home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 7.

ФАВОРИТ ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА

Кто может сказать, что такое любовь? Отчего при виде любимого так неистово бьется сердце и замирает дыхание, ведь в самые решительные и опасные минуты ты могла сохранять хладнокровие? Каждый из нас хочет заглянуть в эту бездну страсти и боится потеряться в ней навечно. Философы и поэты, монархи и простолюдины, мечтатели и практики — все хоть раз в жизни да задавали себе вопрос: что такое любовь? Нет ответа, и ответов миллион.

Зрелая сорокапятилетняя женщина, обаянием и красотой поражавшая всех окружающих, самодержица Всероссийская, владычица огромной Российской империи, перед которой склонялись в почтении не только ее подданные, но и европейские философы, Екатерина Великая с замиранием сердца, подобно всем женщинам мира в любые времена и эпохи, ждала появления своего избранника — Григория Потемкина. Императрица без устали бродила по великолепным покоям Царского Села и размышляла о своем выборе. Не ошиблась ли она, вызвав боевого генерала в столицу? Каковы его искренние чувства' А она сама? Хочет ли его любви, любит ли его? Как они встретятся? Вдруг он не тот человек и окажется неспособен любить в ней не самодержицу и блага, даруемые связью с монархами, а женщину, ищущую теплоты и поддержки в многотрудных государственных делах? Да, конечно, как политическая фигура Потемкин, несомненно, удобен. Все его хвалят, говорят о талантах и заслугах, он не примыкает ни к одной из придворных группировок, да и подруга графиня П.А. Брюс, родная племянница фельдмаршала П.А. Румянцева, намекала Екатерине II, что Григорий Александрович давно и страстно любит одну женщину, и это она — императрица. Но все же, готов ли он принять двусмысленность положения фаворита и перешептывания за спиной, вечное брюзжание недовольных вельмож, заговоры и всю сложность придворной жизни ради своей избранницы? «Наша встреча все решит. Если любит, если люблю я, то пойму, только увидев его», — загадывает про себя императрица.

Екатерина с волнением смотрит на каминные часы. Скоро, скоро приведут Потемкина, и судьба ее решится, она узнает, выиграла ли она и на этот раз, рискнув пригласить ко двору новое лицо.

«Это была величественная монархиня и любезная дама», — писали об императрице современники. Возвышенное чело, несколько откинутая назад голова, гордый взгляд и благородство осанки, казалось, возвышали ее невысокий стан. У нее был орлиный нос, прелестный рот, голубые глаза и черные брови, чрезвычайно приятный взгляд и привлекательная улыбка. Чтобы скрыть свою полноту, она носила широкие платья с пышными рукавами, напоминавшими старинный русский наряд. Белизна и блеск кожи служили ей украшением, которое она долго сохраняла.

Одна из самых красивых женщин XVIII столетия с трепетом вслушивается в приближающиеся шаги.

4 февраля, во вторник, в шестом часу вечера из Первой армии прибыл генерал-поручик и кавалер Григорий Александрович Потемкин. Дежурный генерал-адъютант Григорий Орлов сопроводил его во внутренние покои императрицы и представил ей. Идя по залам великолепного дворца в Царском Селе, не достигший еще 35-летнего возраста генерал Потемкин, так же как и ожидавшая его Екатерина, был погружен в размышления. О чем думал этот красавец-мужчина, облик которого не портил даже ослепший глаз? Он уже не тот трепетный юноша, с замиранием сердца следивший за великой княжной Екатериной Алексеевной на придворном балу, где был представлен вместе с другими учениками Московского университета императрице Елизавете Петровне. Он успел многое повидать, есть его, хоть и небольшая, заслуга в возведении Екатерины на престол, смело сражался Григорий с турками на бастионах. Но сердце его сейчас билось куда быстрее, чем в самые опасные моменты жизни. Что его ждет? Кратковременный роман императрицы, ее прихоть или глубочайшая привязанность на годы? Перед ним шел Григорий Орлов, разве это не насмешка судьбы? Вот он — живой пример любви Екатерины, человек, более десяти лет бывший рядом с ней, отец ее ребенка. И даже он потерял место в сердце этой великой женщины. «Смогу ли я удержать милость государыни, или мне суждено стать тем случайным человеком, который через несколько месяцев или лет покинет покои Екатерины и пропадет в забвении?» — думал Потемкин. Нет, он не сожалел о своем приезде, да и мог ли — ведь это воля императрицы. Потемкин был уверен, что правильно понял призыв своей государыни, и чувствовал в себе силы завоевать не только сердце этой прекрасной монархини, но и доказать, что создан для великих государственных дел. Он готов был служить ей и Отечеству.

Шаги остановились перед дверью, Екатерина замерла. Вот, вот сейчас все будет кончено, победа или поражение — все решится. Створки распахнулись, Григорий Орлов представил: «Ваше императорское величество. Генерал-поручик и кавалер Григорий Александрович Потемкин».

Она увидела его. Не императрица, а женщина смотрела в глаза своему избраннику.

«Григорий Потемкин был росту великого, — вспоминал о нем племянник Александр Самойлов. — В кругу особ при дворе, да и потом в собрании генералитета он по возносящейся выше прочих главе своей мог быть замечен и узнаваем издали. При сем имел все совершенства телесной стройности и благообразнейшие черты лица и почитался в цветущих летах молодости красивейшим мужчиной своего времени. Лицо его было продолговатое, полное, чело возвышенное, округлое, нос соразмерно протяженный, орлиный, брови приятно выгнутые, глаза голубые, полные, не впалые, взгляд острый, вдаль зрящий, рот небольшой, приятно улыбающийся, голос ясный и звонкий, зубы ровные, чистые и здоровые, подбородок острый, несколько посередине раздвоенный и приподнимающийся вверх, шею, соразмерную сложению тела; цвет лица белый, оттененный свежим румянцем… волосы имел светло-русые, несколько завивающиеся, мягкие; грудь возвышенную при довольно широких плечах… все части тела его исполнены были статности и стройности. Поступь Потемкина была мужественная, а осанка — величественная».

После представления Григория Орлова Потемкин склонился в поклоне, затем сделал шаг вперед, взгляды генерала и Екатерины встретились, и они поняли, что суждено им броситься в бездну любви и страсти. Их волнения улеглись, и императрица победоносно улыбнулась: снова рискнула и не ошиблась. Да, он любит ее. Да, она испытывает к нему не простой интерес, а глубокое чувство. Екатерина отпустила Григория Орлова и осталась с Потемкиным наедине. Около часа продолжалась их встреча. О чем говорили эти двое? Они вряд ли нарушили этикет и беседовали о переполнявших их чувствах. Скорее всего, Екатерина выразила свое удовольствие боевыми заслугами генерала, заметила, что рада видеть его при дворе. Потемкин отвечал соответственно, а затем мог рассказать о своих впечатлениях от турецкой армии и идеях, касающихся необходимых реформ в обмундировании русских войск, о прекрасных землях на юге, которым пора войти в состав великой Российской империи, об отношении к «иноверцам-мусульманам, живущим в стране. А быть может, они просто перекинулись парой ничего не значащих фраз, вглядываясь в глаза друг другу с надеждой увидеть желаемое.

Как иногда хочется проникнуть в глубь веков и очутиться за темными и глухими портьерами, услышать шепот в алькове государыни, увидеть то, что никогда не будет известно ни современникам, ни историкам. Мы никогда не узнаем, что происходило во внутренних покоях императрицы, когда она оставалась наедине со своим возлюбленным. Но сила чувств Екатерины была настолько велика, что, расставаясь даже на несколько часов с Потемкиным, она писала ему короткие записочки. Сколько их было каждый день — одна, две, три, пять? — на них нет дат. Послания императрицы — это целый любовный роман в письмах, шедевр любовной переписки XVIII в. Автор многочисленных литературных и исторических сочинений, начитанная женщина, Екатерина прекрасно владела пером и изысканным стилем. Она выписывала в своих посланиях тонкую вязь чувственности, соединенную с самоиронией. Они дышат неподдельной страстью, в них нет ни капли фальши, пошлости или притворства. Написанные в основном по-русски, послания Екатерины сочетают в себе простонародный язык, богатый на пословицы, поговорки, элементы сказок и притч, идиоматические обороты, и в то же время стиль придворных «петимеров» — щеголей и кокеток, ставший составной частью светских манер. Для этого любовного языка были обычными частые «анималистические» сравнения друг друга с разными экзотическими животными и птицами, а также цветами, фарфоровыми куклами и мраморными статуями богов и героев, модным считалась и гиперболичность высказываний, создаваемая подбором слов «ужасно», «страшно», «смертельно». Нередко использовалось сопоставление любви с военными действиями — поскольку любовь, по мнению «идеологов» петимерства, есть состояние войны, — или с болезнью, тяжким недугом. Особенностью жаргона придворных дам стало постоянное подчеркивание нежной чувствительности, сентиментальности, это сочеталось с некоей напускной грубостью, использованием слов-ругательств, показывающих непринужденность и развязанность говорящего. Благодаря своим талантам императрица превращает послания в литературные произведения, представляя Потемкину образ любящей нежной женщины, верной и безропотно сносящей его капризы и сумасбродства. Но не стоит лишать ее права на искренность чувств, которые она высказывала, говорить о том, что она писала только от страсти к сочинительству. Прежде всего, Екатерина всеми имеющимися у нее способами стремилась выразить переполнявшие ее ощущения. «Я отроду так счастлива не была… Хочется часто скрыть от тебя внутреннее чувство, но сердце мое обыкновенно прибалтывает страсть. Знатно, что полно налито и от того проливается», — призналась императрица однажды Потемкину. Только он мог оценить ее литературные таланты в эпистолярном жанре, никто, кроме милого друга, не читал посланий Екатерины, а некоторые из них только недавно стали достоянием широкой публики.

Таких коротеньких, нежных «цыдулок» сохранилось около 200 за недолгие два года их близости. Никогда — ни до, ни после Потемкина — она не посвящала никому из фаворитов стольких интимных записочек. Послания Екатерины к Потемкину открывают нам спустя столетия внутренний мир императрицы, бурю чувств, овладевших ею, оживляют образ великой государыни и заставляют с искренним уважением относиться и к ее чувствам, и к ее слабостям. Записок Потемкина времен фавора сохранилось немного, и они значительно более сдержанные, чем послания императрицы. Может быть, осторожная и опытная Екатерина сжигала любовные послания своего избранника, а может быть, он как мужчина был более сдержан в высказывании своих чувств к монархине.

После первого свидания с Потемкиным Екатерина, окрыленная, вошла в начале седьмого часа в картинную залу дворца в Царском Селе и до девяти часов изволила забавляться с кавалерами в карты, затем было вечернее кушанье, за столом присутствовало 13 фрейлин и кавалеров, но, наверно, никто не заметил перемены в настроении государыни: она была умелым дипломатом.

9 февраля, в воскресенье, боевой генерал уже удостоен чести обедать за императорским столом на 42 куверта (столовых прибора) по количеству присутствующих персон. Испепеляющая страсть тайного любовного романа захлестнула российскую императрицу и ее избранника. Их встречи становятся все более частыми и интимными, они упиваются чувствами, открывают друг в друге новые и все более привлекательные свойства сердца и души, обмениваются шутливыми прозвищами. «Мой дорогой друг, я только что вышла из бани, — пишет по-французски Потемкину в одной из записочек Екатерина, — Дух (так иногда она именовала предмет своей страсти. — Н.Б.) желал пойти туда третьяго дня, но сегодня это будет трудно. Во-первых, потому что уже девять часов. Во-вторых, потому что все мои женщины налицо и, вероятно, уйдут не ранее чем через час. И кроме того, пришлось бы опять ставить воду и пр. Это взяло бы остаток утра. Прощайте, мой дорогой друг», — с сожалением о несостоявшемся свидании заканчивает влюбленная императрица. Она не стремится афишировать свои чувства и выставлять их на обсуждение двора, иногда Екатерина даже сама удивляется и опасается силе своей страсти, в одном из посланий она пишет: «Мой дорогой друг, несмотря на удовольствие, которое нам доставили “духи Калиостро”, я встревожена мыслью, что злоупотребила вашим терпением и причинила вам неудобство долговременностью визита. Мои часы остановились, а время пролетело так быстро, что в час (ночи) казалось, что еще нет полуночи… Мы полны благодарности и разного рода чувствами признательности и уважения к вам».

14 февраля 1774 г. императорский двор переехал из Царского Села в Петербург. В этот день за обеденным столом еще присутствовал бывший предмет интереса императрицы — Александр Семенович Васильчиков, а уже на следующий день его место занял Григорий Александрович Потемкин. «Камер-фурьерский журнал», беспристрастно фиксировавший всю внешнюю жизнь двора императрицы, все чаще и чаще отмечает присутствие нового фаворита то за столом Екатерины, то среди придворных на балах и маскарадах, то называет его партнером государыни за карточными играми. Екатерина счастлива, она обрела друга и любовника, может полной грудью вдыхать аромат страсти и наслаждаться близостью любимого человека. Это ли не счастье для женщины — государыни или простолюдинки, для женщины, вечно ищущей любви, поддержки и понимания. Одно омрачало ее думы. Екатерина знала, насколько жестоко придворное общество, сколько сплетен в нем бродит, судачат не только друг о друге, но даже и о ней, самодержице и монархине. Она чувствовала, что кто-нибудь обязательно наговорами и слухами о ее якобы многочисленных любовных приключениях наполнит мысли Потемкина злым дурманом ревности и недоверия. А быть может, он уже ревнует и ждет признания императрицы во всех ее прошлых сердечных увлечениях. И Екатерина решилась, она сама расскажет ему правду, ведь любящее сердце должно простить прежние страсти.

Никто не знает, с каким трудом ей далось сочинение этого самого откровенного послания к Григорию Потемкину, в котором она с беспощадной искренностью пишет о прошлом своей личной жизни. Подлинника «Чистосердечной исповеди» императрицы не сохранилось, только копия, — она спустя столетия была представлена на суд публики. Сколько раз Екатерина возвращалась к письму, перечеркивала фразы, замарывала слова: в ее памяти всплывали прекрасные и трагические моменты прошлого, лица любимых мужчин, прежние чувства вспыхивали на мгновение и гасли. Наконец посвященный в тайну придворный камердинер направлен к Потемкину с посланием, и ей остается только ждать.

Екатерина писала Потемкину о своем сближении в 1752 г., спустя девять лет не очень счастливого брака, с камергером Сергеем Васильевичем Салтыковым. Два года он находился при дворе, а затем был отослан за границу. Екатерина вспоминает свое одиночество, слезы и «великую скорбь» в течение года, а затем расцвет нового чувства — в столицу приезжает в свите английского посланника сэра Чарльза Уильямса граф Станислав Август Понятовский, в 1774 г. благодаря стараниям российской императрицы уже король Польский. Умный, красивый, европейски образованный поляк, обладающий природным шармом, произвел сильное впечатление на великую княгиню и сам попал под ее чары. «Сей был любезен и любим от 1755 до 1761 г.», — писала Екатерина. Она боролась за участь своего избранника, отозванного из Петербурга, и возвращение его. «Но тригоднейшая отлучка, то есть с 1758-го, и старательства князя Григория Григориевича (Орлова. — Н.Б.), которого паки добрыя люди заставили приметить, переменили образ мыслей», — вспоминает Екатерина верного друга и отца своего сына Алексея. Роман с ним был сильный, бурный, длительный, связанный с самыми трудными временами дворцового переворота и первых лет правления. Навсегда в ее сердце сохранится признательность к Григорию Орлову и щемящее чувство прежней любви. Не лукавя, Екатерина честно признается: «Сей бы век остался, есть ли б сам не скучал. Я сие узнала в самый день его отъезда на конгресс из Села Царского и просто сделала заключение, что о том узнав, уже доверки иметь не могу, мысль, которая жестоко меня мучила и заставила сделать из дешперации выбор кое-какой…» — это уже об Александре Васильчикове. От отчаянья Екатерина сблизилась с молодым гвардейским офицером и вспоминает о своих страданиях, слезах, грусти на протяжении полуторалетней связи с ним. Она пишет о том, что надеялась привыкнуть к этому человеку, наладить жизнь с ним, ведь прежние ее связи были длительными, но постепенно становились только хуже: «с другой стороны месяцы по три дуться стали, и признаться надобно, что никогда довольна не была, как когда осердится и в покое оставит, а ласка его меня плакать принуждала».

И вот в минуту отчаяния Екатерина призывает ко двору Потемкина. «Потом приехал некто богатырь, — напоминает она ему недавние дни. — Сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был так, что, услыша о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтоб не вовсе слепо по приезде его сюда поступать, но разбирать, есть ли в нем склонность, о которой мне Брюсша сказывала, что давно многие подозревали, то есть та, которую я желаю, что он имел». Императрица говорит о продуманности своего выбора, а не о минутной прихоти, она хочет увериться в искренности любви Потемкина и обрести покой в душе и сердце. Ей хочется любить и быть любимой, видеть рядом верного и преданного человека.

Об этом ее призыв в конце «Чистосердечной исповеди», обращенный к сердцу Потемкина: «Ну, господин богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих? Изволишь видеть, что не пятнадцать, но третья доля из сих: первого по неволе да четвертого из дешперации я думала на счет легкомыслия поставить никак не можно; о трех прочих, есть ли точно разберешь, Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и есть ли б я в участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви. Сказывают, такие пороки людские покрыть стараются, будто сие произходит от добросердечия, но статься может, что подобная диспозиция сердца есть порок, нежели добродетель. Но напрасно я сие к тебе пишу, ибо после того взлюбишь или не захочешь в армию ехать боясь, чтоб я тебя позабыла. Но, право, не думаю, чтоб такую глупость зделала, и есть ли хочешь на век меня к себе привязать, то покажи мне столько же дружбы, как и любви, а наипаче люби и говори правду». Екатерина ждет от Потемкина не оправдания, а сочувствия и понимания, искреннего сердечного порыва.

Прочитав откровенное послание императрицы, где она, не лукавя, перечисляет все свои прежние увлечения и рассказывает о пережитых чувствах, Потемкин в миг уверился в чувствах этой прекрасной, сильной духом женщины, не побоявшейся осуждения и искренне сказавшей ему: вот мои прежние страсти, но ты любим сейчас и надолго, забудь сплетни двора и шепот за портьерами, поверь мне и люби такую, как есть, люби искренне и будь правдив, и дням счастья нашего не будет конца. Однако в любви, как и в жизни, ничто не дается легко и не приходит сразу. Еще несколько дней Екатерине приходиться уверять Потемкина письмами в искренности своих чувств. Он капризничает, играет с Екатериной, не появляется во внутренних покоях, разжигая страсть императрицы и заставляя ее страдать от непонимания.

«Я ласкаясь к тебе по сю пору много, тем ни на единую черту не предуспела ни в чем. Принуждать к ласке никого неможно, вынуждать непристойно, притворяться — подлых душ свойство. Изволь вести себя таким образом, чтоб я была тобою довольна. Ты знаешь мой нрав и мое сердце, ты ведаешь хорошие и дурные свойства, ты умен, тебе самому предоставляю избрать приличное по тому поведение. Напрасно мучися, напрасно терзаеся. Един здравый рассудок тебя выведет из беспокойного сего положения; без ни крайности здоровье свое надседаешь понапрасно», — закаленная в любовных баталиях, Екатерина не торопит Потемкина, она старше его на 10 лет, возможно, понимает сомнения своего избранника лучше, чем мы. Отчего он мучается и терзается? От ревности или страха перед будущим?

А может быть, это игра, чтобы заставить ее сказать те самые слова, совершить те самые поступки, которые крепкими нитями свяжут их на годы? Сколько бы мы ни гадали, ответ знают только они — Екатерина и Потемкин. Мы можем только заглядывать через плечо и читать их письма, нам не предназначавшиеся, пытаясь проникнуть в события прошлого.

Спустя несколько дней императрица в очередном послании к нерешительному фавориту уже не может сдержаться от того, чтобы не высказать свое недовольство, и даже обращается к нему на Вы: «Благодарствую за посещение. Я не понимаю, что Вас удержало. Неуже что мои слова подавали к тому повод? Я жаловалась, что спать хочу, единственно для того, чтоб ранее все утихло и я б Вас и ранее увидеть могла. А Вы, тому испужавшись и дабы меня не найти на постели, и не пришли. Не изволь бояться. Мы сами догадливы». Екатерина, как только все люди ушли, бросилась в библиотеку, где на «сквозном ветре» простояла два часа, дожидаясь Потемкина, и ни с чем «пошла с печали лечь в постель, где по милости Вашей пятую ночь проводила без сна». Она мучалась и страдала от непонимания, но все равно была готова простить и принять: «Одним словом, многое множество имею тебе сказать, а наипаче похожего на то, что говорила между двенацатого и второго часа вчера, но не знаю, во вчерашнем ли ты расположении и соответствуют ли часто твои слова так мало делу, как в сии последние сутки. Ибо все ты твердил, что прийдешь, а не пришел. Не можешь сердиться, что пеняю. Прощай, Бог с тобою. Всякий час об тебе думаю. Ахти, какое долгое письмо намарала. Виновата, позабыла, что ты их не любишь. Впредь не стану». Женщина, не императрица, умоляет о признаниях в любви. Окончательное объяснение Екатерины и Потемкина вскоре состоялось. Наверное, они смогли честно взглянуть в глаза друг другу и, откинув сомнения, решить свое будущее.

Умиротворенная императрица погрузилась в любовь, волнительные для сердца встречи становятся постоянными. Поток записочек также значительно увеличился. Екатерина писала по любому поводу, лишь бы показать своему милому заботу и любовь. «Голубчик, буде мясо кушать изволишь, то знай, что теперь все готово в бане. А к себе кушанье оттудова отнюдь не таскай, а то весь свет сведает, что в бане кушанье готовят», — некоторые встречи любовников проходили в мыленке Екатерины, и она заранее предупреждала Потемкина о приготовлениях к свиданию. Ей хотелось любить и всегда выказывать свое чувство любимому: «Гришенька, — ласково обращается она к другу, — не милой, потому что милой. Я спала хорошо, но очень немогу, грудь болит и голова, и, право, не знаю, выйду ли сегодни или нет. А есть ли выйду, то это будет для того, что я тебя более люблю, нежели ты меня любишь, чего я доказать могу, как два и два — четыре. Выйду, чтоб тебя видеть».

Екатерине нравится восхищаться своим новым избранником, хвалить его и высказывать комплименты: «Да и не всякий так умен, так хорош, так приятен. Не удивляюсь, что весь город безсчетное число женщин на твой щет ставил. Никто на свете столь не горазд с ними возиться, я чаю, как Вы. Мне кажется, во всем ты не рядовой, но весьма отличаешься от прочих».

Императрица упивается новыми переживаниями, литературный талант требует оформления любовных порывов и чувственных переживаний в нечто осязаемое — в послания объекту страсти, в великолепный монолог любви. Сидя над листом бумаги, Екатерина с каждым словом, подаренным Григорию Потемкину, открывает в себе все новые и новые мелодии любви, она иронизирует над собой, быть может, даже боится силы испытываемых чувств, но тем не менее ей нравится говорить о них в письмах к человеку, вызвавшему эту бурю страстей. «Чтоб мне смысла иметь, когда ты со мною, — объясняет Екатерина Потемкину, — надобно, чтоб я глаза закрыла, а то заподлинно сказать могу того, чему век смеялась: “что взор мой тобою пленен”. Экспрессия, которую я почитала за глупую, несбыточную и ненатуральную, а теперь вижу, что это быть может. Глупые мои глаза уставятся на тебя смотреть: разсужденье ни на копейку в ум не лезет, а одурею Бог весть как. Мне нужно и надобно дни с три, есть ли возможность будет, с тобою не видаться, чтоб ум мой установился и я б память нашла, а то мною скоро скучать станешь, и нельзя инако быть. Я на себя сегодни очень, очень сердита и бранилась сама с собою и всячески старалась быть умнее. Авось-либо силы и твердости как-нибудь да достану, перейму у Вас — самый лучий пример перед собою имею. Вы умны. Вы тверды и непоколебимы в своих принятых намерениях, чему доказательством служит и то, сколько лет говорите, что старались около нас, но я сие не приметила, а мне сказывали другие.

Прощай, миленький, всего дни с три осталось для нашего свидания, а там первая неделя поста — дни покаяния и молитвы, в которых Вас видеть никак нельзя будет, ибо всячески дурно. Мне же говеть должно. Уф! я вздумать не могу и чуть что не плачу от мыслей сих однех. Adieu, Monsieur, напиши, пожалуй, каков ты сего дни: изволил ли опочивать, хорошо или нет, и лихорадка продолжается ли и сильна ли? Панин тебе скажет: “Изволь, сударь, отведать хину, хину, хину!” Куда как бы нам с тобою бы весело было вместе сидеть и разговаривать. Есть ли б друг друга меньше любили, умнее бы были, веселее. Вить и я весельчак, когда ум, а наипаче сердце свободно. Вить не поверишь, радость, как нужно для разговора, чтоб менее действовала любовь.

Пожалуй, напиши, смеялся ли ты, читав сие письмо, ибо я так и покатилась со смеху, как по написании прочла. Какой здор намарала, самая горячка с бредом, да пусть поедет: авось-либо и ты позабавися».

Что чувствовал Григорий Потемкин, пробегая строки, написанные пером императрицы и посыпанные ее руками специальной золотой стружкой? Как искры страсти горели прилипшие к чернилам песчинки. Так же сильны были чувства Потемкина или он принимал любовь этой необыкновенной женщины как должное? Свидетельств его переживаний куда как меньше, по ним трудно проникнуть во внутренний мир нашего героя, понять его. В тех немногих посланиях, которые нам сохранило беспощадное время или скромность автора, Потемкин почтителен и часто именует свою возлюбленную матушкой. Уж не разница в возрасте и императорское достоинство Екатерины тому причина? «Матушка моя родная и безценная, — пишет Потемкин. — Я приехал, но так назябся, что зубы не согрею. Прежде всего желаю ведать о твоем здоровье. Благодарствую, кормилица, за три платья. Цалую Ваши ножки». А сбоку приписка Екатерины, возвращающей это письмо автору: «Радуюсь, батя, что ты приехал. Я здорова. А чтоб тебе согреваться, изволь идти в баню, она топлена». И в другой записочке Потемкин обращается к Екатерине: «Позвольте, матушка государыня, сегодня отлучиться. Я зван в гости».

Конечно, инициатива в объяснениях, в любви Екатерины и Потемкина принадлежала женщине. Она более свободна в чувствах и словах, ее фантазия в признаниях и эпитетах богаче и смелей. Екатерина не устает говорить о своей любви: «Я люблю вас всем сердцем», «Но спроси, кто в мыслях: знай единожды, что ты навсегда. Я говорю навсегда, но со времен захочешь ли, чтоб всегда осталось и не вычернишь ли сам. Великая моя к тебе ласка меня же стращает», «Милая милюшечка Гришенька, здравствуй», «Добро, ищи лукавство хотя со свечой, хотя с фонарем в любви моей к тебе. Есть ли найдешь, окроме любви чистой самой первой статьи, я дозволяю тебе все прочее класть вместо заряда в пушки и выстрелить по Силистирии или куды хочешь. Мррр, мррр, я ворчу — это глупо сказано, но умнее на ум не пришло». Екатерина импровизирует, сочиняет все новые и новые формы объяснений своих чувств и ощущений, повторяется только в некоторых особо полюбившихся эпитетах и прозвищах, да слово «люблю» через строчку.

«Миленький, и впрямь, я чаю, ты вздумал, что я тебе сегодня писать не буду. Изволил ошибиться. Я проснулась в пять часов, теперь седьмой — быть писать к нему. Только, правда сказать, послушай, пожалуй, какая правда: я тебя не люблю и более видеть не хочу. Но поверишь, радость никак терпеть не могу… От мизинца моего до пяты и от сих до последнего волоску главы моей зделано от меня генеральное запрещение сегодня показать Вам малейшую ласку. А любовь заперта в сердце за десятью замками. Ужасно, как ей тесно. С великой нуждою умещается, того и смотри, что ни на есть — выскочит. Ну сам рассуди, человек разумный, можно ли в столько строк более безумства заключить. Река слов вздорных из главы моей изтекохся. Каково-то тебе мило с такою разстройкою ума обходиться, не ведаю. О, господин Потемкин, что за странное чудо Вы содеяли, расстроив так голову, которая доселе слыла всюду одной из лучших в Европе?

Право пора и великая пора за ум приняться. Стыдно, дурно, грех, Ек/атерине/ Вт/орой/ давать властвовать над собою безумной страсти. Ему самому ты опротиви/шь/ся подобной безрассудностью. Почасту сей последний стишок себе твердить стану и, чаю, что один он в состояньи меня опять привести на путь истинный. И сие будет не из последних доказательств великой твоей надо мною власти. Пора перестать, а то намараю целую метафизику сентиментальную, которая тебя наконец насмешит, а иного добра не выдет. Ну, бредня моя, поезжай к тем местам, к тем щастливым брегам, где живет мой герой. Авось-либо не застанешь уже его дома и тебя принесут ко мне назад, и тогда прямо в огонь тебя кину, и Гришенька не увидит сие сумазброд-ство, в котором, однако, Бог видит, любви много, но гораздо луче, чтоб он о сем не знал. Прощай, Гяур, москов, казак…»

Великая императрица Екатерина Вторая в этом нежном и прелестном письме, полном страсти и ласки, в этом образчике любовного эпистолярного жанра XVIII в. обращалась к своей, наверное, самой большой любви в жизни — Григорию Александровичу Потемкину. Для нее, немецкой принцессы, выросшей в педантичной Германии и жившей в официальном, а от этого довольно строгом Петербурге, Григорий Потемкин всегда ассоциировался с Москвой. Возможно, в нем воплощалась широта и раздолье московских просторов, тишина и задумчивость улиц и закоулков, бесшабашная удаль, богатство души и некоторая московская леность, которая до сих пор вводит в заблуждение тех, кто не знает, что за ней скрывается кипучая энергия.

Весна 1774 г. для Екатерины — одна из счастливейших. Она любит, любима и ищет доказательства искренности в поведении Потемкина. Екатерина — рассудочная натура и постоянно пытается анализировать себя и объект своих пристрастий: «Гришенька, здравствуй. Сего утра мне кажется не только, что любишь и ласков, но что все это с таким чистосердечием, как и с моей стороны. А надобно Вам знать, что заключения те, кои я делаю по утрам, те и пойдут правилами до тех пор, пока опыты не подадут причины к опровержению оных. Но есть ли б, паче всякого чаяния и вероятья, ты б употреблял какое ни есть лукавство или хитрость, то поверь, что непростительно умному человеку, каков ты, прилепиться к таким глупым способам тогда, когда ты сам собою — первый и лучший способ к обузданию сердца и ума пречувствительного человека на век. И напротиву того знаешь, что из того родиться бы могло не что иное, как некоторый род недоверки и опасения, вовсе невместный с откровенностию и чистосердечием, без которых любовь никогда твердо основана быть не может.

Бог с тобою, прости, брат. По утрам я гораздо умнее, нежели по захождении сонца. Но как бы то ни было, а ум мой расстроен. И есть ли это продолжится, от дел откажусь, ибо не лезут в голову, и голова, как у угорелой кошки. Только стараться буду сию неделю употребить в свою пользу, а Бог даст мне рассуждение и смысл напасть на путь истинный. Вить я всегда была резонер по роду занятий, хотя с бредом иногда».

Почти весь март 1774 г. счастливая пара провела в Царском Селе, где свободней встречи, весенний воздух кружит голову и дни, проведенные в развлечениях, допускаемых Великим постом, заканчиваются приятнейшими вечерами. 11 марта, в четверг, императрица вместе с придворными кавалерами и фрейлинами осматривала привезенную из Италии большую мраморную чашу, затем все забавлялись игрой в мячи в галерее грота. Во время обеда за столом Екатерины во внутренних покоях самые близкие люди: графиня Прасковья Александровна Брюс, фельдмаршал князь Александр Михайлович Голицын, Сергей Матвеевич Козьмин, Александр Иванович Черкасов, и он — Григорий Александрович Потемкин. Игры в карты и шахматы в великолепной Янтарной комнате под звуки гуслей, флейт и скрипок, забавы в мячи, церковные службы, прогулки по саду, интимные обеды, бесконечные разговоры с придворными — прекрасное времяпровождение императрицы и ее двора, и везде ее герой — Потемкин, «красавец мой миленький, на которого ни единый король не похож».

В апреле 1774 г. двор возвращается в Петербург. Екатерина напряженно работает над решением насущных политических вопросов, вокруг больше людей, больше внимательных глаз и любопытных ушей. Но даже среди многочисленных дел государственных она нашла время, чтобы собственноручно составить план расположения комнат Потемкина в Зимнем дворце, откуда он мог незаметно проходить в ее покои. Легкие карандашные заметки с чернильными пометами, закрепленные умелым реставратором спустя десятилетия, открывают нам альковные тайны. «В покоях № 6, — фантазирует императрица, — вынуть альков», тут же чернилами: «или нет» (сомнения относятся к покоям князя Орлова), и снова «да, альков делать на место того, как карандашам означен, и сии покои будут для ген[ерала] Потемкина. В нумер 10 вынуть антресоль, раскрыть дверь, запереть дверь, сделать дверь вновь. В № 14 делать альков и сии покой будут для князя Орлова». Екатерина оставила для отца своего сына Бобринского комнаты в Зимнем дворце. Комнаты Потемкина располагались прямо под покоями императрицы, так же будут устроены покои следующих после него любимцев Екатерины. Окна апартаментов фаворита и государыни выходили на Дворцовую площадь и внутренний двор. Императрица внимательно следила за ходом работ по обустройству покоев для нового фаворита: все должно быть сделано для удобства милого друга и радостных свиданий. Желая посетить Екатерину, Потемкин мог в любой момент без доклада подняться в ее комнаты по винтовой лестнице, устланной ковром зеленого цвета — цвета любви в те времена.

Уже 10 апреля жена новгородского губернатора Е.К. Сивере пишет мужу о слухах при дворе: «Покои для нового генерал-адъютанта готовы, и он занимает их; говорят, что они великолепны».

Встречаться наедине становится сложнее, и это печалит любящую женщину: «Я пишу из Эрмитажа, где нет камер-пажа. У меня ночию колика была. Здесь неловко, Гришенька, к тебе приходить по утрам. Здравствуй, миленький издали и на бумаге, а не вблизи, как водилося в Царском Селе… Душа моя милая, чрезмерно я к вам ласкова, и есть ли болтливому сердцу дать волю, то намараю целый лист, а вы долгих писем не жалуете, и для сего принуждена сказать: прощай, Гаур, москов, казак, сердитый, милый, прекрасный, умный, храбрый, смелый, предприимчивый, веселый. Знаешь ли ты, что имеешь все те качества, кои я люблю, и для того я столько тебя люблю, что выговорить нет способу. Мое сердце, мой ум и мое тщеславие одинаково и совершенно довольны вашим превосходительством, ибо ваше превосходительство превосходны, сладостны, очень милы, очень забавны и совершенно такие, какие мне нужны. Мне кажется, чертовски трудно пытаться покинуть вас». Воистину, прекраснейший гимн любви и признание, которому позавидовал бы любой мужчина на свете. Но, как не раз пишет Екатерина, очень часто у Григория Александровича «передня полна», для встречи нет времени меж дел государственных, и свидание заменяет пылкое послание.

Любовный роман Екатерины и Потемкина развивался согласно законам жанра, они знали и сомнения, и непонимание, и обиды. Екатерина уверяла своего избранника в истинности и неизменности своих чувств, а он, видимо, позволял себе капризничать и сердиться без повода. «Я ужасно как с тобою браниться хочу, — посылает Екатерина записку из покоев Царского Села к Потемкину. — Я пришла тебя будить, а не то, чтоб спал, и в комнате тебя нету. И так вижу, что только для того сон на себя всклепал, чтоб бежать от меня. В городе, по крайней мере, бывало, сидишь у меня, хотя после обеда с нуждою несколько, по усильной моей прозьбе, или вечеру; а здесь лишь набегом. Гаур, казак москов. Побываешь и всячески спешишь бежать. Ей-ей, отвадишь меня желать с тобою быть — самый Князь Ор[лов]. Ну добро, есть ли одиножды принудишь меня переломить жадное мое желанье быть с тобою, право, холоднее буду. Сему смеяться станешь, но, право, мне не смешно видеть, что скучаешь быть со мною и что тебе везде нужнее быть, окроме у меня».

Быть может, не раз мучил Потемкин свою возлюбленную Екатерину приступами ревности, вызванными страхом потерять с сердцем императрицы и место при дворе, и возможность получения должностей, денег, славы, испытывая тем самым терпение и любовь этой женщины. «Фуй, миленький, как тебе не стыдно. Какая тебе нужда сказать, что жив не останется тот, кто место твое займет. Похоже ли на дело, чтоб ты страхом захотел приневолить сердце. Самый мерзкий способ сей непохож вовсе на твой образ мысли, в котором нигде лихо не обитает… Не печалься. Скорее ты мною скучишься, нежели я», — увещевает своего милого императрица.

Но больше, несравненно больше записочек Екатерины посвящены любви. Каждое утро она посылает камер-юнкеров или придворных камердинеров в покои Потемкина с цидулками: как он себя чувствует? как его лихорадка? любит ли ее? скоро увидимся. Маленькие обрезанные полоски пожелтевшей бумаги (бережливая государыня экономила), запечатлевшие страсть, заботу и милость великой императрицы, теперь доступны взору любого человека. Мы можем читать и перечитывать их, анализировать, изучать как исторический источник, высказывать свое осуждение или восхищение, забывая иногда, что эти записочки не только свидетельства российской истории — они часть интимной жизни двух людей.

«Батинька, мой милой друг. Прийди ко мне, чтоб я могла успокоить тебя безконечной лаской моей».


Глава 6. «ГЛАЗЕНЬЕ НА СИЛИСТИРИЮ» | Потемкин | * * *