home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 17. ПРОЩАЛЬНЫЙ БАЛ

В феврале 1791 г. Потемкин в последний раз приехал в Петербург, покинув так полюбившиеся ему просторы Новороссии. Сведения доверенных лиц о возрастающем влиянии на Екатерину II молодого фаворита Платона Зубова встревожили князя. Михаил Гарновский подробно писал Василию Попову о происходящих при дворе событиях, и Потемкин даже вдали от столицы был в курсе событий. Еще 13 августа 1789 г. он сообщал о посещении императрицей вместе с новым фаворитом «ближайшие к корпусу дворца комнаты его светлости», осмотре ими редких картин и библиотеки. 25 августа Гарновский пишет, что «никогда государыня не была лучше расположена к его светлости, как теперь; в день воспоминает его раз по несколько и весьма его здесь видеть желает… Случай Зубова продлится, без всякого сомнения, по крайней мере до возвращения его светлости». Екатерина приказывает отремонтировать Шепелевский дом Потемкина, обить комнаты белым штофом, развесить картины — словом, подготовить все к приезду светлейшего. Но опытный придворный чувствовал опасность со стороны нового фаворита, несмотря на слова Гарновского о прежнем расположении к нему императрицы.

Политическая партия, стоявшая за Зубовым, усиливала свои позиции, и впервые императрица была так увлечена, что более внимательно прислушивалась к критике действий Потемкина. Тон ее писем по-прежнему дружелюбен, но она упоминает «самых недоброхотов», которые «хотя злятся, но оспаривать не могут великие тобою приобретенные успехи, коими Всевышний увенчал, и искусные твои труды и рачение…». Появление в Петербурге князя (а его вес в государственных делах и душевная близость с Екатериной были несоизмеримы с влиянием молодого красавца Платона Зубова) могло серьезно пошатнуть позиции партии противников светлейшего при дворе. «Хотя я победил его наполовину, но окончательно устранить с моего пути никак не мог, — рассказывал в 1819 г. Зубов своему управляющему, — а устранить было необходимо, потому что императрица сама шла навстречу его желаниям и просто боялась его, будто взыскательного супруга. Меня она только любила и часто указывала на Потемкина, чтобы я брал с него пример».

Как нередко случается с людьми, спустя годы они по-иному видят прошлое и свою роль в событиях минувших дней. Вряд ли Зубов был столь сильной политической фигурой, чтобы добиться опалы Потемкина, много лет стоящего у подножия трона. Скорее князя в столицу звали дела, связанные с завершением тяжелой для юга России войны. Он был убежден: вопрос о выходе Порты из войны решается не на Босфоре, а на берегах Рейна и Темзы, следовательно, надо вести переговоры напрямую с монархами Европы. Но тем не менее, как говорили современники, Потемкин стремился в столицу и для того, чтобы «вырвать зуб» — устранить влияние Зубова на государыню. Екатерина сначала отговаривала его, ссылаясь на необходимость присутствия князя в Яссах в связи с возможным скорым миром: «Касательно до твоего приезда сюда, я тебе скажу, что лично я всегда рада тебя видеть… нахожусь в необходимости тебя просить предпочитать пользу дел и не отлучаться, но, заключа мир, возвратиться, яко миротворец».

Потемкин настаивал на скорейшем приезде в Петербург. Потеряв терпение, 15 января он пишет своей монаршей покровительнице письмо, которое должно было уверить ее в правильности принятого князем решения и его самых искренних намерениях. Потемкин обращается не только к разуму Екатерины, но и к ее чувствам: «Есть ли во мне что хорошее, то назидано Вами. Мог ли я оказать свою годность? На то Вы подали способ. Я тем похвалюсь, что никто другой не может: по принадлежности моей к тебе, все мои добрые успехи лично принадлежат тебе». Подчеркивая, что императрица «с первой молодости» вела его к вершинам государственной власти и политического искусства, светлейший просит не пренебрегать своими советами в столь сложных обстоятельствах.

Государыня понимает, что удерживать Потемкина бесполезно, возможно, он уже в дороге. Она до глубины души тронута его искренностью, решимостью и преданностью ей и делам государства. Навстречу князю летит гонец с новым письмом Екатерины: «Твои ко мне чувства мне известны, и как, по моему убеждению, это часть твоего существования, то я уверена, что они никогда не изменятся; а у тебя иных никогда не знала. Господин питомец мой, ты оправдал мое об тебе мнение, и я дала и даю тебе аттестат, что ты господин преизрядный…»

28 февраля 1791 г. Григорий Потемкин прибыл в Петербург. В эти дни он активно работал вместе с А.А. Безбородко, составляя документы «для отклонения от войны» с Англией и Пруссией, много времени проводил наедине с государыней, решая важные политические задачи, стоящие перед Российской империей. Открытого столкновения с Платоном Зубовым, которого ожидали придворные доброхоты, не произошло. Державин спустя годы писал о «каком-то тайном подозрении в сердце императрицы против Потемкина», его недовольстве назначением поэта-чиновника к докладам по военным делам, странном поведении светлейшего: «Злоязычники говорили, что будто он часто пьян напивается, а иногда как бы сходит с ума, заезжая к женщинам, почти с ним незнакомым, говорит несвязно всякую нелепицу». Но это только придворные сплетни — обычное дело по отношению к людям столь высокого положения и неординарным личностям, как Потемкин.

Сама Екатерина была очень довольна тем, что открытого разрыва между верным фаворитом и новым любимцем все же не произошло. Опытный политик сумел показать свою силу, не прибегая к крайним мерам, и сохранить доброжелательные отношения с Зубовым. «При виде князя Потемкина, — писала императрица 14 мая 1791 г. принцу Шарлю де Линю, — можно сказать, что победы и успехи украшают человека. Он возвратился к нам из армии прекрасный, как день, веселый, как зяблик, блистательный, как звезда, более остроумный, чем когда-либо». Разве могла тогда Екатерина даже подумать, что видит Григория Потемкина последний раз? Он ушел на пике карьеры, могущественный, влиятельный, непобежденный. Россия запомнила его могучим героем и в придворной борьбе, и на военном поприще.

Во время своего последнего пребывания в Петербурге князь окружил себя пышностью и роскошью. На публичные выходы он являлся во всем блеске, с многочисленной свитой из генералов, офицеров и пленных пашей. Столица была поражена грандиозным праздником в знаменитом Таврическом дворце князя, посвященным взятию Измаила. Это была вершина торжества Потемкина.

Таврический дворец был построен по проекту приятеля светлейшего по Московскому университету, служившего у него в штате, архитектора И.Е. Старова — автора фактически всех дворцов Потемкина. Дворец в стиле классицизма поражал своим великолепием. Он славился богатым внутренним убранством, зимним садом с оранжереями, скульптурами, мраморными вазами, фонтанами.

Строительство дворца в Конной гвардии началось в 1782 г. и продолжалось в течение восьми лет; сооружение загородной резиденции князя шло под гром сражений второй Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. Среди хозяйственных бумаг Потемкина можно встретить различные документы, счета, реестры, списки строительных материалов, связанные с возведением Таврического дворца, его ремонтом и перестройкой уже после смерти владельца для нужд казны, куда он был куплен у наследников князя в счет его долгов.

В 1790 году Потемкин продал дворец в казну за 450 тысяч рублей, а уже в начале следующего года Екатерина II возвращает князю его как подарок. Подобную операцию Григорий Александрович проделывал несколько раз с некоторыми своими домами и владениями, поддерживая, видимо, таким образом свое финансовое положение. За несколько недель дворец был меблирован и наполнен различными художественными сокровищами, превратился в сказочное место, где Потемкин собрал все свои любимые диковинки.

Таврический дворец стал своеобразной архитектурной одой в честь достижений и побед Потемкина, символом величия и славы Российской империи. Художественный образ дворца, увиденный глазами современника, запечатлен тонким знатоком искусства поэтом Г.Р. Державиным в описании потемкинского праздника, сделанного им по заказу владельца: «Кто хочет иметь о нем понятие — прочти, каковы были загородные дома Помпея и Мецената. Наружность его не блистает ни резьбой, ни позолотой, ни другими какими пышными украшениями. Древний изящный вкус — его достоинство; оно просто, но величественно». Для торжественного бала в Таврическом дворце Державин сочинил также по просьбе Потемкина четыре хора на музыку Осипа Козловского.

Для царственных гостей в огромной зале, рассчитанной на пять тысяч человек, была устроена галерея, поддерживаемая двумя огромными колоннадами. В первой между колоннами было сделано по три ложи для знатных особ женского пола, убранных снаружи подзорами из белой и зеленой тафты. От подзоров вниз по столбам спускались занавесы из такой же тафты, так что каждая ложа представлялась смотрящим снизу прекрасным балдахином. По обеим сторонам противоположной колоннады между последними двумя столбами были поставлены громадные зеркала, увитые зеленью и цветами.

Великолепная эстрада отделяла галерею от зимнего сада. Сквозь колонны был виден райский уголок, наполненный фантазией английского садовника Гульда: живыми лаврами, миртами и другими южными деревьями, усыпанными цветами и плодами. «Под мирною тению их, — писал Державин, — инде как бархат стелется дерн зеленый, там цветы пестреют, здесь излучистые песчанные дороги пролегают, возвышаются холмы, ниспускаются долины, протягиваются просеки, блистают стеклянные водоемы; везде царствует весна, и искусство спорит с прелестями природы». В кустарниках гости могли видеть гнезда соловьев и других поющих птиц — воздух был наполнен их пением. В траве стояли большие стеклянные шары, наполненные водой, в них плавали золотые и серебряные рыбки.

В саду был устроен храм с жертвенником, на нем возвышалась статуя Екатерины из белого мрамора «на порфировом подножии с златой надписью “Матери Отечества и мне премилосердой”». К храму вел затейливый лабиринт, как знак того, что «не легко достигнуть подобного обожания и славы». По тропам лабиринта расставлены статуи славных в древности мужей, мраморные вазы. На зеленом лугу, позади алтаря, сооружена высокая хрустальная «алмазовидная, обделанная в злато пирамида» с вензелем императрицы, украшенная висящими гранеными цепочками и венцами из разных драгоценных каменьев. За обелиском в самой глубине сада — зеркальная пещера, внутри нее колодец и резная купель из паросского мрамора выше человеческого роста.

Покои Таврического дворца не отставали по роскоши и изобретательности украшения от зимнего сада. Художники несколько недель трудились над отделкой и убранством дворца. Весь город только и обсуждал, сколько денег потратил на празднество Потемкин, как обставлены комнаты дворца, что устроено в зимнем саду, сколько провизии и какой закупают служащие князя по всему Петербургу. Увиденное превзошло все ожидания. Залы блистали картинами, коврами, великолепными обоями, различными редкостями и диковинками, поражавшими взгляды любопытных гостей. Особое впечатление произвел золотой слон с необычными часами на спине, шевеливший глазами, ушами и хвостом. Была еще одна диковинка — удивительные часы в форме высокого бронзового дерева, на котором находились павлин, петух, сова и разные малые животные в натуральную величину, искуснейшей работы из металла. Животные, когда часы отмечали время боем, двигались и даже кричали. Как писал Державин, «казалось, что все богатство Азии и все искусство Европы совокуплено там было ко украшению храма торжеств великой Екатерины».

Гостей на празднике собралось множество. Сам хозяин ожидал императрицу в залах дворца. На нем был малиновый фрак и епанча из черных кружев стоимостью в несколько тысяч рублей, столь любимые им бриллианты сияли везде. Унизанная ими шляпа была так тяжела, что князю пришлось передать ее адъютанту. К 6 часам пополудни торжественно прибыла Екатерина II со всем императорским семейством, придворными дамами и кавалерами. Все были в маскарадном платье. Кавалеры оделись в испанскую одежду, а дамы — в греческую, их чалмы и платья были богато вышиты золотом, пояса и ожерелья блистали драгоценными каменьями.

При появлении государыни от алтаря выступил хоровод, состоящий из двадцати четырех пар юношей и девушек из знаменитых дворянских родов России, среди них были и внуки Екатерины — Александр и Константин. Эта великолепная кадриль открыла бал польским танцем. С хоров грянула торжественная песня Державина «Гром победы раздавайся»:

Гром победы раздавайся,

Веселися храбрый Росс,

Звучной славой украшайся:

Магомета ты потряс.

Славься сим, Екатерина,

Славься нежная к нам Мать!

Воды быстрыя Дуная

Уж в руках теперь у нас.

Храбрость Россов почитая,

Тавр под нами и Кавказ.

Славься сим, Екатерина,

Славься нежная к нам Мать!

Одарив своим вниманием участников бала, Екатерина уединилась для отдыха в «чертоге, устланном коврами», стены которого были обиты драгоценными тканями. Вдруг «ожил» диковинный золотой слон. Искусно устроенная на нем фигура персиянина ударила в колокол, это было сигналом к началу театрального представления. Уже наступила ночь. После балета и комедии Потемкин пригласил императрицу и всех гостей к парадному ужину.

Гости, вступившие в освещенные залы Таврического дворца, и сама Екатерина не смогли скрыть удивления: «Неужели мы там, где прежде были?» Тысячи лампад внутри дома. Потолок, карнизы, окна, простенки — везде паникадилы, фонари и светильники, наполненные горящим белым благовонным воском. Одни как жар горят, другие как воды переливаются, соединяясь, они создают торжественное сияние, все покрывают своими лучами. «Волшебные замки Шехерезады, — воодушевленно писал поэт Державин о чудесах, представленных Потемкиным, — сравнитесь ли вы с сим храмом, унизанным звездами, или лучше с целой поднебесностью, увешанной солнцами?.. Я весь в зарях. Окна окружены звездами. Горящие полосы звезд по высоте стен простираются. Рубины, изумруды, яхонты, топазы блещут. Разноогненные с живыми цветами и зеленью переплетенные венцы и цепи висят между столпами. Тенистые радуги бегают по пространству…». Такого великолепия давно не видывала столица.

Для народного гулянья перед дворцом устроили качели, поставили лавки, бесплатно раздавали платья, чулки, шляпы, «вареную и невареную пищу», разные напитки. В самом Таврическом несколько покоев заняли богато убранные столы, накрытые дорогими сервизами и заполненные самыми изысканными яствами. Столы расположили амфитеатром, так, чтобы все взоры гостей были обращены к императрице, и, по словам Державина, «казалось, что вся империя пришла со всем своим великолепием и изобилием на угощение своей всемилостивейшей и великой обладательницы». Из кавалеров сидели только принцы, сам Потемкин стоял за креслом Екатерины до тех пор, пока она не приказала ему сесть. В продолжение всего вечера хор из 300 музыкантов светлейшего пел сочиненные Державиным стихи, восхвалявшие всевозможные достоинства мудрой государыни и ее заслуги в судьбе Отечества.

Окончание празднества было не менее торжественным. Державин рассказывал, что Потемкин «с благоговением пал на колени пред своею всемилостивейшею благодетельницею и лобызал ея руку, принося усерднейшую благодарность за посещение». Народное гулянье с пением малороссийских песен продолжалось до самого утра. Иностранный очевидец потемкинского торжества Сенак де Мейльян с удивлением писал к своей приятельнице госпоже NN в Париж о поразившем его поступке могущественного вельможи: «Заметил я и то, что в царстве женщины нет надобности мущинам унижаться перед нею… Пусть было бы это перед императором, — иностранец говорил о том моменте, когда Потемкин упал перед государыней на колени, — и сия глубокая униженность будет показывать только высочайшую власть и беспредельное уважение: но изъявление такой покорности императрице рождает мысль о власти красоты… и я сам готов боготворить царствующую жену». Такое поведение вельможи очевидец объясняет и давней русской традицией — «восточным обыкновением повергаться к ногам государя, когда он изволит посетить чье-либо жилище».

Роскошный праздник Потемкина в Таврическом дворце Екатерина назвала «прощальным вечером», что было понято князем, — государыня желает его возвращения на юг к оставленным планам по прекращению войны. 24 июля 1791 г. Потемкин, сам того не зная, навсегда покинул Петербург. В последний вечер перед отъездом он обедал у племянницы Татьяны. В числе гостей была графиня Головина, считавшая князя одним из самых безнравственных людей, но в этот раз даже ее сердце дрогнуло: Потемкин говорил о скором прекращении дней своей жизни. Многие современники, узнав о смерти светлейшего, вспоминали потом, что он предвидел свою кончину.

Пушкин записал такой эпизод в «Разговорах с Загряжской»: «Потемкин приехал со мной проститься, я сказала ему: “Ты не поверишь, как я о тебе грущу”. — “А что такое?” — “Не знаю, куда мне будет тебя девать”. — “Как так?” — “Ты моложе государыни, ты ее переживешь; что тогда из тебя будет? Я знаю тебя, как свои руки: ты никогда не согласишься быть вторым человеком”. Потемкин задумался и сказал: “Не беспокойся; я умру прежде государыни; я умру скоро”».

Предчувствие его не обмануло. Покинув столицу, Потемкин вернулся на театр военных действий и занялся вопросами мирных переговоров с турками. Болезнь, уже давно подтачивавшая его организм, усиливалась быстро, и все чаще и чаще в письмах его к императрице встречаются жалобы на упадок сил. Из Ясс 6 августа он писал: «…я вчерашнего дни сюда прибыл. Зделал с лишком пятьсот верст в тридцать часов. Что устал и изнемог, о том ничего не говорю…» Переговоры с турками внушали надежду на скорое заключение мира, Потемкин даже потребовал независимости для Молдавии, права России утверждать господарей Валахии и уступки города Анапы. Но тут случилось страшное предзнаменование.

13 августа 1791 г. в местечке Галац от лихорадки умер один из офицеров свиты Потемкина, Карл Александр Вюртембергский, родной брат Марии Федоровны, супруги наследника престола Павла Петровича. Светлейший покровительствовал ему, и великая княгиня неоднократно благодарила его за брата. 5 июля 1789 г. из Павловска Мария Федоровна писала князю: «Похвалы, которые Вы ему даете, меня тем больше обрадовали, что я надеюсь, что все ево старание будет заслуживать хорошие мысли, которые Вы о нем имеете, и всю дружбу и попечение, которое Вы ему уже показали. Будьте уверены о всей моей благодарности и что я больше чувствительна, нежели могу изъявить…» Поздравляя Потемкина со взятием Бендер 17 ноября того же года, что «умножало славу Вашу без пролития крови», великая княгиня снова с искренней признательностью писала князю: «Продолжайте ему (Карлу Вюртембергскому. — Н.Б.) сие раз-положение, и есть ли бы был еще в нынешнюю кампанию случай, где бы он мог показать свою охоту и усердие к службе, я верно надеюсь, что Вы ево употребите».

Смерть члена императорской фамилии произвела сильное впечатление на Потемкина. Он устроил пышные похороны, по жаре прошел в траурной процессии, а затем выпил два стакана ледяной воды. И тут случилось то, что многие сочли за предзнаменование скорой кончины Потемкина. По окончании отпевания князь вышел из церкви, приказали подать его карету, но по случайности вместо нее подвезли гробовые дроги. Потемкин в ужасе отступил — он был чрезвычайно мнителен.

Уже больного светлейшего повезли в расположенное неподалеку местечко Гущ. 15 августа, перед отъездом, он написал Екатерине о том, что заболел: «Бог свидетель, что замучился, идет 2-ой беспрерывный параксизм». Спустя несколько дней светлейшему полегчало, и он, уверенный, что и на этот раз победит недуг, спешит уверить императрицу: «Благодаря Бога опасность миновала, и мне легче. Осталась слабость большая. День кризиса был жестокий. Я не уповал уже Вас, матушка родная, всемилостивейшая государыня, видеть». 29 августа Екатерина молилась в Александро-Невской лавре о здравии своего верного Потемкина и подарила монастырю «большое серебряное паникадило к раке Св. Александра Невского, золотую лампаду, сверх того сосуды золотые с антиками и бриллиантами».

Еще не оправившись полностью от лихорадки, светлейший спешит в Яссы, туда же выехала Александра Браницкая. В сентябре здоровье Потемкина опять ухудшилось. 6-го числа он написал государыне: «Четверо сутков беспрерывный жар, и боль головная, и слабость крайняя. Я во власти Божией, но дела Ваши не потерпят остановки до последней минуты». Вельможа в бриллиантах даже на пороге смерти думал о заботах государственных. В городе свирепствовала малярия. «Такого году никогда не бывало: все немогут, — жаловался Потемкин императрице на тяжелейшую эпидемию. — Дом мой похож на лазарет, в армии в лазаретах больных 8 тысяч, да при полках 10 тысяч. Слава Богу, что не мрут».

Верный Василий Попов неотлучно находился при князе и подробно сообщал Екатерине о здоровье Потемкина. 21 сентября он писал А.А. Безбородко: «Князь опять занемог. Лихорадка мучила его третьяго дня жесточайшим образом, так что его светлость до сих пор не встает с постели». Александра Браницкая и Василий Попов уговорили Потемкина принимать лекарство и соблюдать диету. Появилась надежда на выздоровление, верный секретарь докладывал императрице: «Здоровье его светлости при наблюдаемой им умеренности в пище час от часу становится лутче». Но колесо времени не суждено остановить. Земные дни князя неуклонно подходили к концу. Болезнь наносила все новые и новые удары. В письмах Потемкин уже не скрывает своего отчаяния и говорит о мучительных приступах, послания Попова государыне и Безбородко полны описаний невыносимых страданий князя. Трое докторов — Тиман, Массо и Санковский — констатировали, что «болезнь уже в таком развитии, что обыкновенное врачевание едва ли поможет».

26 сентября Потемкин пишет несколько строк Екатерине: «Измученный жестокими моими страданиями не могу я сам писать. Попов донесет Вашему величеству о моем состоянии, — но у князя достает сил завершить короткое послание по всей форме, — я же до последнего издыхания Ваш благодарнейший и вернейший подданный князь Потемкин-Таврический». На следующий день сил его хватило только на одну строчку: «Матушка родная, жить мне больше тяжело, что тебя не вижу». Он уже знал наверняка, что его бал в Таврическом дворце и вправду стал прощальным, никогда уже не увидать ему столь милое и любимое лицо Екатерины, ее улыбки, не услышать нежного, умеющего повелевать миллионами, голоса. Никогда не назовет императрица своего фаворита «Милая милюшечка Гришенька», никогда он не услышит «Гяур, москов, казак». Теперь они расстались навсегда. Не по вине друг друга, не из-за придворных интриг и козней противников, а по воле судьбы, распорядившейся жизнью Потемкина.

25 сентября Попов докладывал императрице о состоянии светлейшего: «От 21 сентября до нынешнего дня князь подвержен был безпрестанным и жестоким страданиям. Все признаки открывали тяжкую и мучительную болезнь. Горестныя его стенания сокрушали всех окружающих его. Когда только боли его унимались, то его светлость начинал говорить о безнадежности своей жизни и со всеми прощался, не внемля никаким нашим вопреки сего уверениям». 27 сентября наступило некоторое улучшение, Потемкин «приобщился Святых Тайн». 30 сентября, в свой день рождения (князю исполнилось 52 года), светлейший плакал, вспоминал «священное» имя государыни, а окружающие старались его утешить. Все чувствовали, что наступают последние дни. Потемкин решился ехать, велел закладывать карету. Ему казалось, что лучшим лекарством станут родные степи Новороссии, любимый ветер с Черного моря. 4 октября Попов сообщил Безбородко: «Его светлость решил отсюда выехать в Николаев и сегодня в 8 утра в сей путь отправился». В тот же день Потемкин отправил из Ясс свое последнее письмо Екатерине: «Матушка, всемилостивейшая государыня. Нет сил более переносить мои мучения. Одно спасение остается — оставить сей город, и я велел себя везти в Николаев. Не знаю, что будет со мной. Вернейший и благодарнейший подданный. Одно спасение — уехать».

До Николаева он не доехал. 5 октября около полудня несколько карет, медленно двигавшихся по степной дороге в сторону Кишинева, остановились на обочине. Потемкин велел вынести его коляски и положить на землю. «Я хочу умереть на поле», — согласно преданию, объявил он. Потемкина уложили на ковер, под голову устроили кожаную подушку; казалось, что ему стало легче на воздухе. Вокруг собралась немногочисленная свита, все плакали. Доктора стояли неподалеку, уже не в силах помочь вельможе. Один из них, Сановский, протянул дорожную икону. Потемкин поцеловал ее и выронил из рук. Спустя мгновение посреди бессарабской степи окончилась жизнь одного из великих людей своего времени — светлейшего князя Григория Александровича Потемкина-Таврического. Один из казаков, сопровождавших его, достал из кармана два медных пятака и закрыл ими глаза покойного. В руках нескольких сотен нищих перебывали «две лепты», замкнувшие очи тому, кто без счету сыпал золотым дождем. Браницкая, не помня себя, бросалась на тело дядюшки, старалась уверить всех, что он еще жив, пыталась своим дыханием согреть охладевшие уста Потемкина.

Получив ужасную новость, Василий Попов, оставшийся в Яссах, сразу послал печальное известие императрице: «Удар свершился, всемилостивейшая государыня! Светлейшего князя нет более на свете. Поутру он сделался очень слаб, но приказал скорее ехать; наконец, не доезжая большой горы, верстах в 40 от Ясс, так ослабел, что принуждены были вынуть его из коляски положить в степи. Тут и испустил он, к горестнейшему нашему сожалению, дух свой».

Известие о кончине князя Г.А. Потемкина было получено в столице только 12 октября, хотя гонец с печальным посланием, загоняя по дороге лошадей, прибыл на 2–3 дня быстрее обычной скорой езды. Секретарь императрицы А.В. Храповицкий записал в своем дневнике: «12 (октября. — Н.Б.). Слезы и отчаяние. В 8 часов пустили кровь… 13. Жаловалась, что не успевают приготовить людей. Теперь не на кого опереться. 16. Продолжение слез. Мне сказано: как можно Потемкина мне заменить? Все будет не то. Он был настоящий дворянин, умный человек, меня не продавал; его не можно было купить».

Почти сразу же после получения ужасного известия Екатерина села за перо. Она обращалась к своему верному адресату, посвященному в чувства государыни и знавшему о роли Потемкина в ее жизни. Императрица опять писала барону Гримму. «Снова страшный удар разразился над моей головой, — вся в слезах опечаленная женщина дрожащей рукой едва выводила строчки. — После обеда, часов в шесть, курьер привез горестное известие, что мой выученик, мой друг, можно сказать, мой идол, князь Потемкин-Таврический умер в Молдавии от болезни, продолжавшейся целый месяц.

Вы не можете себе представить, как я огорчена. Это был человек высокого ума, редкого разума и превосходного сердца. Цели его всегда были направлены к великому. Он был человеколюбив, очень сведущ и крайне любезен… В эту войну он выказал поразительные военные дарования: везде была ему удача — и на суше, и на море.

Им никто не управлял, но сам он удивительно умел управлять другими. Одним словом, он был государственный человек: умел дать хороший совет, умел его и выполнить…

В нем были качества, встречающиеся крайне редко и отличавшие его между всеми другими людьми: у него был смелый ум, смелая душа, смелое сердце. Благодаря этому мы всегда понимали друг друга и не обращали внимания на толки тех, кто меньше нас смыслил. По моему мнению, князь Потемкин был великий человек, который не выполнил и половины того, что был в состоянии сделать… Теперь вся тяжесть правления лежит на мне».

Императрица так и не оправилась от тяжелейшего удара. Со смертью талантливого фаворита закончился золотой период ее царствования, ей уже не в ком было искать той поддержки и тех мудрых советов, что давал Григорий Потемкин.

При дворе активно обсуждали причину смерти Потемкина. Называли «гнилую горячку и молошницу». Безбородко по просьбе Завадовского сообщил ему подробности о болезни Потемкина, заметив: «Тут не было ничего особливого, кроме самого обыкновенного. Склонность его к желчи при гемороидах, раздраженная разными неприятностями, в последнюю его у нас бытность случившимися, при сильном движении от непонятно-скорой дороги увеличила силу болезни… По обычаю своему, растворяя ночью окна, не воздерживался от пищи и не принимал лекарств… Приехав в Чердак близ Ясс, съел он жареного целого гуся и впал в рецидиву. Тут еще более отрекся он от лекарств, и когда одолевал его внутренний жар, то не только питьем холодного, но, растворяя окна по ночам и имея при себе готовых людей, велел лить себе eau de cologne (туалетная вода) на голову, опрыскивать себя кропилом с холодною водою… По вскрытии тела его найдено необычайное разлитие желчи, даже части ея, прильнув к неким внутренностям, затвердели». Официальная версия гласит, что князь Потемкин-Таврический умер от рецидива болотной лихорадки, которую он подхватил в 1783 г. в Крыму. Сохранившееся с юности предубеждение против врачей и лекарств сгубило здоровье князя. Кто знает, не откажись светлейший от помощи и рекомендаций докторов, он мог бы и на этот раз победить болезнь. Была, правда, еще одна версия кончины Потемкина — отравление, но она из ряда тех легенд, что окружают его имя.

Россия была потрясена известием о кончине «великолепного князя Тавриды», второго человека в империи после государыни. Кто-то искренне плакал и горевал о потери верного сына России, кто-то злорадствовал, со смертью Потемкина получив возможность высказать то, что не решался ранее, но равнодушных в эти дни не было.

Державин, узнав о смерти Потемкина, написал вдохновенные строки на его кончину:

Чей труп, как на распутьи мгла,

Лежит на темном лоне ночи?

Простое рубище — чресла,

Две ленты покрывают очи;

Прижаты к хладной груди персты,

Уста безмолвствуют, отверсты!

Чей одр — земля, кровь — воздух синь,

Чертоги — вкруг пустынны виды?

Не ты ли счастья, славы сын,

Великолепный князь Тавриды?

Не ты с высоты честей

Незапно пал среди степей?

Тело светлейшего доставили в Яссы, откуда он так спешил вырваться. 12 октября генерал, два генерал-адъютанта на лошадях, в сопровождении одного эскадрона полка князя Потемкина, в траурном виде, с литаврами, покрытыми черным сукном, возвестили городу о времени выноса тела, назначенном на следующий день в 8 часов утра. В этот день гренадерские полки стали шпалерами по обеим сторонам улицы, где должно было пройти погребальное шествие. Когда собралось духовенство, вынос тела Потемкина возвестили 71 пушечный выстрел и колокольный звон, залпы продолжались через каждую минуту до самого монастыря. Тело выносили генералы, балдахин — гвардии офицеры, а кисти поддерживали полковники. Погребальный кортеж составили генералитет, войска, духовенство и длинная вереница чиновных лиц. Они несли на специальных подушках ордена и все регалии вельможи.

Здесь, в монастыре Голии, в церкви Вознесения Господня 13 октября 1791 г. собрались гражданские и духовные лица, родственники князя, друзья и враги, чтобы совершить надгробное пение и услышать последнее «целование» Амвросия архиепископа Екатеринославского и Херсониса Таврического, которого связывали со светлейшим узы дружбы. Почти год назад, 15 января 1790 г., в этом храме тоже было много народа, но тогда по радостному поводу. Архиепископ Амвросий произносил приветствие Григорию Александровичу Потемкину-Таврическому при возложении на него лаврового венца. Многие стоящие сейчас у гроба великого Потемкина вспоминали пророческие слова, обращенные в тот день к нему: «Почести открывают красоту души; душа возвышает цену почестей: и добродетели чада чувствуют тогда, что земля есть истинное предверие небесных чертогов матери своей. Признай истинны сии, светлейший князь!» В этот трагический день прощания с Потемкиным речь архиепископа Амвросия была наполнена глубочайшей скорбью, трагизмом, осознанием великой потери и не раз прерывалась слезами.

Опечаленные сотрудники Потемкина, теряющиеся в догадках о своей дальнейшей судьбе после смерти фаворита, поспешили разобрать вещи покойного. Самое важное и секретное — личные бумаги светлейшего, среди которых были и интимные письма государыни, собрал B.C. Попов. Они были «заперты в особый ящик, а ключ спрятан» и тотчас же отправлены в столицу. Уже 4 ноября 1791 г. Екатерина сообщила B.C. Попову о получении «возвращенных писем» и просила его, как только появится возможность, «возвратиться ко мне». Здесь же она поспешила успокоить служащих покойного Потемкина и распорядилась Попову: «Обнадежьте оставшихся после него, кои под его руководством при особе его мне служили, чтоб они уверены были в моем к ним благоволении и пришлите мне список штата его и иным при нем собственно трудившимся».

Были обеспокоены своей судьбой и многочисленные родственники Потемкина: с его смертью, как нередко бывало в истории, могла прекратиться и милость императрицы. Однако письма с соболезнованиями и подтверждениями своего расположения и покровительства были посланы Екатериной к графу А.Н. Самойлову, графине А.В. Браницкой, братьям Павлу и Михаилу Потемкиным. 6 декабря Михаил Сергеевич Потемкин, дальний родственник и муж племянницы Потемкина, писал императрице, что «племянникам и родственникам князя объявил благоволение Вашего императорского величества за их расположение оказать ревность к службе Вашего императорского величества, за что приносим всеподданнейше благодарность, удостоверяя, что мы беспрерывно желаем жертвовать нашею жизнею высокой благодетельницы нашего дома и паки всеусерднейшую приносит нашу благодарность, что милость Вашего императорского величества не угасаема к имени князя Григорья Александровича, а по нем и к присвоенных к нему». Здесь же М.С. Потемкин сообщает о письмах Екатерины, найденных при разборе «гардероба» князя, которые он собирается доставить в Петербург и передать лично.

Все родственники Потемкина с надеждой устремили свои взоры к императрице, желая сохранить ее расположение в память о заслугах Потемкина. 3 ноября из Неаполя Екатерина Скавронская, так и не увидевшая дядюшку перед кончиной, писала Екатерине II о своем горе. «Преставился отец мой, — обращалась к государыне как к нежной и заботливой матери племянница Потемкина, — и я утопаю в слезах горести. Едва получила я от его наполненное ласк письмо, в котором он изъяснял крайнее свое желание видеть меня, услышала неблагополучнейшую весть о кончине его. Сим неожидаемым ударом поражена, боюсь представить себе всю великость потери моей. Я привыкла из малолетства все мое щастие полагать в нем, и он утверждал меня в том безпрестанным своим об оном радением. Вашему величеству известны были его отеческие ко мне расположения, и сие делало меня достойною высочайших Ваших ка мне милостей. Припадаю к стопам Вашего императорского величества и, с глубочайшим почтением касаясь оных, прошу о продолжении покровительства Вашего. Одно сие может быть мне утешением в настоящем моем сиротстве».

Императрица искренне сочувствовала и сопереживала осиротевшим племянникам и племянницам Потемкина, в своих письмах она была откровенна и без стеснения говорила, что горе и печаль объединяют ее с родными светлейшего. Всем им Екатерина обещала продолжить опеку князя и свое покровительство, что и исполняла до конца жизни. «Александр Николаевич, — писала государыня генерал-прокурору Сената и племяннику Потемкина Самойлову 17 ноября 1791 г. — Письмо Ваше от 15 октября (прошло только несколько дней после похорон князя. — Н.Б.) до рук моих доставлено, из которого вижу, что при глубокой печали Вы находитеся и нездоровы еще, и что усердие Ваше и упование на меня, преодолевая то и другое, готово на всякое служение. Сие расположение вижу я с удовольствием, о печали же распространяться никак не могу по великой моей чувствительности».

К Александре Браницкой, на руках которой умер любимый Екатерины, императрица была особо внимательна. Ей тоже предназначалось письмо государыни с утешением и заботой: «Графиня Александра Васильевна! Разделяя с Вами общую нашу горесть, прошу Вас несумненную надежду положить сначала на Бога, потом увериться, что я непременно, пока жива буду, пребуду к Вам отлично доброжелательна».

Императрица приказала доставить в Херсон и набальзамировать бренные останки своего верного друга. 23 ноября 1791 г. гроб поставили в склепе еще недостроенной и неосвященной церкви Св. Екатерины, предполагая в дальнейшем соорудить над ним монумент из екатеринославского мрамора. Здесь же находилась и богато украшенная икона Спасителя, ею в 1774 г. императрица благословила Потемкина на новороссийское генерал-губернаторство, но в 1793 г. ее вытребовал племянник князя граф Александр Самойлов. Вокруг церкви уже покоились многие преданные и способные сотрудники Потемкина: строитель Херсона полковник Корсаков, генерал артиллерии барон Меллер-Закомельский, бывший господарь молдавский Эммануил Россет, генерал Максимович, полковник войска Донского Мыртынович, и, наконец, брат великой княгини Марии Федоровны — принц Карл Александр Вюртембергский.

При совершении последнего надгробного пения «В бозе почившему светлейшему князю Григорию Александровичу Потемкину-Таврическому» епископ Феодосийский и Мариупольский Моисей произнес проникновенную речь о великих достоинствах и заслугах светлейшего перед Отечеством и престолом. Современники прекрасно понимали, личность какого масштаба они потеряли, свидетелями чьей кончины стали. Многие, слушая проникновенные слова епископа, не скрывали слез и про себя повторяли слова «последнего целования»:

«Приспело плачевное время предати земли тело светлейшего князя Григория Александровича, мужа по всем отношениям безпримерного; тело, оплаканное жертвенными слезами по всем градам, селам и весям, разделяющим путь от столицы древней Дакии до Херсониса Таврического. Мы знаем, что оно земля, и всегда долженствовало возвратиться в место свое, однако жаль и с сею землею разстаться: ибо оно обносило в себе чрез пятьдесят два лета драгоценнейшую россиянам душу.

Любезен бывает нам тот дом, в котором обитал наш друг или благодетель; важен ковчег, сохранявший какое-либо изящное сокровище: равным образом любезно и тело, носившее в себе отличную душу.

Кто же между россиянами был светлейший? Князь Григорий Александрович. Ах! Сколь многия и сколь прочим невместительныя стяжал он своими добродетелями себе титлы! Он был верной сын церкви, велилепное украшение Отечества, усердный страж монаршего престола, едва где-либо в бытописаниях сретаемый герой, всюду победоносец, неимоверный возродитель градов, искусный создатель флотов, удивление Европы.

Скорбит о нем церковь, сетует монархиня, стенает воинство, воздыхают иноплеменные, надеявшиеся чрез него или усыновиться России или стяжати ея к себе дружество и покровительство, даже побежденные им жалеют о нем, яко о великодушном и человеколюбивом победителе. Вот сколько добродетельнейшему мужу сердечных, а следовательно, и безсмертных памятников!

Но между вещественными памятниками, сооружаемыми светлейшему князю, пребудеши ты, знаменитый граде Херсонисе! первым и знаменитейшим памятником, яко им порожденный, и удостоивыися восприяти в сыновния недра свои приснопамятный прах рождшаго тя! Каждый воспомянувый имя князя Потемкина, воспомянет о тебе; и воспомянувый о тебе, воспомянет о князе Потемкине. В Херсонисе почил российский Ахиллес. И сии два имена, Херсонис Таврический и Потемкин-Таврический, останутся на веки в неразделимом союзе. Князь будет вечною славою тебе, а ты будеши вечною славою и памятником князю».

Князь Г.А. Потемкин был довольно богат, и после его смерти остались обширные земельные владения, дворцы, дома, фабрики, картины, книги, драгоценности и т.д. Однако родственников ожидало не только значительное наследство, но и многочисленные долги. Имея неограниченный государственный кредит, Потемкин использовал средства своих обширных владений не только для личного обогащения, но и для государственных нужд. Не считаясь, он тратил на строительство и оснащение Черноморского флота, обустройство новых городов, развитие промышленности. Расчеты по долгам Потемкина заняли несколько лет: заимодавцы обращались к наследникам, те, в свою очередь, просили Екатерину взять на счет казны какие-то суммы; постоянно составлялись списки кредиторов, подробно записывались неоплаченные работы и вещи, выдавались расписки, доверенности. Из ведомости, составленной в 1792 году, следует, что общий долг исчислялся 2 888 366 руб., часть его была заплачена из имений Г.А. Потемкина — 2 125 405 руб. Другую часть долга щедро оплатила императрица. Кроме этого была проведена ревизия денежных сумм, оставшихся после смерти Потемкина в армии. Преданный памяти покойного князя и желая защитить его честное имя, Василий Попов направил Михаилу Потемкину, ответственному за сбор сведений, все данные по экстраординарным суммам в армии. Как он писал, «поставляя за священный долг пещись обо всем том, что до чести покойного светлейшего князя касается, с удовольствием исполнил Ваше требование, доставя к Вам сведении не только об оставших суммах, но и отчот за все время войны». Теперь уже сотрудникам Потемкина пришлось защищать от сплетен доброе имя своего начальника и покровителя.

Сразу после смерти Потемкина стало ясно, что немедленную и очевидную выгоду от кончины светлейшего получил молодой фаворит Платон Зубов. Уже 17 октября он приказал все пакеты с бумагами, направляемыми на подписание императрицы, присылать ему. На следующий день, как записал Храповицкий, «ходил докладывать по бумагам из Безбородкиной канцелярии и послал генерал-прокурору письмо для сведения, что поручены ему дела графа Безбородко», то есть Зубов взял в свои руки вопросы внешней политики. Сам Безбородко в качестве чрезвычайного уполномоченного отправился в Яссы, где 29 декабря 1791 г. завершились труды, начатые Потемкиным, — был заключен мир на условиях российской стороны: подтверждение Кючук-Кайнарджийского мира, признание принадлежности Крыма России. Не зря Потемкин отдавал свои таланты, идеи, силы и здоровье — Российская империя на века получила прекраснейшие земли Северного Причерноморья, которые не смогли сохранить потомки. Получил Зубов и многие должности Потемкина, необыкновенно усилив свое влияние на императрицу.

В сравнении с золотым веком эпохи Екатерины II последние годы XVIII века — время правления Павла I — кажутся временем регресса и разрушения достигнутых в предыдущее царствование успехов в управлении государством. Император взошел на престол в возрасте 42 лет. Это был человек с уже сформировавшимся характером и четкими политическими убеждениями, значительно расходившимися с представлениями его матери. Екатерина, как ему казалось, была слишком мягка и либеральна — качества, не подходящие для истинного самодержца и связанные с особенностями женского правления. Все это, по мнению Павла I, пагубно сказывалось на положении в стране, особенно после революционных событий во Франции 1790-х гг. Для того чтобы избежать революции, следовало при помощи военной дисциплины и полицейских мер устранить любые проявления личностной и общественной свободы — такова была позиция нового императора.

Столь долгое ожидание власти отрицательно сказалось на характере Павла I и привело к тому, что, получив престол, император стал действовать во всем наперекор политики матери, исключением не стали и многие достижения Потемкина на юге России. Этим стремлением пронизано, по сути, все его недолгое царствование, в результате чего, по словам историка В.О. Ключевского, «самые лучшие по идее предприятия испорчены были положенной на них печатью личной вражды». Новый император пытался как бы зачеркнуть предшествующие 34 года русской истории, объявить их сплошной ошибкой. Вместо древних греческих или славянских названий, данных Потемкиным населенным пунктам в Крыму и Екатеринославской губернии, по распоряжению Павла I вводились тюркские или «русские простанародные». Эпидемия переименований охватила южные земли: Севастополь превратился в Ахтиар, Феодосия — в Кафу.

До 28 апреля 1798 г. под спудом, не засыпанный, простоял гроб с телом Потемкина. Император Павел I, узнав о том, что останки фаворита не захоронены, секретно приказал, чтобы «тело, без дальнейшей огласки, в самом же том погребу погребено было в особо вырытую яму, а погреб засыпан землей и изглажен так, как бы его никогда не бывало». Гроб в склепе засыпали землей, вход заложили камнем, а сверху был положен деревянный пол. Тогда же был уничтожен и памятник над склепом. Причина называлась в императорском указе: «По разстройке, в которой оставлены дела князем Потемкиным, в управлении его бывшия, неприлично быть монументу, в память его воздвигнутому, и для того сооруженный от казны в городе Херсоне повелеваем уничтожить».

После смерти Павла его сын и внук Екатерины II — Александр I разрешил родственникам Г.А. Потемкина поставить монумент в Херсоне и устроить «дом призрения для престарелых и немощных» на деньги, пожертвованные наследниками князя. 17 ноября 1825 г. губернатор Новороссии князь М.С. Воронцов, муж внучатой племянницы Потемкина Елизаветы Ксаверьевны, обратился к управляющему Министерством внутренних дел B.C. Ланскому с сообщением о начале сбора средств на сооружение монумента в память «основателя Новороссийских губерний». Губернатор писал о полученном от императора разрешении и утверждении эскизов памятника, подготовленных «знаменитым нашим художником» Иваном Мартосом. Идея скульптора была представить образ героя, лишь в общих чертах напоминающий Потемкина. Герой екатерининского времени был облачен скульптором в средневековые рыцарские одеяния с доспехами, аллегорическими львиными масками на плечах. Некоторые современники даже замечали, что длинное нижнее платье, «живописно выказывая мощные мышцы Потемкина», напоминает преобразования в одежде русской армии, проведенные президентом Военной коллегии. Скульптору нелегко давалась работа над монументом. В 1835 г. Иван Мартос писал к графу Воронцову, извиняясь за задержку в изготовлении модели бюста Потемкина и размышляя над образом героя эпохи Екатерины Великой: «Я предвижу, что навлек на себя неудовольствие Вашего сиятельства медленным исполнением сей работы; другого, как одно то, что я очень долго бился, искавши на модели разительного сходства, окончив, несколько раз переменял, и снова начинал, и не мог себя удовлетворить, ибо кроме сходства я искал и выразительности великого характера, которой носил на себе покойный светлейший князь. Я имел щастие, говорил несколько раз с ним, он два раза удостоил меня быть в моей мастерской, я даже имел какое-то удовольствие не оканчивать бюст, а все его работать; но надобно было с ним расстаться».

Только в 1836 г. в херсонском городском саду был поставлен великолепный памятник светлейшему князю Потемкину-Таврическому. Почти девять десятилетий простоял монумент герою екатерининского времени на своем месте. В дни революционных событий XX в., закрытый брезентом, получил он шутливое прозвище жителей — «херсонское привидение». В 1922 г. памятник перенесли на территорию Херсонского историко-археологического музея, а во время Великой Отечественной войны монумент погиб.

Захоронение Потемкина при Павле I, как и многие события из его жизни, превратилось в легенду. Говорили, что тело его было вынуто из гроба и бесследно зарыто где-то во рву. Рассказывали и другие небылицы. Ночью 4 июля 1818 г. по распоряжению архиепископа Иова и сопровождавших его нескольких духовных лиц был поднят деревянный пол и сделан пролом в склепе. Они вошли и, подняв крышку гроба, удостоверились, что тело Потемкина не тронуто. В 1859 г. снова пять лиц спустились в склеп и вынули из полуразвалившегося гроба, засыпанного землей, череп и некоторые кости, положили их в особый ящик и оставили.

С окончанием земной жизни история Потемкина не прервалась, она превратилась в объект исторических анекдотов и научных исследований. Литераторы, историки, публицисты, любители прошлого не могли пройти мимо личности такого масштаба, как Григорий Александрович Потемкин-Таврический. Дела, совершенные им, или приписывались другим, или забывались, или просто отрицались. Он оставался фаворитом, человеком, способным только на «потемкинские деревни». Но проходят годы, и все истинное становится явным. Как ошибался Федор Ростопчин, государственный деятель времен Александра I, когда писал в конце декабря 1791 г. о Потемкине: «Чудеснее всего, что он забыт совершенно. Грядущие поколения не благословят его память»!



Глава 16. ЖЕНЩИНЫ СВЕТЛЕЙШЕГО | Потемкин | ЭПИЛОГ