home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню




IV

Для Шахлы Хаджиани вторник был еще одним днем из тех, когда она не могла ясно видеть мир, поскольку ее глаза застило то, что находилось прямо перед ней. Когда Шахла просыпалась и еще не успевала вспомнить, кто она, ей казалось посильным все — дневной свет, встречи с друзьями, работа, — и она ощущала в руках и ногах первое копошение надежды; однако секунду спустя все возвращалось: ей начинало казаться, что она летит головой вперед по узкому туннелю и не может оглянуться назад.

О господи, подумала Шахла, понимая, что опять ничего разглядеть не способна. Хасан. Она уже знала, что этот день будет сопровождаться мелкими недомоганиями: головной болью, которая настигнет ее к вечернему чаю, — и тогда ей понадобятся таблетки из углового магазина, — дрожью в руках, сыпью на внутренних сгибах локтей. Взятые по отдельности, эти неприятности не так уж страшны; ни одна из них и в сравнение не идет с непрерывной, судорожной болью, словно скручивающей живот; однако все вместе они служат напоминанием — ненужным, — поскольку забыть Шахла все равно ничего не смогла бы.

Господи, ну почему, думала Шахла, одеваясь, варя кофе, выходя из дома, — почему такое состояние души считается возвышенным или желанным? Чем столь уж привлекательна необходимость проживать день, оставаясь совершенно слепой к людям, глухой к новостям, о которых кричат выставленные в киосках газеты, зашоренной узостью тупика, в который ты зашла? Ах, Хасан, глупый мальчик. Эти ощущения именуют любовью, однако похожи они скорее на одиночное заключение. Даже Поль Элюар, тема ее докторской диссертации, каким бы радикальным и трезво мыслящим поэтом он ни был, и тот попал в это узилище, отчего и дал своей новаторской книге любовной лирики название «Град скорби»…

Усевшись на втором этаже автобуса, Шахла отбросила с лица длинные черные волосы и надела очки для чтения, предписанные ей для коррекции астигматизма. А, ладно. Хватит уже, сказала она себе; и губы ее задвигались, безмолвно произнося полные решимости слова. Утро она провела, роясь в библиотечных книгах, ланч — в университетской столовой, а предвечерние часы — на заседании «Французского общества», где рассказала о задуманной ею поездке в Верден. И никто, глядя на нее, веселую и деятельную, не догадался бы, полагала она, что голова ее занята совсем другим.


Отработав утреннюю смену на «Кольцевой», Дженни Форчун вернулась в свою квартиру на Дрейтон-Грин. Она быстро прибралась, навела порядок, потом послала Тони эсэмэску, спросив, когда он вернется домой. «В 6.30. Не слишком поздно для чая?» — «Нет, сойдет. Пирог?» — «ЦЦ

Неделя в декабре
». Дженни принялась за стряпню. Она старалась дважды в неделю — по воскресеньям и еще в какой-то из будних дней — готовить настоящую еду из свежих продуктов. Мясо и почки она купила, возвращаясь с работы, в мясном магазине и теперь принялась замешивать тесто, слушая по радио музыку «для тех, кто за рулем». Сунув пирог в духовку, Дженни почистила немного картошки — на гарнир. Варить для Тони овощи она давно перестала, к тому же в морозильнике лежал пакет салата, который можно было пустить в дело.

Обстановка квартиры значила для Дженни очень многое. Она просматривала глянцевые, рассказывающие о жизни знаменитостей журналы, — ее интересовали не звезды мыльных опер, не девушки, рассказывавшие по телевизору о погоде, а жилища, в которых они фотографировались, — Дженни искала что-нибудь такое, что могла скопировать или видоизменить, приспособив к своему жилищу. Она даже покупала специальные дизайнерские ежемесячники, хотя ей не нравились картинки с мебелью из нержавейки и монотонные по цветовому решению интерьеры — все это смахивало на какую-то фабрику; Дженни предпочитала обстановку более уютную, с яркими тканями, среди которых по-настоящему приятно жить. Уголок комнаты, видный из-за полуоткрытой двери, и то, как падает в комнате луч света, — все это было для Дженни не просто частью дома, но говорило о людях, которые в нем обитают, пробуждало в ней желание жить.

Вот это и была та реальность, которой довольствовалась Дженни. Она наполнила ванну, зажгла ароматическую свечу и, опустившись в воду, раскрыла роман, получивший в 2005-м премию «Кафе-Браво». Все-таки на ее вкус он был тонковат. И слова его не создавали никакого подобия музыки, а просто излагали факты, как в какой-нибудь инструкции; однако Дженни не любила бросать начатую книгу и потому снова окунулась в эту водянистую размазню. Герои ее носили имена Ник и Лили, отдававшие каким-то металлическим привкусом. Почему было не назвать его Джейком, а ее Барбарой? — думала Дженни, — все-таки звучало бы иначе. И читать было бы приятнее.

После чаепития в обществе Тони Дженни проделала то, что предвкушала весь день, — вошла в «Параллакс». Она знала, что Джейсон Пёсс появится там сильно позже нее, однако до этого ей нужно было переделать несколько дел.

Дженни любила бывать в «Параллаксе». Владельцам и распорядителям игры (двенадцати калифорнийцам китайской национальности, прочитала она где-то), похоже, удалось разрешить проблему, неотделимую от подобного рода миров и известную в роботехнике как эффект «зловещей впадины». Люди могут отождествлять себя с фотографически точно воспроизведенными человеческими существами, могут проявлять интерес к контурным изображениям или персонажам мультфильмов. Однако по мере того, как изображение персонажа развивается от грубого наброска к завершенной фигуре, возникает внезапный спад приязни к нему, спад сопереживания: отражающий таковое график обзаводится двумя пиками — одним на начальном, схематичном, этапе, другим на конечном, фотографическом, — но между ними резко проваливается. Большинству производителей игр не хватает мощностей для поддержки правдоподобия их персонажей, вид они имеют грубоватый, а на конечный подъем кривой сопереживания приходится тратить немалые средства. Именно из-за этого по прошествии многих, многих лет по экранам компьютеров все еще попрыгивают аляповатые человечки в фуражечках. А вот в распоряжение фанатов «Параллакса» было отдано нечто подобное технологии приключенческого кино, работающей в реальном времени и относительно недорого стоящей.

И потому, когда Миранда отправлялась на прогулку, или сталкивалась с соседями, или покупала что-нибудь в магазинах, она словно взаимодействовала с людьми из фильмов, с настоящими людьми, только немного уменьшенными. Она могла рассматривать их лица крупным планом и даже видеть поры на их коже. Это совсем не походило на детские компьютерные игры — нет, скорее Миранда становилась звездой собственного импровизированного фильма.

Сама же она мало чем отличалась от одного из трех женских макетов начального уровня игры. Впрочем, облик Миранды был обманчивым. Носила она стандартные джинсы и футболки, однако внешность ее Дженни создала из характерных черточек, позаимствованных у немалого числа актрис, певиц и моделей, существовавших в «Подлинной Жизни». Брови, например, принадлежали Памилле, миловидной солистке группы «Девушки сзади». В Мирандиной «походке знаменитости» голливудская звезда Джулиана Ричардс соединилась с эфиопской моделью Жери, не так давно вышедшей за футболиста Шона Миллса. Глаза имели ту же форму, что у Эвелины Белле, а цветом не отличались от знаменитых темных, орехово-шоколадных лучистых глаз Дженнифер Кокс.

Большая часть этих тонких, обошедшихся ей довольно дорого отличий попусту предъявлялась мускулистым, вооруженным до зубов воителям, которых она встречала в торговых центрах. Однако Миранда, совершенно как Дженни, одевалась не для мужчин и не для макетов мужского пола, но для собственного удовольствия. Ну так вот: какой наряд избрала бы она для вечера в клубе, соединенного к тому же с первым свиданием?

Пробродив пару часов по виртуальному универмагу, Миранда покинула его, унося черное платье, значительно выше колен, розовые туфельки на высоком каблуке и розовый же леотард от «Бутика модных девушек» Мэри Лу из Порта-Каскарина. По меркам «Параллакса» наряд был скромненький (большинство девушек танцевали там обнаженными по пояс, а то и украшенными всего лишь ремешком из тигровой шкуры), но все же куда более рискованным, чем тот, что Дженни носила в ПЖ.

Едва Миранда успела переодеться, как получила сообщение — вопрос, собственно, — не желает ли она перенестись в клуб по воздуху? Вопрос от Джейсона. «Еще бы», — ответила Миранда и несколько мгновений спустя оказалась рядом с ним в одном из самых новых клубов — в «Пургаторио». Знаменитый, специально приглашенный на этот вечер диск-жокей проигрывал музыку техно, хип-хоп, транс… много чего, позаимствованного из незаконных интернетовских сайтов ПЖ. Клуб выглядел просто фантастически — в нем имелся даже подсвеченный пурпурными лампами водопад, ниспадавший в бассейн, где могли поплавать — и плавали — все желающие! Дженни купила себе и Джейсону по бокальчику вина — за 100 вахо, которые она сняла со своей кредитной карточки, — и танцевала с ним под чистыми звездами.

Можно было бы и пощелкать кнопками, расположенными прямо у танцевальной площадки, однако они предлагали лишь то, что годилось для бабушек, поэтому Миранда накупила кучу фильмов — «Девушка с обложки», «Субботняя лихорадка», «Смуглая отрава» и «Трепетные бедра» — самый клевый набор для девушки вроде нее. Когда она раскачивалась и стремительно кружилась в танце, подол ее платья взлетал, выставляя напоказ розовый клинышек леотарда, и Миранда думала, что выглядит сексуальной, но и благопристойной — как балерина. У Джейсона вышли все деньги, и она купила ему пива, а сама пила родниковую воду, один литр за другим.

Около одиннадцати Джейсон предложил перебраться в стрип-клуб. Там под яркими потолочными светильниками вращались вокруг стальных столбов самые разные женщины. У сцены стояла «чаша для чаевых», и Джейсон сказал: «Кинь туда пару вахо». В результате одна из танцовщиц отвела его в большую красную комнату за сценой. Миранда неуверенно последовала за ними.

Танцовщица, встав перед Джейсоном Пёссом, проделывала кое-какие гимнастические упражнения, а он тем временем раздевался.

Танцовщица послала ему сообщение: «Мой последний клиент забыл купить себе хер».

«Умора», — ответил Джейсон. И расхохотался. Изначальные макеты предоставлялись игрокам лишенными половых органов, однако их можно было купить за приличные, правда, деньги. Джейсон Пёсс, как обнаружила вскоре Миранда, приобрел себе здоровенный член — черный, не в цвет остальной его кожи, — твердый торчок, доставивший танцовщице хлопоты с выбором позы, позволявшей принять его.

Дженни, нажав на компьютере клавиши D и С, вывела Миранду из комнаты на террасу клуба, а там нажала на Е, и Миранда пролетела над Каракасом — высоко, в пронизанном светом прекрасной луны небе — и вернулась в свой сверкавший новизной дом.


В реальности, или в «Подлинной Жизни», как он предпочитал ее называть, Джейсон Пёсс был тридцатипятилетним учителем по имени Рэдли Грейвс, преподававшим английский язык и литературу в средней школе округа Гэтфорд, находящегося в Люишеме, одном из южных районов Лондона.

Он смотрел на экран компьютера, откуда так неожиданно исчезла Миранда Стар. Сучка. Рэдли жил в современном многоквартирном доме, стоявшем над Темзой неподалеку от Кингстонского моста. Квартира у него была маленькая, но светлая и ухоженная. Каждую субботу он проходился по ней пылесосом, проверял, по порядку ли расставлены его книги и DVD, кроме того, раз в неделю сюда заглядывал мужчина, выполнявший то, что Рэдли называл «основательной уборкой».

Обнаружив, что Миранда Стар вышла из игры, Рэдли разозлился. Он надеялся, что понравится ей, что она захочет снова увидеться с ним; в том, что он поимел в ночном клубе другую женщину, Рэдли ничего обидного для Миранды не видел — это же шутка, не более. Похоже, Миранда была девицей строгих правил, и это пробуждало к ней еще пущий интерес. Большинство женщин «Параллакса» щеголяло грудями размером с дыню канталупу, которые удерживались на своих местах всего лишь полосками ярких тканей, и на каждом из доступных обозрению хрящиков этих бабцов висело по колечку. А эта девица, шатенка с карими глазами, носила джинсы и белую хлопковую рубашку. Первоначальными женскими макетами игры Рэдли никогда не интересовался, но полагал, что Миранда ушла от них недалеко, так и оставшись моделью входного уровня, — вернее, ее лишь отчасти усовершенствованной крестной матерью из подлинной жизни. И Миранда его возбуждала.

Но почему же она смылась? Люди, которых Рэдли встречал в «Параллаксе», были по большей части пресыщены сексом, попробовав его разок-другой, игроки — кроме закоренелых педиков и прочей подобной публики — довольно быстро проникались к нему равнодушием. И опять-таки, большинству обитателей «Параллакса» нравились его изготовленные на заказ, обошедшиеся ему в 300 вахо гениталии, а Миранда не написала о них ни слова.

Время было уже позднее, тем не менее Рэдли покатил ночным автобусом в город. Двухэтажный автобус был пуст, если не считать нескольких пьяных подростков лет пятнадцати. Рэдли их не боялся. Он регулярно посещал школьный спортзал и накачал себе крепкие мышцы на спине и плечах. В жиме лежа, к примеру, результаты у него были лучше, чем у остальных учителей, включая и преподавателя физкультуры Пола Уоттса. Он не курил, хотя и выпивал — не так уж и мало, чтобы справиться с трудностями рабочего дня; трижды в неделю устраивал себе пробежки по Буши-парку с рюкзаком весом в двадцать фунтов.

Учительство не было той профессией, о которой мечтал, с отличием закончив школу, Рэдли Грейвс, — ему хотелось поездить по свету. Единственный в семье ребенок, внебрачный сын коммивояжера — дитя одной ночи любви, — он воспитывался матерью, жившей в Малдене. Родной отец Рэдли изредка помогал им небольшими деньгами, как и постоянный любовник матери, шотландец по имени Колин, который заведовал камерой хранения, стоявшей на шоссе А3. Колин мог всю неделю не обращать на Рэдли никакого внимания. Он возвращался с работы около пяти, усаживался в гостиной перед единственным в доме телевизором, выкуривал сигарету за сигаретой и пил чай. По пятницам взрослые отправлялись в паб, предоставляя Рэдли право выбирать телевизионную программу по собственному усмотрению; время от времени, по субботам, Колин таскал Рэдли в парк «Хрустальный дворец», где покупал ему пирожок и чашку безумно горячего чая.

Ночной автобус доставил Рэдли в Саутворк, к работавшему, как он знал, и в ночные часы пабу. Когда-то это заведение служило прибежищем для матросов и докеров, поднимавшихся сюда по реке; затем, когда их миру пришел конец, стоявший на берегу паб попробовали превратить в столовую, где подавалась главным образом рыба с картошкой. Столовая прогорела, однако естественная ее клиентура осталась прежней: полуночники, завершив свои ночные делишки, стекались сюда, чтобы поблевать на холодный каменный пол бара. Одни из них были уголовниками, другие просто работали в позднее время — грузчики здешнего рынка, скажем, появлялись в пабе уже после четырех утра. Пахло в нем как в конюшне — сырой соломой и распалившимися жеребцами; клиенты его терпели злонравную хозяйку бара и ее муженька, поскольку те, нарушая новый закон, разрешали завсегдатаям курить.

Рэдли Грейвс выделялся среди них — изгвазданных забулдыг, бандитов, ночных сторожей — опрятной, спортивного стиля одеждой. Он сидел перед пинтой горького пива и размышлял о своей жизни.

Главный ее недостаток состоял в том, что усилия, которых она от него требовала — все эти поездки на ранних поездах, переклички в 8.30 утра, плотное расписание уроков, старания уберечь свою спину, приготовление к уик-эндам, — не оставляли ему времени общаться с людьми или хотя бы попробовать разобраться в себе. Ему некогда было думать о лучшей работе, о другой жизни, потому что будильник каждое утро вырывал его из объятий сна, а последний срок подачи отчетов об успеваемости учеников всегда приходился на вчерашний день. А уж контрольные работы…

Этот вторник начался хорошо. У Рэдли имелось окно, позволявшее ему подготовиться к следующим занятиям, сидя в учительской коммуникативного отделения. Аня, новичок в школе, принесла миндальные печенья (учителя выдали ей в начале триместра по 10 фунтов, чтобы она снабжала учительскую всем необходимым), и Рэдли выпил большую кружку растворимого кофе, черного. Учительская была маленькой, освещалась лампами дневного света и примыкала к компьютерному классу, так что об уединении и покое здесь нечего было и думать. Рэдли предпочитал старую учительскую, огромную, с коврами и телевизором, способную вместить весь преподавательский состав, но на зиму ее превращали в спортивный зал. Открытые спортивные площадки тянулись от здания школы до сетчатого забора высотой в двадцать футов; за ним были видны такие же, но принадлежавшие соседней частной школе, — одни с искусственным покрытием, другие травянистые. На них порою целыми днями не появлялось ни одного ребенка, однако ученикам государственной средней вход туда был закрыт, они могли лишь любоваться этой роскошью сквозь металлическую сетку забора.

Рэдли Грейвс преподавал главным образом в младших классах, хотя вел и один класс постарше, 11-й. Уроки английского давно уже объединили с уроками иностранных языков и истории средств массовой информации, налепив на них общий ярлык: «коммуникативные дисциплины», что Рэдли считал, в общем-то, правильным. Его профессиональная подготовка вертелась вокруг расовой, классовой и гендерной политики, но на занятиях, которые он посещал, обучаясь ремеслу учителя, почти ничего не говорилось о том, как держать учеников в узде и как проводить урок. Практические навыки он вынужден был приобретать на ходу, и поначалу ему приходилось туго. В первой школе его дважды временно отстраняли от преподавания и отправляли на курсы «управления гневом». В конце концов один из старших коллег сжалился над Рэдли и объяснил ему основные принципы обращения с учениками. «Ни на чем не зацикливаться. Никаких разговоров с глазу на глаз. Выиграть в битве самолюбий невозможно. Говорить негромко. Вести себя уважительно. Отвечать без сарказма, и если ученик не желает идти вам навстречу, упрекать его за это не следует. Просто махните на него рукой. И никогда, никогда не повышайте голос выше четверки по десятибалльной шкале».

Соблюдение этих принципов потребовало определенных усилий. Сложившуюся систему Рэдли не одобрял, считая, что она заставляет учителей уступать власть ученикам. Детям разрешалось опаздывать на уроки, а после того, как ему пригрозили однажды судебным преследованием за сексуальную агрессию, он перестал спрашивать у учениц, что их так задержало. Детям разрешалось также разговаривать на уроках без каких бы то ни было ограничений; впрочем, создаваемый ими шум удавалось иногда пригасить мягкими призывами к порядку — но призывами общими, выделять кого-либо из говорунов, называть его по имени было непозволительно. Детям разрешалось вообще ничего не делать, если им припадала такая охота; ученику можно было ласково напомнить, что нужно учиться, но напомнить только один раз. Сквернословие допускалось при условии, что в нем отсутствуют расовые или сексуальные обертоны: Абир мог назвать Рэдли ублюдком, но не имел права назвать сучкой сидевшую с ним за одной партой Мехрин.

На переменах школьные коридоры становились зоной повышенной опасности — туда лучше было не соваться. Крошечные, росточком от силы в четыре фута, девочки-первоклашки приникали, подобно теням, к желто-голубым стенам, а неистовые, упитанные, вымахавшие до шести футов старшеклассники обоих полов, одетые в черные блейзеры, с воплями, размахивая тяжелыми сумками, пролетали мимо. После звонка Рэдли дожидался, когда в лестничном колодце утихнут буйные звуки, и только после этого направлялся к своему классу. Стулья из белой пластмассы попарно стояли там за чисто протертыми партами из жаростойкого пластика, и лишь ковровое покрытие с загадочными бурыми пятнами несло на себе следы неугомонного перемещения учеников. За партами сидел разномастный выпускной класс: Абир, Алекс, Аруша, Бен, Дэвид, Джордан, Дэррил, Жасмин, Зайнун, Иэн, Ладан, Лэйла, Майкл, Маркус, Мехрин, Натан, Ношад, Нушин, Окадо, Пол, Пратап, Рубина, Сангита, Саймон, Шерин, Эзра.

Рэдли вывел имена трех отсутствующих учеников на проекционную доску, приписав сверху робкое слово: «Предупреждение». Затем присоединился к общему разговору, затем начал управлять им — и постепенно то, что происходило в классе, обратилось в урок. Дышал Рэдли глубоко и размеренно, стараясь, чтобы голос его не поднимался выше четверки по шкале громкости. Этот фокус он перенял у Ани, которая перед каждым уроком проделывала в учительской йоговские дыхательные упражнения; Пэт Уайлдер, тот просто глотал транквилизаторы — желтые таблеточки из позвякивавшего пузырька.

Сегодня после полудня его школе предстояло сразиться в футбол с другой, «Св. Михаила и Всех Ангелов». День Св. Михаила был одним из немногих дней спортивного сезона, переживших введение правила, которое запрещало учителям оставаться в школе после окончания уроков. Он означал также, что Окадо, самому жесткому и результативному центрфорварду школы, разрешалось не принимать его обычное лекарство. Как правило, Окадо становился от этого еще более неуправляемым, чем всегда, и его приходилось запирать до начала игры в надежном месте. Пока он вел себя более-менее, сообщила Аня, хоть и воспользовался одним из внутренних окон, отделявших классы от коридора, для того чтобы продемонстрировать свои много чего натерпевшиеся от пирсинга гениталии повторявшему материалы по французскому 13-му выпускному.

— Вы такой «ботаник», сэр, — сказала Сангита, когда Рэдли положил перед ней на парту ксерокопированную страничку.

— Вот как? — спросил он, образец спокойствия. — А что такое «ботаник»?

— Вы же знаете. Вроде как тупарь.

— Скорее тупой конец, — сказал Дэвид.

Рэдли притворился, что не услышал его, — «конец» был, разумеется, термином определенно сексуальным, но ведь это можно было и оспорить. Он спокойно и неторопливо вернулся к своему столу и ввел в ноутбук несколько строк текста, тут же появившихся на проекционной доске.

— Вы почему ничего не записываете, Аарон? Что-нибудь не так?

— Если честно, сэр, у меня творческий кризис.

— Что это у вас на шее, сэр, засос?

— Нет. А теперь внимание, все. Что вы можете сказать о фильме «Билли Элиот»? Шерин?

— Он, типа, гей, сэр?

На перемене Аня обнаружила, что у нее сперли мобильник, однако обыскать сумку подозреваемого не смогла, поскольку это было бы, как он выразился, «посягательством на его права». Из класса Пэта Уайлдера несся грохот, там Окадо бил Джордана головой о металлический шкафчик. Рэдли позвонил Полу Уоттсу, преподавателю физкультуры, и попросил его подержать Окадо у себя до начала игры, то есть до 2.30.

— Не могу, дружок, — сказал Уоттс. — Он и так уж только-только отбыл трехдневное исключение.

— А за что его исключали?

— За то, что занимался в туалете сексом с Софи Рис. Сначала хотели пять дней вкатить, но после сократили до трех, потому как секс был только оральным. Извини, Рэдли. Разбирайся с ним сам.

Разобраться с Окадо вызвалась Аня, и Рэдли налил себе еще одну чашку растворимого кофе.

— Что у тебя с шеей, Пэт? — спросил он. — Какая-то она черно-синяя.

— Да вот возил на метро французскую группу десятого класса, хотел им французское кино показать, — ответил Пэт Уайлдер. — А на станции «Тоттенхем-Корт-роуд» дети сказали мне, что Тони выскочил из вагона, я высунулся посмотреть, где он, а они нажали на кнопку «Закрыть двери», и мне пережало шею.

— Кто это сделал?

— Я не видел. Голова-то снаружи осталась. Кстати, тебе тут просили записку передать.

И он чопорно протянул Рэдли листок бумаги.

«Дорогой сэр, простите, что я так себя вела. Я проявила неуважение к вам. Перебивала вас, а говорить то, что я сказала про пососать хрен Окадо, мне не следовало. Мне правда очень жаль. Я не виню вас за то, что вы ушли из класса. И докажу вам, что я лучше, чем кажусь, сэр. Мне очень, очень жаль. Ваша Селима Вилсон».

Урок перед ланчем выдался тихий, после него Рэдли заскочил ненадолго в «Голову льва» — пересек парковку, а внутрь бара проник через туалеты, ему вовсе не нужно было, чтобы кто-нибудь увидел его входившим туда. В баре он выпил два стакана крепкого пива, съел порцию куриного пирога с подливкой и консервированным горошком. У него остался только один урок в 12-м классе, — Рэдли подменял отсутствовавшего коллегу.

Алкоголь в крови помогал ему сохранять спокойствие, а возвращаясь в школу, он сжевал несколько мятных конфеток. Ко тому времени в классе уже сцепились двое мальчишек, имен которых он не знал.

— Ты гомик, — твердил один.

— А ты вчера свою мамочку поимел, — отвечал другой.

Остальные ученики, по преимуществу девочки, хихикали. Рэдли такие перебранки уже слышал и знал, что происходят они не только между детьми молодых или не отличавшихся строгостью поведения матерей. Скорее наоборот.

— Гомик.

— Мамочку поимел.

Настоящий шум поднялся, когда один из спорщиков вцепился другому в глотку. Девчонки завизжали от восторга и страха, оба мальчика покатились по полу, осыпая друг друга пинками и ударами. Рэдли поднял за шиворот одного и прижал к стене. А затем отвел в дальний конец класса и велел сидеть там в одиночестве. У второго, того, который мамочку поимел, стекала с края губы тонкая струйка крови.

— А ты садись вот здесь, — велел Рэдли.

— Сэр, мне нужно пойти и…

— Делай что тебе говорят, — сказал Рэдли, и голос его прозвучал ближе к восьмерке, чем к четверке.

Но мальчик все равно вышел из класса.

По окончании урока Рэдли задержал обоих.

— Я требую, чтобы вы больше так себя не вели, — сказал он.

— Не лезьте не в свое долбаное дело.

— Да, вот именно. А то мы знаем, где вы живете.

— Сомневаюсь, — сказал Рэдли. — В любом случае я не советовал бы вам соваться туда.

Что-то в его голосе оказалось хорошо им понятным; оба сникли.

— Ну смотрите… — начал один.

Им нужно было ответить какой-то грубостью, чтобы не потерять лицо.

— Да, вот именно. Если честно… Ну смотрите, — подтвердил другой.

И они ушли, волоча ноги.

— Да. Вот именно, — громко произнес им в спины Рэдли.

Он ощущал себя сильным, полным решимости. Та потаскушка, Миранда, тоже не проявила к Джейсону Пёссу должного уважения.


предыдущая глава | Неделя в декабре | cледующая глава