной службы и быстрых передвижений. На основании соображений Потемкина было сформировано пять драгунских полков (из десяти эскадронов каждый) и семь русских гусарских полков (из шести эскадронов каждый); в 1777 г. при всех кирасирских полках были устроены особые конно-егерские батальоны, а в 1785 г. число гренадер было приказано довести до сорока батальонов и сформировать шесть егерских корпусов (по четыре батальона каждый) и мушкетерские четырехбатальонные полки. Егеря представляли собой отборную пехоту, приученную к рассыпному строю, меткой стрельбе и индивидуальному бою. Они не имели аналогов в иностранных армиях, их слабое подобие можно обнаружить лишь в прусских войсках Фридриха II. Егеря в бою строились в каре и прикрывали фланги, а в случае необходимости разворачивались для стрельбы. В результате произведенного Потемкиным перемещения акцента в пользу легкой кавалерии в русской армии осталось всего 5 кирасирских полков, зато число драгунских было доведено до 10, гусарских — до 16.

Желая создать в среде казачества большую группу своих сторонников и учитывая опыт пугачевского восстания, правительство Екатерины пошло на то, что многие ранее выбранные «на круге» «начальные люди» стали получать патенты на офицерские звания. Эта идея принадлежала Потемкину, который очень высоко оценивал боеспособность казачьих войск и даже призывал солдат и офицеров регулярной кавалерии учиться «сидеть в седле с той свободою, какую казаки имеют». Свое удовольствие казачьими войсками Потемкин высказал в ордере полковнику М. Платову. «Сколь мне было приятно видеть скорые плоды сего вновь учрежденного войска, — писал он в 1788 г., — и сие умножилось видом бодрых воинов, какой они имеют… они уже приобрели осанку, приличную рыцарям». Восхищение Потемкина разделял и союзник России во второй Русско-турецкой войне император Священной Римской империи Иосиф II. В мае 1787 г., путешествуя вместе с императрицей по южным областям России, он делился со своим известным полководцем Ласси наблюдениями по поводу донских казаков: «Ловкость этих людей и род строя, который они умеют соблюдать в самом беспорядке, поистине заинтересовали меня… Если запустить такое войско в тыл расстроившейся кавалерии, она пропала бесповоротно».

Важной задачей для Потемкина на посту президента Военной коллегии стало изменение комплектования армии, особенно в условиях усиления внешнеполитической активности России. Российская регулярная армия со времен Петра I строилась на рекрутских наборах податного населения, Потемкин же впервые распространил рекрутские наборы на Украину и Белоруссию и одновременно ввел новые принципы очередной системы и жеребьевки. В указанных областях был установлен 15-летний срок службы, проведение призыва было ограничено 2 месяцами, население распределялось на части и очереди по 500 человек. Каждая часть имела определенную очередь, внутри которой рекруты призывались по жребию без замены наемниками. Предпринял Потемкин попытку распространить эти принципы на Великороссию, но встретил яростное сопротивление помещиков, что помешало ему завершить проведение рекрутской реформы. Указывая на последствия этой незавершенности, Потемкин писал Екатерине II в конце 1788 г.: «Рекруты отдаваемые слабы и с болезнями, многие застарелыми, так что мрут большим числом, не доходя еще до места. Сколько же их пропадает по непривычке к климату и по крутому приобучению к солдатской жизни и службе, сие ужасно… Термин набора в государстве поставлен толь не вовремя, что рекруты никак на будущую кампанию не поспевают быть солдатами…» Уже в ходе второй Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. Потемкин пришел к мнению, что необходимо заменить существовавшую тогда бессрочную службу на срочную. Для прекращения частых побегов солдат в Польшу Потемкин «пехоте и кирасирам порцию отпустить приказал, чем и прекратилось, сказав, что государынина воля сделать после войны срочную службу». Об этом он сообщал в письме к графу А.А. Безбородко и добавлял: «Сие больше всего подействовало. Поляки подманивают. Ей нужно срок положить, хотя б начав с государственных (крестьян. — Н.Б.)». Это прогрессивное для своего времени предложение избавить солдат от изнурительной службы до смерти или инвалидности могло привести не только к пользе частной, но и армия стала бы более молодой и боеспособной. В дальнейшем в России была введена срочная служба.

Необходимость усовершенствований в принципах рекрутского набора признавал и один из ближайших советников Екатерины II А.А. Безбородко, обращаясь к Потемкину: «Весьма желательно было бы, чтоб для пользы государства и вернейшей его обороны план Ваш о службе военной произведен был в действо и чтоб, хотя по окончании войны, сие сделалось». В ходе реформ русской конницы, проведенной Потемкиным в 1783–1786 гг., поселенные полки были преобразованы в полевые, что, несомненно, укрепило вооруженные силы накануне войны.

Составной частью проводимых Потемкиным реформ в армии стало изменение в формах одежды, связанные с улучшением солдатского быта. Недаром солдаты складывали о нем песни, а после его смерти один из них признался генералу Г.Г. Энгельгардту: «Покойный его светлость был нам отец, облегчил нашу службу, довольствуя нас всеми потребностями; словом сказать, мы были избалованные его дети…»

Описывая состояние русской армии в 1764 г., генерал А.И. Хрущов говорил о грубом и жестоком обращении с солдатами, побоях, обременительных способах, используемых в марше, чтобы «не гнуть колена», и многих других недостатках. Первым обратил на это внимание Румянцев. Потемкин, усвоив его взгляды и видевший все тяготы солдатской жизни, сумел провести ряд последовательных реформ.

Опыт войны показал, что от армии надо прежде всего требовать не показной чистоты, а способности быстро передвигаться и менять строевые формы. Еще только в зените фавора, заняв пост вице-президента, Потемкин 16 ноября 1774 г. направил Военной коллегии записку об устном повелении Екатерины, положившем начало изменению обмундирования армии. В ней говорилось: «1-е, что положенные по штату во всей пехоте фламанского полотна штиблеты отныне навсегда уничтожаются… 2-е. Вместо положенных по тем же штатам на каждого человека двух пар башмаков, составляющих равную цену с сапогами, отпускать еще на каждого человека по одной паре сапог. О сем к исполнению сим государственной Военной коллегии объявляю».

В ордере генерал-поручику Текели от 18 июня 1775 г. Потемкин предписал во всех корпусах легких войск в полках гусарских унтер-офицерам и рядовым «отныне волос в букли не завивать и не пудрить, кос обвитыми лентами не иметь… пикинерам остричь волоса в кружок и никаких буколь, кос не носить». В июне 1776 г., даже в самый разгар объяснений Екатерины с Потемкиным, она не позволяла ему уходить в обиды и забывать об обязанностях государственного деятеля, в том числе и по военному ведомству. Получив письмо от великого князя Павла Петровича из Риги о состоянии полков, терпящих там «нужду в обуви и в одежде», императрица приказывает фавориту «наведаться», в чем причина столь бедственного положения солдат, и сделать соответствующие распоряжения.

В программном докладе «Об одежде и вооружении сил» (1783 г.) взгляды Потемкина о реформе обмундирования получили свое полное развитие: «В Россию, когда вводилось регулярство, вошли офицеры иностранные с педантством тогдашнего времени. А наши, не зная прямой цены вещам военного снаряда, почли все священным и как будто таинственным. Им казалось, что регулярство состоит в косах, шляпах, клапанах, обшлагах, ружейных приемах и прочем. Занимая себя таковою дрянью, и до сего еще времени не знают хорошо самых важных вещей, как то: марширования, разных построений и оборотов… Стрелять же почти не умеют… Словом, одежда войск наши и аммуниция таковы, что придумать почти нельзя лучше к угнетению солдата, тем паче, что он, взят будучи из крестьян, в 30 почти лет возраста узнает сапоги, множество подвязок, тесное нижнее платье и пропасть вещей, век сокращающих».

Высказав критические замечания, Потемкин предложил целый план изменения внешнего вида солдата. «Красота одежды военной, — считал он, — состоит в равенстве и в соответствии вещей с их употреблением: платье чтобы было солдату одеждою, а не в тягость. Всякое щегольство должно уничтожить, ибо оно есть плод роскоши…». По каждому предмету обмундирования Потемкин предложил свои изменения, направленные на освобождение солдата от обременительных, с его точки зрения, излишеств в одежде:

Шляпа — убор ненужный, потому что головы не закрывает, а торчащие во все стороны концы треуголки «озабачивают навсегда солдата опасностию», «мешает положить голову… препятствует ей поворачиваться, да и не закрывает также от морозу ушей». Князь считал, что каска гораздо приемлемее, чем шляпа, и «есть наряд военный характеристический».

Кафтан и камзол с рукавами — «покрой кафтана подает много поводу делать его разнообразным, следовательно, уравнения быть не может».

Штаны лосинные в коннице надо заменить на суконные, что приведет к сокращению затрат военнослужащих, которые часто за свой счет докупали суконные. Кроме этого, в осеннюю и дождливую погоду, по мнению Потемкина, лосинные штаны причиняют много неудобств; зимой от них холодно, а летом жарко.

Узкие сапоги надо сменить на просторные, а чулки — на онучи или портянки. Их солдат сможет скинуть в любой момент, вытереть портянкой ноги и обернуть их сухим концом, «в скорости обуться и предохранить тем их от сырости и ознобу».

Лучшим из седел Потемкин считал венгерское, отличавшееся легкостью и удобством как для всадника, так и для лошади. Кроме этого они стоили дешевле старых.

«Уборке волос» светлейший уделил особое внимание. «Завивать, пудриться, плесть косы, солдатское ли это дело? — возмущался князь. — У них камердинеров нет… Всяк должен согласиться, что полезнее голову мыть и чесать, нежели отягощать пудрою, салом, мукою, шпильками, косами. Туалет солдатский должен быть таков, что встал, то готов».

Потемкин ввел в коннице и пехоте простую удобную форму, сохранявшуюся в главных элементах еще долгое время. Косы, букли, пудра, шпильки — «всякое щегольство», отягощавшее солдата, было уничтожено.

Изучив доклад Потемкина «Об одежде и вооружении сил», Екатерина II 4 апреля 1783 г. подписала рескрипт о приведении в действие представлений князя, высоко оценив его предложения. Императрица писала: «Учиненное вами по воле нашей представление о перемене образа одежды и вооружения войск наших мы приемлем тем с большим удовольствием, поколику находим, что сим средством, одолев все до сего бывшие предубеждения, истребляются излишества, кои доныне тяготили воина… вместо же того доставляется ему выгода и облегчение с немалою еще для казны нашей пользою».

Светлейший был противником бесполезной муштры, он доказывал, что солдат надо учить не только парадному строю, но главное — правильно действовать в различных боевых порядках, не только содержать оружие в чистоте, но и уметь стрелять из него. Требуя от строевой службы простоты и свободы действий, Потемкин писал 24 марта 1787 г. князю Долгорукову: «За нужно нахожу изъявить желание мое, чтобы все полки маршировали ровно, непринужденно, но не вяло; чтобы марш не был притворный, а самый натуральный; людей приучать смыкаться и знать деление частями, как взводов, дивизионов и прочего; ряды чтоб были несколько плотнее, заходили с возможною скоростью; ружьем чтоб делали плавно и ровно; стоять под оным бодрее, только не окостеневши, как прежде было в моде».

Даже весьма влиятельные люди, как, например, граф А.А. Безбородко, участвовавший в решении многих политических вопросов наравне с Потемкиным, критически оценивали деятельность князя в военном ведомстве. Возможно, это было связано с их малой осведомленностью в частных распоряжениях светлейшего, а может быть, постоянная конкуренция была причиной. Несомненно, на разных этапах все свое внимание и силы Потемкину приходилось сосредотачивать на решении вполне конкретных, важных для страны задач. Так, накануне решающих событий в присоединении Крыма 15 марта 1784 г. Безбородко писал в Англию Сергею Романовичу Воронцову о князе: «По Военной коллегии не занимается он кроме секретных и самых важных дел, дав скорое течение прочим». Тот же вельможа, месяцем ранее, называл светлейшего своим благодетелем и говорил, что «князь Потемкин поступил со мной отменно похвальным образом».

Взгляды главы Военной коллегии на солдатское обмундирование далеко опережали его время. Столь же революционным было проведенное Потемкиным смягчение наказаний солдат: князь восставал против побоев рекрут и требовал, чтобы ограничивались в крайнем случае «шестью палками». При обучении рекрут Потемкин придерживался метода строгой последовательности, приведения их «нечувствительным образом к первым познаниям звания солдатского». Неоднократно писал Потемкин начальникам частей, приказывая относиться к солдатам человечнее и не превышать известной меры в наказаниях: «Господам офицерам гласно объявите, чтоб с людьми обходились со всевозможною умеренностью, старались бы об их выгодах, в наказаниях не преступали бы положенных, были бы с ними так, как я, ибо я их люблю, как детей».

Под страхом строгого наказания запрещал Потемкин употребление солдат на частные работы командиров. «Я вам даю знать, — писал он генералу Нащокину, — что у генерал-майора Неранчича найдено в обозе 60 гусар, и все, по моему приказу, отобраны. Сие с такою строгостью велено мною взыскивать, что ежели я найду у вас в обозе военных или нестроевых, принадлежащих армии, людей, то за каждого взыщу по десяти рекрут, а может, еще и хуже будет». Для Потемкина было очевидно, что «лутче иметь посредственное число солдат настоящих, нежели великое таких воинов, которым бы по старым примерам исправлять только работы командирские».

Князь лично следил и за правильным и своевременным снабжением солдат пищей и одеждой, требовал соблюдения санитарных правил «Примечания о причинах болезней», опубликованных им и введенных в действие в 1788 г., и вторично после Петра I учредил должности инспекторов в армии. Они должны были контролировать исполнение всех предписаний по кавалерии и пехоте. Вникая во все мелочи солдатского быта, Потемкин занимался устройством лазаретов — при строительстве новых городов обязательным было устройство госпиталей и карантинов, контролируя даже рацион питания раненых. Вопросы функционирования госпиталей постоянно присутствовали в ордерах Потемкина подчиненным. В 1788 г. обеспокоенный Екатеринославский наместник Синельников предлагал изменить маршрут следования рекрут, поскольку прежний был длиннее и обременительнее. Новый путь избавил бы армейское пополнение от жалоб, а если переждать весенние «грязи и полые воды», то это способствовало бы сокращению больных среди рекрут. Тяжелые лихорадки были бичом армии, правительство края освобождало государственные и частные дома, «дворцы» для преобразования их в госпитали и размещения больных, отовсюду собирались лекари и медицинские чины, медикаменты.

К сожалению, состояние медицины в это время еще намного отставало от потребностей армии и гражданского населения, что подталкивало правительство к привлечению значительного числа иностранцев, а также созданию сети специальных учебных заведений. Еще в декабре 1783 г. Медицинская коллегия докладывала императрице Екатерине II о проблемах в медицинском обеспечении армии, малочисленности медико-хирургических школ и необходимости в связи с этим «выписать из чужих земель лекарей и подлекарей». В официальном документе говорилось:

«Как по нынешнему движению армии Вашего императорского величества требовано было в начале нынешнего 1783 года от Военной коллегии весьма много медицинских чинов сверх обыкновенного комплекта, а коллегия в ведомстве своем за не положением по штату не имеет ни одного человека для таких экстраординарных командировок, принужденною нашлась собирать из других мест для надобностей в армии; и, взяв отовсюду, только могла набрать 80 человек докторов, штаб-лекарей, лекарей и подлекарей. Школы ж медико-хирургическия столь малочисленны, что и без экстраординарных нужд никогда Медицинская коллегия не могла укомплектовать армии и флота Вашего императорского величества как лекарями, так и подлекарями, о чем от Медицинской коллегии в 1780 году еще подан Вашему императорскому величеству всеподданнейший доклад, в коем испрашивается о умножении медико-хирургических школ. А как ныне от армии Вашего императорского величества требуется еще весьма много медицинских чинов, то не благоволите ль, Всемилостивейшая государыня! высочайше повелеть для настоящей надобности, для армии Вашего императорского величества, сколько потребно лекарей и подлекарей выписать из чужих краев по примеру прошедшей войны с Оттоманскою Портою. А для всегдашнего укомплектования как армии, так и флота, умножить школы при генеральных гошпиталях прибавкою учащихся по поданному Вашему императорскому величеству в 1780 году докладу и на то определить сумму.

И о сем Вашего императорского величества всеподданнейше Медицинская коллегия просит высочайшего указа».

Венесуэлец Франсиско де Миранда, оказавшись в 1786 г., накануне новой войны с Турцией, в Херсоне, посетил местный госпиталь. По его словам, тот был неплохо спланирован и построен, но из-за ощущаемого повсюду отвратительного запаха воздух показался заезжему гостю зловонным. «Чистотой и порядком, — записал Миранда в дневнике, — госпиталь не отличается. Как мне сообщили, из каждого полка сюда направляют солдат, которым не хватает места в казармах, и на сегодняшний день таких насчитывается, помимо больных, от 300 до 400 человек».

С началом боевых действий на русско-турецком фронте нехватка в медицинском персонале и медикаментах ощущалась все острее и острее. Потемкин постоянно требовал от Медицинской коллегии лекарей для армии, ведущей изнурительные бои в тяжелых климатических условиях. 1 декабря 1788 г. директор Медицинской коллегии тайный советник фон Фитингоф направил императрице Екатерине II доношение о малом количестве «знатного числа лекарей и подлекарей» при армиях и флотах, в котором вполне обоснованно писал: «главнейшим нахожу то, что наипаче при армиях и флотах Вашего императорского величества недостает знатного числа лекарей и подлекарей, как то в прилагаемом при сем списке показано. Посему, для удовлетворения некоторым образом при армиях и флотах теперь настоящей крайней в медицинских чинах надобности, не нахожу я иного средства, как по договорам, не более как на три или четверть года, принять в службу из чужих краев искусных лекарей и подлекарей, при определении же их условиться таким образом, дабы без прекословия следовали во все места, куда только они по рассмотрении коллегиею в них надобности посылаемы быть могут». По докладу Фитингофа в тот же день состоялся соответствующий указ.

Широкий спектр реформ в российской армии, проведенных Потемкиным на посту вице-президента, а затем и президента Военной коллегии, самым непосредственным образом был связан с управлением новыми губерниями. Именно войска выполняли функции охраны границ, разведки, участвовали в хозяйственном освоении земель. При этом довольно трудно согласиться с бытующим мнением о том, что главной целью реформ Потемкина было только завоевание популярности в армии. Суть преобразований более глубока. Несомненно, военная реформа — дело внутреннее, но она самым прямым образом служила и для достижения целей внешней политики.

По-разному оценивали современники деятельность Потемкина на поприще главы военного ведомства. Иностранцев особо интересовало состояние русской армии. Император Иосиф II в письмах к фельдмаршалу Ласси весьма подробно характеризовал вооруженные силы России, и далеко не лучшим образом. Он постоянно повторял, что внешнему блеску армии и флота, успешно продемонстрированному Потемкиным во время поездки Екатерине, не соответствовала внутренняя прочность и сила. Войска были одеты в новые и весьма изящные мундиры, но у конницы, по замечанию Иосифа II, сабли были не годны. Одежду солдат он находил несоответствующей условиям климата, отчего они часто болеют лихорадкой. При страшной дороговизне на юге офицеры нуждались и нередко терпели голод, а солдаты часто ходили без рубах. Комплект полков был неполный, и Иосиф II считал, что из заявленных Потемкиным 100 000 человек, составляющих войска в его наместничествах, на деле есть не более 40 000, из которых многие болели, а другие занимались строительством в новых городах. Критиковал император и состояние оборонительных сооружений в Херсоне, Кинбурне, досталось также Черноморскому флоту и профессиональной подготовке матросов. Скептические замечания Иосифа II во многом, наверное, были связаны с тем, что Австрия вполне обоснованно конкурировала на мировой арене с Российской империей и вела активную внешнюю политику. Это был взгляд пристального соперника.

Чужеземец Франсиско де Миранда, приехавший в Россию издалека и не связанный политическими амбициями, был более объективен в своих оценках. Его очень интересовали количественные и качественные показатели российской армии, он много расспрашивал и беседовал на эти темы и с Потемкиным, и с военными чинами во время своего пребывания в России. Профессиональный военный, наделенный недюжинными способностями, пытливым умом и решительностью, был более справедлив в оценках состояния войск на юге России в преддверии войны. В том, что рано или поздно России не избежать столкновения с Турцией, были уверены почти все политические деятели. В своем дневнике Миранда постоянно возвращается к столь близкой и знакомой ему теме армии. 18 ноября 1786 г. он записал, что один из сотрудников Потемкина, Корсаков, показал ему солдата в артиллерийской форме, которая очень понравилась венесуэльцу: «каска или шапка в греческом стиле, изготовленная из латуни, дабы выдерживать сабельные удары, а также взрыватели на плече. Короткая шпага с широким лезвием и острием, каковые служат солдату для разных целей». И заключение профессионального военного: «В общем эти войска обмундированы с большим вкусом, воинским изяществом и сообразно климату (на английский манер)». После этого Миранда с Корсаковым продолжили разговор, причем чужеземец нашел собеседника прекрасно разбирающимся в военном искусстве. 13 декабря любезный майор Корсаков привел иностранца в «артиллерийский парк», состоящий из 30 пушек. «Опрятность, бравый вид и крепкое сложение здешних солдат, безусловно, привлекают особое внимание, — записал вечером Миранда. — У часовых поверх форменной одежды были надеты обыкновенные тулупы из бараньего меха, суконные накидки, а на руках — перчатки (как принято в этой стране), без чего было бы невозможно вытерпеть стужу». Сумел он получить от российских военных и столь интересующие его данные «о современном состоянии армии», которые тщательно зафиксировал в дневнике:

Количество человек

Кавалерия  - 61819

Пехота, за вычетом гвардейских полков, артиллерии и гарнизонных батальонов - 213 002

Итого - 274 821

Жестким и суровым испытанием для реформированной Г.А. Потемкиным армии стала вторая Русско-турецкая война, начавшаяся в 1787 г. Предвидя значительное увеличение делопроизводства, связанного с ожидаемой войной, Потемкин решил усовершенствовать его систему и лично составил соответствующую инструкцию на имя Василия Попова:

«Как наступает время, в которое умножатся заботы и дела, то для скорейшего течения и немедленных резолюций нужно учредить в канцелярии моей такой порядок, дабы всему непрерывное течение было:

1. Экспедицию комиссариатскую и провиантскую. Кто оными править будет, должен тот иметь всегда готовый ответ дать, когда спрашивать буду.

2. Экспедицию по входящим от командующих частями рапортов о делах обыкновенного течения, на которых ответ не медля сочинять и подносить к моему подписанию.

3. К третьим принадлежать будут все дела по казацким войскам и волонтерным командам.

4. К сей принадлежат дела по губерниям мне вверенным. Все канцелярии находиться имеют в точной Вашей команде,

а экспедиция, секретное казначейство экстраординарных сумм, также и адмиралтейство с флотом в особом и собственном Вашем ведении».

В августе 1787 г. рейс-эфенди вызывал русского посла в Стамбуле Якова Булгакова и в ультимативной форме потребовал выдать бежавшего в Россию молдавского господаря Маврокордато; признать имеретинского царя Ираклия II турецким подданным; отозвать русских консулов из Ясс, Бухареста и Александрии, а турецких допустить во все российские гавани и торговые города в Северном Причерноморье. Российский дипломат, сидевший некогда вместе с Потемкиным на одной скамье в Московском университете и на долгие годы сохранивший с ним приятельские отношения, решительно отверг ультиматум турецкого правительства. 5 августа его арестовали и заключили в знаменитый Семибашенный замок. Опытный Булгаков сообщил в столицу: «Сколь ни скоро меня схватили, успел я скрыть наиважнейшие бумаги, цифры (шифры для кодировки донесений. — Н.Б.), архиву моего времени, дорогие вещи и прочее. Казна также в целости, хотя и не велика». События развивались стремительно. Следуя внушениям английского, прусского и шведского министров, визирь Оттоманской Порты 13 августа 1787 г. объявил войну России. Это случилось спустя всего несколько месяцев после блистательного путешествия Екатерины на территорию некогда принадлежавших Турции земель и рождения мифа о «потемкинских деревнях».

По словам А.А. Безбородко, в чьем ведении находились вопросы внешней политики, Российская империя была готова к ожидаемой схватке: «у нас все готово и готовее, чем в 1768 году». Для России это была седьмая за сто лет война за выход к Черному морю. Григорий Потемкин был назначен командующим Екатеринославской армией, граф П.А. Румянцев-Задунайский — Украинской. Тяжелый груз ответственности за жизни сотен и тысяч людей, территориальную целостность Российской империи, наконец, за престиж страны на мировой арене лег на плечи светлейшего. 21 августа он пишет Екатерине: «Война объявлена… Я в крайности. Полки с квартер подойти скоро не смогут. В Херсоне страшное число больных. В Крыму тоже довольно. Кораблей выведенных — защитить на Лимане трудно. Бог один в силах подать помощь. Транспорты все хлебные станут. Естли бы моя жизнь могла удовлетворить всему, то я бы ее отдал. Прикажите делать большой рекрутский набор и прибавлять двойное число в оставшие полки в России. Трудно нашим держаться, пока какая помощь прибудет». Вдогонку с курьером в столицу летит еще одно письмо о проблемах на юге, в армии; светлейший опять настойчиво говорит о большом рекрутском наборе и жалуется на очень плохое самочувствие. «Я насилу хожу, после болезни слаб еще был, — заканчивает Потемкин послание к Екатерине, — а теперь лихорадка начинает показываться. Матушка, прости, не могу больше писать». Кому было вернее знать, готова ли Россия к ожидаемой войне, сановнику в столице или Потемкину на месте? Может быть, ему не хватало месяца, двух, полгода? А возможно, светлейший — человек сомневающийся, остро ощущающий свою небывалую ответственность, чувствующий упадок сил после болезни и бесконечной, непрерывной работы. Даже великие деятели имеют право на чувства, страхи и переживания. Образ человека складывается из многих фрагментов, он не может и не должен быть только хорошим, не обладающим недостатками, активным и деятельным. Человек прошлого и человек настоящего разный, многогранный, и именно это прекрасно. Долгие годы, оглядываясь в свое прошлое, мы видели образы или гениев, или антигероев. Черное и белое, без полутонов. Теперь мы можем узнать настоящих, не придуманных людей прошедших столетий, которые порой вершили судьбы людей, а порой были игрушкой в чужих руках. Жизнь Потемкина — не фантасмагория. Он действительно любил, страдал, воевал, размышлял, сомневался, проводил веселые вечера за богатым столом и долгие дни в решении насущных проблем. Он жил.

48-летний Потемкин, впервые принявший на себя командование, при всякой неудаче, при каждом неуспехе волновался, нервничал, падал духом, о чем откровенно писал императрице. Екатерина отвечала ему: «Из многих ваших писем мне бы казаться могло, что вы колеблетесь в выполнении вами же начертанного и уже начатого плана в рассуждении турок. Но я сих мыслей себе никак не дозволяю. Нет ни славы, ни чести, ни барыша, предприняв какое дело и горячо оное поведя, потом, недоделав, самовольно исковеркать. Оборону границ вы вели с совершенным успехом; даст Бог здоровье, мой друг, поведешь с успехом и наступательные действия». Потемкин воспрянул духом, почувствовал прилив сил, теперь его главная задача решить вопрос: где противник нанесет основной удар? Наиболее опасное направление на Херсон прикрывала крепость Кинбурн, возведенная на песчаной косе против Очакова. Именно этот боевой участок светлейший поручил Суворову. «Мой друг сердешный, ты своей персоной больше десяти тысяч, — писал ему Потемкин еще накануне объявления войны. — Я так тебя почитаю и, ей-ей, говорю чистосердешно. От злых же Бог избавляет, Он мне был всегда помощник. Надежда моя не ослабевает, но стечение разных хлопот теснит мою душу». Напряжение на этом участке боевых действий нарастало, сюда подтягивались русские войска. Осенью турки подвергли Кинбурн жестокой бомбардировке, в результате ответной стрельбы противнику был нанесен значительный урон. Потемкин доволен действиями Суворова, тот оправдал все его ожидания и показал себя прекрасным полководцем. Светлейший с искренним удовольствием сообщает Екатерине: «Над всеми ими в Херсоне и тут Александр Васильевич Суворов. Надлежит сказать правду: вот человек, который служит и потом, и кровью. Я обрадуюсь случаю, где Бог подаст мне его рекомендовать». Ни зависти, ни признаков вражды и непонимания, о которых так много, и с удовольствием писали и современники, и потомки. Потемкин и Суворов, находящийся в его подчинении, по-прежнему боевые товарищи, у них общие цели и одна война.

Осень 1787 г. принесла страшное потрясение для светлейшего: Севастопольский флот разбит бурей. Трагедия надломила воскресший дух Потемкина, подорвала его веру в помощь Бога и свои силы. Он снова пишет «матушке», это письмо приводит Екатерину в ужас. Никогда еще ее милый друг не был столь измучен обстоятельствами и болезнями, никогда не был столь растерян и слаб. «Матушка государыня, я стал несчастлив… Я при моей болезни поражен до крайности, нет ни ума, ни духу. Я просил о поручении начальства другому. Верьте, что я себя чувствую; не дайте чрез сие терпеть делам. Ей, я почти мертв; я все милости и имение, которое получил от щедрот Ваших, повергаю стопам Вашим и хочу в уединении и неизвестности кончить жизнь, которая, думаю, и не продлиться… Я все с себя слагаю и остаюсь простым человеком. Но что я был Вам предан, тому свидетель Бог». Но Екатерина и бывший некогда командиром Потемкина П.А. Румянцев письмами поддерживают пошатнувшегося колосса, светлейший приходит в себя. Командирам частей следуют приказы, разогнанный бурей флот собирается в Севастополе. И, о чудо! Флот цел, пострадал значительно, однако существует и боеспособен.

В январе 1788 г. в действующую армию прибыл офицер французской королевской гвардии, представитель старинной аристократической фамилии граф Роже де Дама. Сделав для него исключение, императрица позволила иностранцу вступить волонтером в русскую армию. В армии, а особенно во флотилии, в эту войну было много иностранных волонтеров, они стали свидетелями всех важнейших сражений, а также роскошной жизни Потемкина в ставке. С азартом окунулся Роже де Дама в родную стихию — войну. Он явно симпатизировал светлейшему и, как непредвзятый очевидец, с восторгом описал его образ на исходе жизни. Почти ежедневно француз в числе пяти или шести лиц обедал за столом князя, накрывавшимся независимо от большого стола. Вечера ближайшее окружение князя (в него с легкостью вошел французский гвардеец) проводило непременно у Потемкина, и все забывали, что находятся в Татарии, благодаря различным удовольствиям и тамошнему обществу.

Потемкин, по воспоминаниям мемуариста, обладал широкой натурой, сочетавшей в себе самые разнообразные оттенки проявлений человеческого характера, начиная от нежности, любезности, обязательности человек? высшего общества и заканчивая суровостью, высокомерием и жестокостью совершеннейшего деспота. Обладая необыкновенным тактом и давая волю всем движениям своей души, он угнетал тех, кто его оскорбил или не нравился ему, и в то же время льстил и осыпал милостями тех, кого отличал и уважал. Он не затруднялся в средствах развить задуманное, работал с легкостью и был находчив во время развлечений; мог казаться пустым человеком и одновременно быть занятым различными вопросами, отдавая самые разнообразные приказания. Так, он вмещал в своей голове проект разрушения Оттоманской империи рядом с проектом возведения дворца в Петербурге, или проект изменения формы всей армии и приказание приготовить корзину с цветами для своих племянниц. И между тем никогда его мысли не перепутывались, и он не приводил в замешательство тех, кому он их излагал.

Течение его мыслей, казавшееся нелогичным, на самом деле было правильно и строго держалось намеченного пути. Он успел узнать все пути к удовлетворению честолюбия и к удовольствиям; он умел вовремя переступить, подняться, спуститься или уклониться, чтобы достигнуть цели — управлять безраздельно и развлекаться непринужденно. Князь Потемкин, как писал Роже де Дама, подчинял своим личным страстям военное искусство, политику и управление государством. Он ничего не знал в корне, но обладал всесторонними поверхностными знаниями и особым чудесным чутьем. Его воля и ум заметно превосходили его знания, но деятельность и твердость первых обманывали относительно недостатка последних, и он, казалось, властвовал по праву победителя; он презирал своих соотечественников и раздражал их своей надменностью, но любил иностранцев и пленял их ласковостью и самым утонченным вниманием; в конце концов, он подчинил себе все государство, проявляя произвольно европейскую утонченность наряду с азиатской грубостью.

Приветствовавший меры Потемкина по совершенствованию рекрутского набора, Безбородко в личном послании 1788 г. к российскому представителю в Лондоне Сергею Воронцову высказывался более категорично. По его мнению, военная мощь не соответствовала благополучию в финансовом обеспечении военных действий, которого вполне хватало, не прибегая к налогам. «Взяв со ста душ рекрута, — продолжал Безбородко критику военного начальства, — наполнили только армию, а более 30 000 недостает в пограничных одних гарнизонах. Теперь еще готовим порох и снаряды…». Сетовал он и на медлительность Потемкина в доставлении свежих данных из Новороссийской губернии, что задерживало принятие решений. «Время движется к высылке флота, а дело за войсками и генералом» — так описывал ситуацию в столице Безбородко. И лейтмотивом через многие письма и воспоминания этого времени — тема придворных интриг. Граф прямо говорит об этом: «В случае неудач ожидаю наверно, что тут и негодование на нас, а главнейше на меня обратится, при пособии всяких коварных происков, кои опять здесь умножаться стали».

В апреле 1788 г. Потемкин, обеспокоенный усилением интриг, решается покинуть армию и ехать в столицу, но противники его при дворе старались удержать светлейшего в армии. Новую военную кампанию решено было начать осадой Очакова. После долгих, изнурительных и тяжелых морских сражений с турецким флотом в Лимане, около Кинбурна, корабли противника были оттеснены. В июле 1788 г. основные силы русской армии двинулись к Очакову. Казалось, вот она, близкая победа, но турецкая крепость выдержала пятимесячную осаду. Волонтер француз Роже де Дама воспринимал военные действия вокруг Очакова с интересом стороннего наблюдателя. Однажды он с принцем де Линь, также находившимся в лагере Потемкина, решился сделать вылазку по направлению к Очакову и попытать счастья по ту сторону аванпостов. «Смелый и пылкий, каким бывают в 20 лет, — писал о принце и совместном приключении чужестранец, — он с таким же нетерпением желал видеть турок, как и я… Соединив свое милое ребячество с интересом ко мне, он выразил желание, чтобы я увидел неприятеля на суше впервые вместе с ним. Очарованный его предложением, я сажусь на коня, и мы рядом отправляемся…». Искатели приключений в сопровождении только троих людей проехали казачьи аванпосты и уже различали минареты Очакова, сады, окружающие город, всадников, гарцевавших у стен крепости. Увлекшись наблюдениями за турками, Роже де Дама и принц де Линь слишком приблизились, их заметили, и турецкая кавалерия, пришедшая в большее движение, чем плодовые деревья от урагана, бросилась за ними в погоню. Благополучно вернувшись, иностранцы обещали друг другу избегать прогулок к садам Очакова.

Шло время, осада затягивалась, и ропот непонимания звучал не только в столице, но и в окопах. В ноябре 1788 г. граф Браницкий, муж племянницы Потемкина Александры, снабжавший провизией и всем необходимым своего вельможного родственника из собственных имений, покинул армию. В связи с этим светлейшему пришлось ограничить себя в удовольствиях. Иностранцы удивлялись бездействию князя. Они считали, что в Европе генерал-аншеф был бы ответственен за потерянное им время, за бедствия, которые он так бесполезно заставлял претерпевать, за множество людей, погибавших ежедневно от нужды и болезней. «О, неведомая Россия!» — восклицали чужестранцы. Они видели, что «князь Потемкин был неприкосновенен, он олицетворял собой и душу, и совесть, и могущество императрицы и в силу этого не был подчинен никаким правилам долга или справедливости. Никто не осмеливался открыть глаза государыне из страха компрометировать себя. Терпели все, хоть и ропща и проклиная судьбу».

Иностранцы, находившиеся в русском лагере, терялись в догадках о планах светлейшего относительно дальнейших боевых действий. Он был откровенен только в письмах к Екатерине, которой сообщал обо всех действиях вверенных ему команд, маневрах флота, вылазках неприятеля. 17 октября 1788 г. Потемкин писал государыне о провале второго заговора в Очакове в пользу русской армии и казни его участников. Президент Военной коллегии предложил новый план: после сообщения разведки о том, что неприятель не планирует вылазки, он предполагал усилить «канонаду» и форсировать ретраншемент. В этом же письме светлейший благодарил Екатерину за «шубку», присланную, как он писал, «от матернего попечения». Возможно, именно с ней была связана любопытная история, поразившая спустя годы великого Пушкина. Князь Д.Е. Цицианов, служивший в штате Потемкина, рассказал ее своей двоюродной племяннице А.О. Смирновой-Россет: «Я был, — говорит он (Цицианов. — Н.Б.), фаворитом Потемкина. Он мне говорит: “Цицианов, я хочу сделать сюрприз государыне, чтобы она всякое утро пила кофий с калачом, ты один горазд на все руки, поезжай же с горячим калачом”. — “Готов, ваше сиятельство”. Вот я устроил ящик с камфоркой, калач уложил и помчался, шпага только ударяла по столбам все время, трат, тра, тра, и к завтраку представил собственноручно калач. Изволила благодарить и послала Потемкину шубу. Я приехал и говорю: “Ваше сиятельство, государыня в знак благодарности прислала вам соболью шубу, что ни на есть лучшую”. — “Вели же открыть сундук”. — “Не нужно, она у меня за пазухой”. Удивился князь. Шуба полетела, как пух, и поймать ее нельзя было…».

Спустя месяц, 17 ноября, Потемкин пишет Екатерине, что штурму воспрепятствовал сильный снег, но обещает, что через три дня «кончится бреш-батарея и, несмотря на стужу и зиму, начну штурмовать, призвав Бога в помощь». Французский волонтер Роже де Дама вспоминал, что 18 ноября 1788 г. Потемкин устроил поистине театральное зрелище из атаки острова Березани «запорожцами», но это уже были не те вольные жители Запорожской Сечи, а преданные службе императрицы донские казаки.

6 декабря 1788 г. в 4 часа утра русские войска собрались перед фронтом лагеря и приняли благословение священников. Всем солдатам разрешили выйти из строя и приложиться к кресту, при этом каждый опускал на блюдо медную монету и только затем возвращался к своим товарищам. Построившись в колонны, солдаты в полном молчании двинулись от траншей к окопам Очакова. Сигналом к штурму послужили три бомбы, их действие привело в движение всю огромную массу войск. При разрыве первой солдаты должны были сбросить зимнюю одежду: шубы и меховые башмаки. Для перехода через ров каждая колонна получила достаточное количество досок, а пятая (последняя) — лестницы для штурма крепостных стен. Традиционные крики «ура!» предупредили турок о начале атаки. Это очень удивило иностранцев, привыкших наступать в тишине, что значительно способствовало неожиданности момента. Спустя несколько часов крепость, так долго осаждаемая, была взята, сараскира (командующего войсками) захватили в плен. Несколько дней жители Очакова, спасшиеся от резни, переносили погибших на середину Лимана, чтобы с весенней оттепелью их унесло в Черное море. Роже де Дама, храбро сражавшийся у стен крепости, вспоминал: «Вид этих ужасных тел на поверхности Лимана, сохраненных морозом в тех положениях, в каких они умирали, представлял собою самое ужасное, что только можно вообразить».

Получив известие об успешном штурме крепости (его Потемкин предполагал «принести в дар» в день тезоименитства Екатерины), императрица сразу же садится за перо. «За ушки взяв обеими руками, мысленно тебя цалую, друг мой сердечный князь Григорий Александрович, за присланную с полковником Бауром весть о взятьи Очакова. Все люди вообще чрезвычайно сим счастливым происшествием обрадованы. Я же почитаю, что оно много послужит к генеральной развязке дел». В этот же день, 16 декабря 1788 г., императрица подписала указ о награждении Потемкина орденом Св. Георгия большого креста 1-й степени за «усердие к нам, искусство и отличное мужество, с которыми вы, предводительствуя нашею армиею Екатеринославскою и флотом на Черном море и одержав разные важные над неприятелем нашим и всего христианства поверхности, предуспели покорить оружию нашему город и крепость Очаков». После взятия Очакова Екатерина лично спроектировала в 1789 г. медаль с надписью: «Усердием и храбростию», и тогда же в честь Потемкина ею были задуманы награды «на занятие Крыма: Кротостию смирен противник» и в честь преобразований в Екатеринославской губернии с девизом «Степи населил, устроил».

В начале 1789 г. Потемкина ожидали в столице при дворе, но уехать, не отдав всех необходимых распоряжений, он не мог. «Матушка всемилостивейшая государыня, не было способа мне отлучиться отсюда, не учредив всего и не дождавшись полков, приближающихся к своим квартерам, — оправдывался в письме к коронованной покровительнице князь. — Маршу очень препятствовали неслыханные до сего здесь морозы. Я, подав все пособия, а на места, где нет селений, — все свои ставки поставил ради проходящих команд, всячески снабдя и сеном, и угольем… Я посылаю предварительно, чтобы не подумали, что меня ни есть другое остановило». При дворе все чаще и чаще говорили о неспособности Потемкина справляться с военными заботами, злословили о его увлечениях дамами вместо боевых действий, разврате, царящем в ставке светлейшего. Не мог спешить он и потому, что донимали болезни, накопившаяся усталость. «Я же ныне и не в силах так летать, как прежде, а нужда требовала некоторые квартеры и вновь построенные лазареты самому осмотреть. Через два дня отправлюсь», — заканчивал Потемкин свое письмо от 15 января 1789 г. из Кременчуга. Но о здоровье только строчка, все остальное — о кораблях возрождаемого Черноморского флота.

Небывалые на юге морозы сковали корабль «Владимир» у Кинбургской косы, теперь его освободили, и он с грузом отправился в Севастополь. Навстречу должны выйти несколько крейсерских судов, для их прохода предполагается осветить ночью берега от Тарханова кута. На военно-морскую базу в Севастополь будут отправлены и другие освобожденные изо льда корабли: «Александр», фрегаты «новоизобретенные» «Федот Мученик», «Григорий Богослов», «Григорий Великия Армении». Докладывал Потемкин своей государыне об окончании строительства кораблей «Мария Магдалина», «Петр Апостол» и «Евангелист Иоанн». Кроме этого, взятая в бою турецкая галера первого ранга была обращена в парусное судно и оснащалась сильной артиллерией, другой турецкий корабль «совсем переделан на европейский манер в ранг 62-пушечного корабля». Светлейшему нравится новое судно: «оно отменно хорошей конструкции в подводной части и ходит скорее всех наших на фордевин». Ничто не упускает Потемкин из внимания, вытащены и исправлены все турецкие суда, потопленные под Очаковым, ведь «дерево и конструкция полугалер прекрасные» и они еще могут послужить против прежних своих владельцев. Екатерина довольна, погибшая в начале Русско-турецкой войны великолепная Севастопольская эскадра стараниями Потемкина возрождается.

Императрица прекрасно понимает причины, задержавшие князя на юге, но ее беспокоит здоровье фаворита, и она постоянно уговаривает близкого друга: «И сколь не желаю тебя видеть после столь долгой разлуки, однако я весьма тебя хвалю: во-первых, за то, что ты не отлучился, пока все нужные и надобные распоряжения не окончил… Доезжай до нас с покоем, побереги свое здоровье и будь уверен, что принят будешь с радостию, окончив столь славно и благополучно толь трудную кампанию».

По воспоминаниям иностранных военных, следующие после взятия Очакова две недели Потемкин провел в Кременчуге. Это были дни отдыха: лучшие концерты под управлением Сарти, любовь, свидания, застолья. Князь Юрий Владимирович Долгоруков, критиковавший в своих воспоминаниях действия Потемкина еще в годы первой Русско-турецкой войны, был недоволен и ходом ведения дел под Очаковым, и другими поступками теперь уже могущественного вельможи. Ставка князя в Дубоссарах на Днестре напоминала ему своим великолепием местоположение восточного визиря, дни после взятия Очакова казались ему нескончаемым празднеством. «Казалось, что светлейший князь намерен был тут остаться навсегда», — записал он свои впечатления.

Как некогда Франсиско де Миранду поражали причуды Потемкина, так и теперь француз Роже де Дама не уставал удивляться: «Ежеминутно я знакомился с какой-нибудь особенною азиатскою странностью князя Потемкина. Ничто в его развлечениях, ни в господстве не следовало обычаям моей родины… Его неограниченное могущество, его поступки возбуждали постоянный интерес, приковывали внимание… Он переменял губернаторства, разрушал город, чтобы основать его в другом месте, образовывал колонии или учреждал что-нибудь, изменял управление губернией через полчаса после назначения бала или празднества. Одним словом, этот странный, но отличный человек всему удовлетворял, обнимал одновременно важнейшие дела и развлечения юности». Блистательный даже в своих развлечениях, Потемкин не оставлял никого равнодушным. От восхищения до ненависти — вот спектр мнений о нем и при жизни, и после смерти.

Потемкин был встречен в Петербурге с триумфом. В течение трех месяцев он работал с императрицей над решением вопросов, возникавших в ходе Русско-шведской войны 1788–1790 гг. Он указывал Екатерине на необходимость продолжения реформ в армии и флоте, но советы светлейшего в этот раз не были приняты. Один из бывших фаворитов Екатерины II П.В. Завадовский подробно писал своему приятелю Сергею Воронцову в Лондон о днях пребывания Потемкина в столице. Тот старался пресечь голоса противников, которые шепотом и наговорами все больше и больше влияли на государыню, покушались на незыблемость политического положения светлейшего в системе власти. Побывав однажды у Завадовского дома, Потемкин, как вспоминает хозяин, «ведя со мною разговор, сказал, что ежели бы он верил тому, что к нему писано, то считать бы должен меня первым своим врагом». Завадовский нелицеприятно отзывался о могущественном вельможе, критиковал его, но и признавал достоинства.

«Нерадение его, при жажде властвования, в отношении дел его суть пороки… Но благотворить есть также его превосходное свойство, и сия добродетель в нем со излишеством. Все стоячее он валит и лежащее подымает; врагам отнюдь не мстителен. Много в нем остроты, много замыслов на истинную пользу; но общая ненависть к нему выбирает только худое. Достигая все покорить под свою пяту, не дорожит способами; но и величайший муж Иулий Цезарь был всегда первенствующим… Доверенность могуществу его равна. Не одержал он титула генералиссимуса, каков ему начали давать иностранные, а власть его больше, чем сия: ибо не одни дела военные, но все идут по его воле. Он пользуется вещию, а не временем». Даже сравнивая Потемкина с великим полководцем и государственным деятелем, Завадовский жестко и категорично говорит о недостатках в армии. Его оптимизм в начале войны с Турцией, теперь, в июне 1789 г., сводится к желанию побыстрее достигнуть мира с Портой — «судьба еще отдаляет время вступить России на степень величия, соразмерную ее могуществу».

Отношение к Потемкину в конце его жизни, как это часто бывает с деятельными людьми, отличалось «нелюбовью» общества. 3 февраля 1789 г., накануне приезда светлейшего, его доверенное лицо в столице Гарновский в письме к правителю канцелярии Потемкина Василию Попову пересказал разговор Екатерины со своим доверенным камердинером Захаром. Она спросила: «Скажи, пожалуй, любят ли в городе князя?» Захар ответил: «Один только Бог да Вы».

2 мая 1789 г. в столице было получено известие о смерти султана Абдул-Гамида, и Потемкин поспешил к войскам. Невзирая на критику и недовольство многих его решениями, он с новыми силами занялся подготовкой к очередной военной кампании. Теперь светлейший уже являлся главнокомандующим всех войск.

Военные действия весны и начала лета 1789 г. развивались довольно успешно, они были перенесены на территорию Молдавии и Валахии. Кампания 1789–1790 гг. ознаменовалась победами А.В. Суворова при Фокшанах и Рымнике, что вызвало искреннее удовольствие Потемкина. Он хорошо относился к своему давнему боевому товарищу и вряд ли разделял мнение венесуэльца Миранды о нем как о «человеке крайне назойливом». Скорее он знал то, о чем иностранец только слышал: «Говорят, однако, что он храбр и исполнен чувства воинского долга». Главные награды А.В. Суворову были продиктованы императрице князем: он получил титул графа Рымнинского и орден Св. Георгия 1-й степени. Получив известие о наградах, полководец писал правителю канцелярии Потемкина Василию Попову: «Долгий век князю Григорию Александровичу; увенчай его господь Бог лаврами, славою… Он честный человек, он добрый человек, он великий человек, счастье мое за него умереть».

В исторической литературе долгое время существовало прямое противопоставление Потемкина Суворову. С одной стороны, фаворит, осыпанный милостями императрицы, с другой — победоносный генерал. Судя по их переписке, официальным документам и многим другим материалам, отношения между этими двумя незаурядными личностями всегда были ровными и деловыми.

Вскоре отличился и сам светлейший: он занял Аккерман, а затем Бендеры, не пролив капли крови. Современники откликнулись на долгожданные успехи Потемкина восторженными одами, в которых поэтически воспевали военные достижения русской армии на юге.


Глава 13. «ПОТЕМКИНСКИЕ ДЕРЕВНИ» — СКАЗКА НАЯВУ | Потемкин | * * *