home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню




III

И у Джона Вилса это утро тоже выдалось хлопотным. За завтраком он поговорил с человеком по имени Алан Винг, работавшим у Вика Смолла в «Альтернативных инвестиционных услугах Гринвью». Для встречи с ним Вилс выбрал кафе-бар «Оазис», стоявшее в начале Кеннингтон-роуд — там, где эта улица отходит от станции метро «Ламбет-Норт» и устремляется к Имперскому военному музею. Улица была настолько безликой, насколько это возможно в Центре Лондона, — прямая полоса асфальта, практически ничего ни с чем не соединяющая. В «Оазисе» не было даже машины «эспрессо» — кофе там подавали в запотевших стеклянных кувшинах, а на вкус оно отзывалось желудями; Вилс, поевший дома, заказал для Винга горячие сэндвичи с помидорами и сыром, которые поджаривали здесь на шипевшей вафельнице.

Вилс получил от Винга пухлый конверт формата А4, содержавший плоды его двухнедельных трудов. Он вел слежку сначала за президентом, а затем, когда тот неожиданно улетел в Мадрид, за председателем правления Ассоциированного королевского банка. Конверт содержал фотографии этих двоих, сделанные у них на работе и при всевозможных перемещениях обоих, плюс записи Винга о том, чем они занимались. Председатель и президент обозначались в этих записях как Чарли и Эрик, соответственно: «Чарли приехал на работу в 7.42 в своей обычной машине, поставил ее на отведенном для нее месте. Поднялся лифтом на восемнадцатый этаж. Там его ждала секретарша. См. прилагаемое фото. Эрик завтракал в отеле „Коннот“ с Неизвестной Леди (см. фото). Он ел кеджери, она ела хлопья из отрубей и пила апельсиновый сок».

Фотографировал Алан Винг лучше, чем писал, так что Неизвестную Леди Вилс узнал без труда, ею была работница отдела долговых обязательств крупного инвестиционного банка. У этой встречи могло быть множество причин, однако ни одна из них не внушала Джону Вилсу тревоги, несмотря даже на то, что наступали самые мучительные часы задуманной им операции.

Что внушало ему тревогу, так это владевшее им странное, почти невротическое беспокойство: а вдруг слух, который он вот-вот распустит, обернется правдой? Он досконально обдумал ситуацию и решил, что взвинтить курс акций АКБ можно, заставив всех поверить, будто этот банк будет вот-вот поглощен Первым нью-йоркским. Однако, если Джон Вилс, принимая полуночную ванну, пришел к выводу, что такое поглощение выглядит весьма вероятным, то почему эта мысль не могла прийти в голову кому-то еще — людям из другого банка, которым платят за то, чтобы они только на такие темы и размышляли? Конечно, если бы все именно так и произошло, это стало бы еще одним следствием «Закона Мэрфи», почти невероятной ироничности жизни, однако наихудший результат расчетов, которые безостановочно производись в голове Вилса, всегда обдумывался им с наибольшей дотошностью.

— Хорошо. Держите это у себя, — сказал он. — Мой мобильный номер у вас есть. Позвоните мне, если в воздухе хотя бы слегка запахнет американцами. Понятно?

Винг открыл рот, и из него выпал на тарелку кусочек обжигающе горячего помидора.

— Как им удается раскалять эту дрянь добела? — захлебываясь словами, произнес он.

Вилс пролистал приложенные к отчету о слежке желтые расходные ведомости.

— Не любите разгуливать голодным, а, Винг?

— Время от времени мне приходилось использовать помощника. Не мог же я оказываться в двух местах сразу.

— Деньги я пришлю с курьером сегодня, чуть позже. А пока — вот вам на ближайшие расходы. — Вилс достал из заднего кармана рулончик банкнот и отсчитал шесть бумажек по 50 фунтов.

— Спасибо, Джон.

Вилс встал, посмотрел сверху вниз на соскребавшего с тарелки остатки расплавленного сыра Винга.

— Ладно, мне пора, — сказал он и вышел на Кеннингтон-роуд.


Следующая встреча состоялась в Челси, в теннисном клубе. Стюарт Теккерей был человеком куда более лощеным, нежели Алан Винг, хотя, по мнению Джона Вилса, не таким умным. Он состоял партнером в агентстве, которое подбирало для различных компаний руководящих работников, офис его находился в Мейфэре, однако Теккерей был заядлым теннисистом и любил сочетать спорт с бизнесом, уютно устраиваясь для этого среди пальм в горшках, расставленных по гостиной его теннисного клуба, из которой открывался вид на реку.

Теккерей заказал свежий апельсиновый сок, опустился в плетеное кресло, и Вилс увидел на его лбу и в редеющих волосах капельки пота.

— Вы уверены, что ничего не хотите, Джон? Даже минеральной воды?

— Хорошо, пусть будет вода.

— Черт. Похоже, для сражений один на один я становлюсь староватым, — сказал Теккерей. — Маленький прохвост, с которым я только что играл, моложе меня лет на десять и бегает как заведенный. Я осыпал его ударами навылет, а он топотал по корту и отбивал каждый проклятый мяч.

— Но вы все же выиграли?

— С минимальным перевесом. Под самый конец.

Вилс, решив, что светский разговор можно на этом закончить, сказал:

— Ладно, Стюарт. Что там у нашего друга за душой? Теккерей промокнул лоб полотенцем; он хоть и принял душ и переоделся, готовясь к деловой встрече, в костюм, однако все еще продолжал потеть.

— Ну что же, у нас с ним состоялась стандартная беседа, посвященная причинам его ухода. Увольнение здорово обозлило его.

— Что он натворил?

— Поимел свою секретаршу на столе, который стоит в зале заседаний совета директоров.

— А у вас это не допускается?

— Нет, если, конечно, вы не заместитель премьер-министра.

— Понятно.

— Я, собственно, что хочу сказать? Ассоциированный королевский — заведение благопристойное и старомодное. Человек, достигший в нем определенного уровня, проходит даже особый ритуал посвящения. Он может, конечно, позволять себе и такое, трахать секретарш на столе, но если его застукают за этим — все, пиши пропало.

— Стало быть, на АКБ он зол.

— Ну да. Тем более что сейчас не лучшее время для поиска работы. Во всяком случае, при его уровне. Конечно, положение может улучшиться и…

— А может и ухудшиться.

— Так или иначе, обстановка остается пока напряженной. У всех крупных банков скопились проблемные активы, однако открыто говорить об их размерах никто не желает.

— Яйца курицу не учат, Стюарт, так что об этом вы можете мне не рассказывать. Но согласится ли он работать у нас консультантом? И стоит ли нам с ним связываться?

Теккерей отпил немного апельсинового сока, вытер тылом ладони губы.

— Знает он очень много. Участвовал во всех совещаниях, посвященных поглощению испанского банка. Помните, того, который…

— Да, да. Стало быть, об этом он знает все. А о скрытых возможностях и долгах АКБ?

— Думаю, знает и о них. Вы же понимаете, это товар, который он сможет предложить своим будущим нанимателям. У него имеется опыт работы на высоком уровне. А подает он себя как человека с трезвым умом и твердой рукой.

— И изрядным запасом инсайдерской информации.

— Ну понятно, что работать на конкурентов АКБ он еще черт знает сколько времени не сможет. Думаю, месяцев двенадцать, это самое малое.

— Однако он мог бы работать внештатно.

— Спросите его об этом.

— Нет, я его спрашивать не стану. Я не могу допустить, чтобы меня увидели рядом с ним или еще с кем-то из АКБ.

Теккерей приподнял одну бровь.

— И вы этих слов не слышали, — добавил Билс. — Иначе…

— Я никогда не слышу того, что вы говорите, Джон. Акустика здесь просто ужасная.

— Да уж постарайтесь, на хер. Иначе…

— Спокойнее, Джон. Мы знакомы уже пять лет. Пять герметично запаянных лет без единой утечки информации.

Вилс покачал в руке стакан с водой.

— Жаль, что он не поимел секретаршу весной. Тогда я мог бы использовать его. А сейчас, боюсь, уже поздно.

— Я вас таким никогда еще не видел, Джон. Уж больно вы напряжены.

Вилс глубоко вздохнул и заговорил, не разжимая зубов:

— Я всего лишь стараюсь учесть все возможные варианты, Стюарт. Вот что я делаю. А от вас я хочу следующего. Сегодня во второй половине дня вы пригласите этого человека в ваш офис. Скажете, что у вас, возможно, появилось кое-что для него. Заинтересуете его. А затем заведете разговор об АКБ. Самый обычный треп. Далее, вот в этом конверте содержится один-единственный вопрос, на который я хочу получить ответ. Задайте ему этот вопрос, а вечером пришлите сообщение на номер, который я вам дал. Да или нет, больше мне ничего не нужно. Это перестраховка, однако ответ мне действительно необходим. Я не могу полагаться на случай.

— Вы думаете, мне будет несложно вставить этот вопрос словно бы ненароком?

— Разумеется. Обычная приятельская болтовня, то да се. Сколько мы заплатили вам в прошлый раз?

— Двадцать.

— Ладно. Тридцать.

— Хорошо, что смогу — сделаю.


Выйдя на холодную, пустынную улицу, что тянется неподалеку от Челсийской гавани, Джон Вилс достал из кармана синий сотовый телефон, которым он пользовался для звонков внутри офиса, прокрутил список контактов до имени Мартина Раймана и нажал на зеленую кнопку.

— Мартин? Сегодня в двенадцать встречаемся в том заведении в Найтсбридже, у ленты, по которой подают суши. И лучше ничего там не ешьте, потому что вас ожидает ланч в «Саджиорато». Столик на двоих. Пригласите кого-нибудь. Ту же Сузанну Рассел из Эйч-Эс-Би-Си. Она ведь вам нравится, верно? Хорошенькая и умная, вполне в вашем вкусе. И позвоните Магнусу Дарку. Скажите, что у вас кое-что есть для него. Договоритесь встретиться завтра. За ланчем. Все равно где. Посорите там деньгами. Какой-нибудь из ресторанов с психопатом шеф-поваром, берущим под две сотни фунтов за блюдо. Поняли?

Конвейерные ленты с суши нравились Вилсу тем, что у них самым естественным образом могли встречаться друг с другом незнакомые люди. На самом-то деле Райман, состоявший в списке его «офисных» номеров, на Олд-Пай-стрит никогда не заглядывал, а о том, что Джон Вилс подрядил его в консультанты, только им двоим известно и было — даже Стивен Годли ничего об этой договоренности не знал. В благодарность за большие вознаграждения и небольшую долю активов фонда Райман, получив звонок от Вилса, бросал все остальные свои дела.

Ко времени появления Вилса, к 11.55, он уже стоял со стаканом воды в руке у ползшей, попыхивая, ленты. Из тех трех людей, с которыми Вилс встречался этим утром, Райман был наиболее, и это еще очень слабо сказано, элегантным — чего и следовало ожидать, поскольку и платили ему куда больше, чем двум другим.

— Интернетовские чаты, — сказал Вилс. — Вы умеете ими пользоваться?

— Думаю, что да. Я все же возьму немного лосося, Джон, для видимости.

Вилс понял — это намек на то, что и ему неплохо бы взять какую-то еду. Одним из качеств, которые нравились Вилсу в Раймане, было немногословие; а еще ему нравилось, что Райман его не боится — в отличие от Алана Винга или Стюарта Теккерея со всем его дерьмовым лоском клубного теннисиста.

— По дороге в «Саджиорато», — сказал Вилс, — заглянете в интернет-кафе. Обзаведетесь полудюжиной одноразовых электронных адресов. Войдете в финансовый чат. Зарегистрируетесь как официант девятнадцати лет. Напишете: «Вчера вечером я прислуживал на званом обеде в Челси и слышал, как глава лондонского офиса Первого нью-йоркского банка говорил об их решении купить АКБ. Исторические корни, имеющиеся у АКБ в большинстве развивающихся стран и бывших колоний, позволят Первому нью-йоркскому удовлетворить его стремление стать поистине „глобальным“ банком… и ду-ду-ду».

— Первый нью-йоркский? — переспросил Райман, снимая пластмассовую, окаймленную пурпурным колечком крышечку со своего сашими.

— Такие у меня имеются сведения, Мартин. Затем сегодня после полудня вы посетите другое интернет-кафе. Хотя, наверное, можно будет воспользоваться и тем же. Решайте сами. Зарегистрируетесь как любитель, по мелочи играющий на бирже. Физиотерапевт-австралиец, влезающий в интернетовские разговоры своих клиентов. Вы увидели сообщение официанта. И захотели прокомментировать его. Похоже, у нас появился хороший шанс. Самое время покупать акции АКБ. Несколько простых фраз. А завтра утром посмотрите, как все сработало, и, если потребуется, добавите еще пять или шесть комментариев. И завтра за ланчем подбросите этот сюжетец Магнусу Дарку. Столик вы уже заказали?

— Да. Дарк у меня такую историю с руками оторвет. Он уже успел пожаловаться, что ему не хватает материала. Сами понимаете, мертвый сезон, на носу Рождество. Мы с ним встретимся в ресторане, принадлежащем тому круглолицему телевизионному шефу. Колонка Дарка печатается по пятницам, значит, за завтрашний день он успеет ее накатать. Вы очень точно выбрали время.

— Хорошо. Однако сегодня, когда будете в «Саджиорато», переговорите с тамошним барменом, Тони. Отдайте ему вот это. — Вилс протянул через стойку, у которой они стояли, две бумажки по 50 фунтов. — Вы знаете Дугги Муна, краснолицего, занудливого денежного маклера, который всегда занимает там столик у окна?

— Да. Это его любимая забегаловка. Сколько я ни бывал там, каждый раз его видел.

— Попросите Тони под строжайшим секретом рассказать Муну, что он видел нашего человека из АКБ обедавшим в отдельном кабинете с председателем правления Первого нью-йоркского.

Райман облизал губы. Похоже, эта часть общего плана вызывала у него наименьший энтузиазм: без анонимности интернета расстояние между ним и Управлением по финансовому регулированию — а то и полицией — сокращалось до незначительного.

— А завтра? Что я скажу Дарку?

— Пару дней назад в «Файнэншл таймс» появилась статейка о возможных будущих слияниях банков. Попросите Дарка просмотреть ее. Поговорите о достоинствах таких слияний. Напомните о «Роберте Флеминге» и слиянии «Чейз Манхэттена» с «Джей Пи Морганом»: Старой Империи с Новой Америкой. Дайте ссылку на чат. Скажите, что там могут появиться какие-то подтверждения сделки. Не пытайтесь пустить слух, это вам все равно не удастся, просто укажите на информацию, которая уже существует. Нынешние журналисты вытягивают большую часть своих сведений из интернета — на сколько-нибудь серьезные исследования у них нет ни времени, ни средств. Большую часть газетных статей сочиняют юнцы, редакционные стажеры, и занимаются они всего-навсего повторной переработкой уже попавших в Сеть материалов друг друга. Однако посоветуйте Дарку быть осторожным в формулировках. Пусть выдаст все за идею, которая пришла ему в голову, когда он размышлял о подходящем к концу трудном годе. Он может написать так: «Разве это не представляется естественным?» Если кредитный кризис усугубится, для всех банков наступят трудные времена и, разумеется, многие из них пожелают получить дополнительные гарантии своей безопасности. Пусть представит все как явление временное, но положительное. Приятное добавление в чулок с рождественскими подарками. Понятно?

— Да. Думаю, ему это понравится. Противоядие от мрачных настроений, от мыслей о конце света. Хорошая новость для держателей акций.

— И для пенсионеров, — прибавил Джон Вилс.

— По временам, — сказал Мартин Райман, слизывая с кончика палочки для еды немного васаби, — мне кажется, Джон, что вас очень легко перепутать с Дедом Морозом.

— Что ж, в такое время года, — ответил Вилс, не улыбнувшись саркастической шутке Раймана, — даже в нашем мире многие стараются вернуть людям хотя бы малую часть того, что мы от них получили.


Габриэль Нортвуд провел утро среды, положив ноги на стол и читая Коран.

— Какой мерзавец, — время от времени бормотал он вполголоса. — Нет, ну какой мерзавец…

Он всегда полагал, что портрет самого черствого и безжалостного божества рисует Старый Завет. Яхве, или Иегова, бог евреев, их Исхода, их диетических законов и кровавых битв с другими семитскими племенами; Яхве — бог изгнания, казней, кровопролития, моровых язв и истребления первенцев… Он, безусловно, выглядел образцом непримиримости. Однако в сравнении с богом Корана старина Яхве начинал казаться Габриэлю едва ли не добрым дядюшкой.

Бог Корана не делился с ним ни великими преданиями Старого Завета (хоть и ссылался на них), ни современными наставлениями Нового по части праведной жизни. Он предлагал лишь собственные слова, ipsissima verba,[49] переданные через архангела Джабраила Пророку, который запомнил их и записал буква в букву. И главная его мысль, излагаемая почти на 400 страницах, выглядела просто: веруй в меня или гореть тебе в вечном пламени. И так страница за страницей.

Мучительное наказание ожидает неверных.[50] Унизительное наказание уготовано им. Мы ведь приготовили для неверных узы, цепи и огонь. А что даст тебе знать, что такое оно? Огнь пылающий! Горе всякому хулителю-поносителю, который собрал богатство и приготовил его! Думает он, что богатство его увековечит. Так нет же! Будет ввергнут он в «сокрушилище», в огонь воспламененный. А если он из числа заблудших, то — угощение из кипятка и горение в огне. А Мы непременно дадим вкусить тем, которые не веровали, тяжкое наказание! Огонь для них как вечное обиталище.

На каком месте ни открой, все то же и получишь. «Посмотри, какой был конец тиранов». Похоронный звон, заевшая пластинка муэдзина.

Зато верующих ожидают «добротные, прекрасные, черноокие, скрытые в шатрах, не коснулся их до них ни человек, ни джинны… Они — точно яхонт и жемчуг, возлежа на ложах, расставленных рядами. И Мы сочетаем их с черноглазыми, большеокими».

Жизненный выбор, установленный Пророком, был, как любила выражаться — к великой досаде Юстаса Хаттона — Дилайла из комнаты клерков, «и ежу понятным». Каждый, думал Габриэль, предпочел бы девственницу адскому пламени — во всяком случае, каждый мужчина, поскольку, что, собственно, предлагается женщинам, оставалось неясным. Чего Корану не хватало, так это доводов и свидетельств в пользу представленной в нем картины столь радикально разделенной надвое посмертной жизни.

Иегова разводил воды Чермного моря. Он разрушал города на равнине.[51] Он говорил в уши пророков. Он насылал чуму на врагов израильтян. Иисус, дабы доказать свою божественную природу, творил чудеса и изобрел совершенно революционный способ обхождения с людьми — благожелательный. Он ходил по водам. Он воскрешал мертвых. Аллах же, с другой стороны, снизойти на землю или доказать свою правоту не потрудился. Он не давал себе труда убеждать кого-либо; единственный раз лично обратившись к человеку, Аллах предложил ему лишь предостережение: веруй в меня или умри.

Одолев 200 страниц, Габриэль ощутил страшную усталость. А кроме того, самодостаточная, не допускающая возражений уверенность Корана в своей правоте содержала в себе нечто, напоминавшее Габриэлю о чем-то другом, о ком-то, кого он хорошо знал. О некоем голосе. Однако связать его с каким-либо именем прямо сейчас Габриэлю не удавалось.

Он читал где-то, что арабы чувствовали себя отлученными от монотеизма, поскольку и через несколько сотен лет после его возникновения у них так и не объявилось собственного пророка, который получал бы прямые указания свыше; походило даже на то, что их еврейские и христианские торговые партнеры насмехались над ними за эту недостачу. Когда же Пророк наконец пришел, со времени явления и ухода второго воплощения Бога, Иисуса Христа, миновало 600 лет: промежуток, который, по нынешним меркам, лет этак 1400. Для короткой истории монотеизма срок страшно долгий, думал Габриэль, особенно если все это время твои соседи смотрят на тебя как на отставшее в развитии существо. И некоторые из яростных повторов книги демонстрируют, похоже, плоды, вызревшие за столетия тайных надежд и безмолвия. Так что после всего этого пустого времени Пророку лучше было высказываться покатегоричнее.

Не исключено, впрочем, думал Габриэль, что его отношение к книге слишком формально или педантично. В конце концов, во Второзаконии и Книге Левит вздора тоже хватает: «У кого раздавлены ятра или отрезан детородный член, тот не может войти в общество Господне…»[52] Однако евреи не стояли на месте. И они и христиане признали, что их священные книги были написаны людьми, — пусть и вдохновленными Богом, — и огромное большинство и тех и других с радостью воспринимало слова этих книг в контексте своего времени и без особых хлопот примиряло их с современным знанием, лишь бы оно позволяло сохранить утешительное ощущение высшей силы, которой не безразлично то, что происходит с тобой и до и после смерти.

Ислам же, насколько понял его Габриэль, никогда ни пяди своей земли не уступал. После того как в ходе ранних теологических споров было раз и навсегда постановлено, что Коран буквальным образом передает каждым своим слогом не искаженное посредниками слово Божие, все мусульмане обратились в «фундаменталистов» по определению. Ислам по природе своей не обладал сходством с иудаизмом или христианством; эта религия была по врожденной сути ее безоговорочно фундаменталистской. Разумеется, между понятиями «фундаментальный» и «воинствующий» — не говоря уж об «агрессивный» — существует великая разница, но и она не отменяет упрямой истины: будучи столь чистым, столь надменным и бескомпромиссным, Ислам сильно сокращает число верующих, на которых он может рассчитывать.


После ланча Габриэль отправился на встречу с Дженни Форчун, которой предстояло провезти его по «Кольцевой».

Он уже совершил однажды, когда готовился к первому слушанию дела, такую поездку, однако полагал, что ее полезно повторить, это позволит ему по-настоящему прочувствовать работу Дженни. Начальник станции, ожидавший его у турникета, провел Габриэля вниз, на платформу, где он и дождался ее поезда.

Когда она нажала на кнопку, чтобы открыть для него дверь, на лице Дженни обозначилось самое близкое подобие улыбки, какое Габриэль когда-либо видел у нее.

— Заскакивайте, — сказала она.

Возможно, подумал Габриэль, Дженни чувствует себя более уверенно просто потому, что они это уже проходили, — ничего нового для нее, а значит, и бояться нечего.

Габриэль опустил откидное сиденье, сел. Внутри кабина была выкрашена в небесно-голубой цвет, из приборной доски торчал прямо перед Габриэлем предназначенный для обучающего машинистов инструктора рычаг экстренного торможения. Дженни глянула в зеркальце заднего вида, нажала, чтобы закрыть двери вагонов, две кнопки, утопила в приборную доску рукоять управления двигателями и медленно повернула ее против часовой стрелки. Поезд тронулся.

— Как дела, Дженни?

— Спасибо, неплохо. А ваши?

— Хорошо, спасибо.

Что это у нее — тушь на ресницах? В такой темноте не разберешь.

— О чем я должна вам рассказать? — спросила она.

— О… Нет, давайте просто поболтаем, ладно?

— Давайте.

— Вы не ощущаете себя здесь оторванной от мира?

— Да, пожалуй. Но мне это нравится.

— Это ваш собственный мир.

— Правильно.

— А что вы делаете вечерами?

— Прихожу домой. Ухаживаю за Тони. Он мой брат по отцу. Телик смотрю. Играю в «Параллакс».

— Это такая игра в альтернативную реальность?

— Да, замечательная. Мой макет зовут Мирандой. Она косметолог. — Слово «макет» Дженни произнесла как «макуэт», и Габриэль не сразу понял, что оно значит.

Она повернула рукоять до шестичасовой отметки, довернула, включая тормоза, до четырех, а затем возвратила на пять, чтобы въезжавший в станцию поезд сбросил скорость не слишком резко. Когда он остановился, Дженни отпустила рукоять, и пружинка вытолкнула ее из доски.

— А книги? — спросил Габриэль, как только поезд снова тронулся с места. — Вы ведь любите читать, правда?

— Люблю.

— А почему?

— Не знаю. Наверное, это мой способ бегства от реального мира.

— Ну что вы, совсем наоборот, — сказал Габриэль. — Книги объясняют реальный мир. Позволяют подойти к нему так близко, как вы никогда не смогли бы в обычной жизни.

— Это почему же?

— Люди же не говорят вам, что они в точности думают и чувствуют, как устроены их мысли и чувства, верно? У них не находится для этого времени. Или правильных слов. А книги именно это и делают. Ваша повседневная жизнь похожа на фильм, который вы смотрите в кинотеатре. Картинки могут быть интересными, но если вам хочется узнать, что скрывается за плоским экраном, читайте книгу. И она вам все объяснит.

— Даже если ее персонажи придуманы?

— Конечно. Потому что они основаны на настоящей жизни, но, правда, с выброшенными из нее скучными подробностями. Во всяком случае, таковы хорошие книги. Все, что я знаю о людях — хотя, возможно, знания мои не так уж и обширны… Я бы сказал так: половина моих знаний основана на том предположении, что люди должны чувствовать примерно то же, что чувствовал бы на их месте я. А девяносто процентов другой половины созданы книгами. И только десять, если не меньше, определяются реальностью — наблюдениями, разговорами, чужими словами — в общем, жизнью.

— А вы интересный.

— Спасибо, Дженни. Почему вы помахали рукой?

— Машинист встречного поезда помахал мне. Мы всегда так делаем. Если, конечно, навстречу нам идет не поезд линии «Дистрикт». Ее машинисты, встречаясь с нами, просто гасят в кабинах свет.

— То есть «Кольцевая» и «Дистрикт» соперничают?

— Еще как. Кровавая рубка — похуже, чем в мини-футболе.

— Ладно. Давайте поговорим о вашей работе. Расскажите мне о станциях. Они для вас все на одно лицо или у каждой свой, особый характер?

Пока они беседовали, Габриэль разглядывал Дженни. Очень изящные руки — не подходят, подумал он, для грубой работы, впрочем, рукоять и кнопки управления дверьми больших усилий не требовали. Ладонь бледнее, чем верх кисти, пальцы длинные, с коротко подстриженными ногтями — вот этого, по крайней мере, наверняка требует ее работа.

— …А «Бейкер-стрит» — станция приятная. На ней всегда людно — наверху «Мадам Тюссо» и так далее. И кирпичные стены ее все те же, какие были с самого начала, а им уж вон сколько лет. На «Набережной» тоже много людей, там и театры, и Стрэнд. А на «Темпл» обычно тихо.

— Я знаю.

Габриэль отметил, с каким вниманием она, даже разговаривая, вглядывается на станциях в зеркальце заднего вида. Черные волосы Дженни были стянуты сзади ленточкой, станционные лампы бросали свет на ее лицо, на бледно-смуглую кожу, на губы, пигментация которых плавно переходила от темно-коричневой к розовой. Дженни, похоже, почувствовала, что он разглядывает ее, и вдруг повернула голову, чтобы посмотреть на Габриэля.

Он взглянул в ее глубокие, темные глаза. Дженни удержала его взгляд, ничего не сказав. Габриэль подумал, что, пока они смотрят друг дружке в глаза, он сможет внушить ей уверенность в себе. Дженни не моргала и не поворачивала головы, однако в глазах ее постепенно разгорался неяркий свет испуга и вызова. Так и не оторвав от него взгляда, она нажала на дверные кнопки, надавила на рукоять и повернула ее влево. И только когда погромыхивавший поезд набрал скорость в двадцать миль, Дженни повернулась наконец к ветровому стеклу, и Габриэлю показалось, что он различил в ее лице самое начало, а может быть, и останки улыбки.

— Ну и «Олдгейт», раз уж вы спросили, — сказала Дженни. — Там обитает призрак какой-то женщины. Правда, он добрый. Один рельсовик как-то дотронулся до контактного рельса и…

— Рельсовик?

— Это рабочие, которые у нас пути обслуживают. Он по ошибке дотронулся до контактного рельса, и напарник увидел, как эта женщина взяла его за плечо и оттащила в сторону. И он остался невредимым. А мог бы просто изжариться.

Поезд несся сквозь мрак, сбрасывал и набирал скорость, повинуясь простым командам левой руки Дженни. В конце каждого круга, сказала она, ей приходится вставать, чтобы размять спину, потому что сиденья машиниста ну просто зверски неудобные. Габриэль молчал. Он чувствовал что-то до жути трогательное в этой грубоватой, исполнявшей свою работу женщине; вовсе не обязательно прочесть много книг или быть проницательным наблюдателем, чтобы понять: когда-то ее жестоко отвергли или оскорбили и теперь она отыскивает меру собственной значимости в работе. Габриэль разрывался между желанием внушить Дженни более обнадеживающий взгляд на жизнь и простым преклонением перед гордостью, которую она ощущает, выполняя полезное дело. Да, собственно, и что он, сломленный и одинокий, может ей предложить? Чему из почерпнутого им в любимых книгах может научить эту деловитую, умную женщину? И что, если она от чего-то прячется здесь, под землей? Разве он, если сказать правду, не цепляется с той же целью за свои кроссворды и французские романы?

— Скоро конец круга, — сказала Дженни.

— Как быстро. Сколько прошло времени?

Дженни взглянула на часы:

— Пятьдесят шесть минут.

— Понятно. Наверное, мне следует…

— Я-то пойду по новому кругу.

— Значит, я мог бы остаться с вами и…

— Ну да, сделать еще один круг. Если хотите. То есть…

— Да. Хочу. Думаю, так я смог бы побольше узнать о вашей работе. А то в этот раз мы говорили все больше о книгах — ну и так далее.

Дженни улыбнулась:

— Ладно, начинайте. Садитесь и спрашивайте.

На самом темном участке «Кольцевой», как раз перед станцией «Виктория», Габриэль вдруг спросил:

— Скажите, не мог бы я как-нибудь вечером прийти к вам и поиграть в «Параллакс»?

— А разве правила это не запрещают? Мы же… ну, вы понимаете, я ваша клиентка.

— Мы могли бы поговорить о работе. Или давайте пообедаем где-нибудь. В ресторане, который вам по душе. А потом я вернусь домой. Мы можем ни о чем больше не разговаривать — до января, когда завершится слушание дела.

— Только о работе?

— Именно. — Габриэль уже начал гадать, какими, вообще-то говоря, деньгами он оплатит этот обед.

— Ну хорошо. Может быть, завтра? Завтра я работаю до шести.

— Завтра это было бы… Идеально. Договорились. — Черт, где же он деньги-то возьмет? — А скажите, Дженни. Этот женский голос. Запись, которая произносит: «Поезд подходит к станции „Кингз-Кросс“. Пересадка на линию „Пикадилли“». Это кто-то из ваших коллег? Или актриса, или еще кто-нибудь?

— Не знаю. Мы называем ее Соней.

— Почему?

— Потому что она нас в сон вгоняет.

— А как она узнает, когда включаться? Что запускает запись?

— Число оборотов, которые делают колеса. От станции к станции оно всегда разное. Правда, после сильного дождя все сбивается. Колеса немного проскальзывают. И она думает, что поезд подъезжает к «Блэкфрайарс», когда он только-только от «Мэншн-Хаус» отходит.

— И что вы тогда делаете?

— Отключаем дурынду.


В 5.30 Молотку аль-Рашиду предстояло в предпоследний раз встретиться с Р. Трантером. Это свидание было дополнением к их регулярным утренним беседам, которые происходили по четвергам, — завтрашняя их встреча станет заключительной, поскольку в пятницу ему предстояло явиться во дворец, и они договорились сделать ее «обзорной», — а сегодня они могли в последний раз заняться чем-нибудь новеньким. Молоток взглянул на часы. Возвращаться с работы домой сразу после ланча было для него делом непривычным, и он надеялся, что Трантер не заставит долго себя ждать. В последнее время его наставник вызывал у Молотка легкое раздражение. А ведь поначалу все было иначе.

Перед первым весенним визитом Трантера Молоток сильно нервничал.

— Назима, — сказал он, — с минуты на минуту к нам может прийти выдающийся деятель литературы. Мы с ним уединимся в моем кабинете, чтобы поговорить о книгах и чтении. Ты сможешь устроить так, чтобы минут через двадцать нам подали чай и фрукты?

— Конечно, милый, — ответила Назима. Манера выражаться, усвоенная мужем в последнее время, вызвала у нее улыбку: чем большими становились дома, в которых они поселялись, тем меньше оставалось в разговорах Молотка от «брэдфордского пакисташки», как его однажды назвали в ее присутствии, и тем больше появлялось от Дэвида Найвена.[53]

За время долгой и счастливой супружеской жизни Назима и сама утратила свой прежний йоркширский акцент и ныне говорила, по ее представлениям, точь-в-точь как дикторы Би-би-си — старой Би-би-си, поскольку теперь многие из выступавших по радио как раз и производили впечатление уроженцев Брэдфорда.

— Что он за человек, как по-твоему? — спросила она у Молотка.

— Думаю, джентльмен в старинном английском стиле.

— Вроде принца Чарльза?

— Полагаю, да. Он же учился в Оксфорде. Скажи, а мой костюм выглядит достаточно элегантно?

— Не задавай глупых вопросов, Молоток. И не стесняйся его. Он всего лишь продавец, у которого имеется нужный тебе товар. Вроде выращивающего лаймы мексиканского фермера.

— Родригеса?! Ты же обещала никогда о нем больше не упоминать.

Раздался звонок, и Молоток пересек огромный, выложенный плиткой вестибюль, приготовляясь к встрече с устрашающим джентльменом гвардейских статей, облаченным в костюм с Сэвил-Роу.

— Здравствуйте. Мистер аль-Рашид, я полагаю.

За дверью стоял худощавый рыжеватый мужчина в синем анораке, зеленом галстуке, коричневых туфлях и с двухсуточной щетиной на щеках. Глаза его слегка отливали краснотой.

Он протянул руку:

— Ральф Трантер. Впрочем, большая часть моих знакомых зовет меня Эр Тэ.

Вряд ли Молоток мог объехать все континенты планеты (кроме Австралии) и не прийти к заключению, что внешний облик человека мало что значит. И все же…

Впрочем, он не ударил лицом в грязь.

— Очень рад знакомству с вами, мистер Трантер. Сюда, прошу вас.

Они пересекли вестибюль, затем колоссальную гостиную, из окон которой открывались виды на поля и перелески, вышли через двойные двери в коридор с обшитыми деревом стенами и, миновав его, оказались в кабинете Молотка аль-Рашида — большой комнате, длинные полки которой были заставлены не книгами, но японскими фигурками из слоновой кости, фарфоровыми шкатулками, обрамленными фотографиями Назимы и Хасана, а также разного рода памятными подарками — лаймом на золотой пластинке, поднесенным Молотку рабочими одной из принадлежащих ему фабрик, ведущим колесом его первой конвейерной линии, закрепленным на дубовой панели, которую украшала табличка с дарственной надписью. На письменном столе стоял компьютер с монитором диагональю в тридцать шесть дюймов; такие в обычных магазинах не продавались.

— Очень мило, — произнес Трантер.

В интонации его присутствовал легкий оттенок сарказма, который Молоток предпочел игнорировать, — некоторым людям просто недостает благовоспитанности. Он усадил Трантера в кресло, а сам присел за стол.

И, широко улыбнувшись, сказал:

— Перейдем, если позволите, к делу, мистер Трантер. У меня имеется к вам простое предложение. Мне необходимо то, что вы могли бы назвать ускоренным курсом. В недалеком будущем меня ожидает встреча с ее величеством королевой, а я ощущаю себя недостаточно подготовленным к разговору с ней.

— Вот как?

Едва ли не в каждом слове Трантера ощущалась скептическая нотка, хотя Молоток затруднился бы сказать, считает ли Трантер встречу с королевой выдумкой или просто подтверждает, что он, Молоток, к разговору с ней не готов.

— Видите ли, я родился в простой семье. Все мои родные были крестьянами и книг не читали. Образование я получил в государственной школе, выпускники которой становились электриками и водопроводчиками. Подозреваю также, что я страдаю дислексией, хотя в те времена мы почти ничего об этом расстройстве не знали. Я хотел бы, чтобы вы познакомили меня с великими произведениями английской литературы прошлого и наделили сведениями о современных писателях, — тогда, если ее величество заведет разговор о книгах, я смогу сказать ей что-нибудь интересное.

Трантер пару раз открыл и закрыл рот.

— Да, это я сделать могу, — наконец согласился он. — А вы и вправду думаете, что королева заговорит с вами о книгах? Она ведь не славится особой начитанностью, верно?

Молоток помрачнел. Эта мысль ему в голову не приходила.

— Но, разумеется, — поспешил продолжить Трантер, окинув взглядом роскошный кабинет, — лучше быть готовым ко всему. А кроме того, познания подобного рода всегда могут сослужить вам хорошую службу. При каких-то других оказиях.

— Да, конечно. Это правильный взгляд на вещи. Ну так вот, я проделал кое-какую подготовительную работу, выяснил имена самых уважаемых современных писателей и попросил мою секретаршу миссис Хайн посетить книжный магазин. Прошу вас, взгляните на это небольшое собрание книг и сообщите ваше мнение о них. Посоветуйте, с какой мне лучше начать.

Молоток указал на две возвышавшихся на его столе стопки книг — по пятнадцать примерно в каждой. Трантер подошел и встал рядом с ним.

— Вот этот автор, насколько я знаю, очень известен, — сказал Молоток, сняв с верхушки одной из стопок мрачноватого вида том в твердой обложке — поперек его супера тянулась яркая полоска, извещавшая, что эта книга вошла в список претенденток на премию «Кафе-Браво».

— Известен, — согласился Трантер, — и безнадежно перехвален. То, что у нас называется ПМ.

— А что это?

— Псевдоирландская мутотень.

— Не понимаю.

— Не важно. Забудьте о нем.

— А вот этот? — спросил Молоток. — Здесь сказано, что он дважды получал премию Ассоциированного королевского.

— Нет-нет. Кошмарная креативная писанина. Жуткий, вычурный фигляр. Сомерсет Моэм для бедных, все его ключевые моменты выглядят прискорбно неправдоподобными.

Вид у Молотка стал озадаченным.

— Понимаю. Возможно, меня ввели в заблуждение. Я руководствовался тем, что нашел в интернете.

Трантер фыркнул:

— Господи, это уж мне родео недоумков. Привал помешанных. Если бы кто-то изобрел детектор, позволяющий выявлять писанину чокнутых графоманов, и использовал его в качестве интернет-фильтра, Всемирная паутина лишилась бы девяноста процентов трафика.

Молоток вглядывался в острое, лисье лицо стоявшего рядом с ним человека. Большую часть произносимого им понять было попросту невозможно. И Молотку показалось странным, что этот мастерски владеющий словом джентльмен даже не попытался изменить свою манеру речи так, чтобы за нею можно было уследить.

— Этот? — спросил он, беря еще один расхваленный на все лады роман.

— О боже, — сказал Трантер. — Человек, который обратил слово «анальный» в составную часть слова «банальный». Сочинитель страдающих запором рассказиков, которые умоляют, чтобы их сочли многозначительными. Его трагедия в том, что он не прирожденный «европеец». Ему следовало бы подвизаться в рекламе.

Так оно и шло, книжка за книжкой. «Претенциозный и сентиментальный… хотелось бы, чтобы он вылез из клозета и перестал, ради всего святого, притворяться, будто его мелкотравчатые лесбиянки — это и вправду женщины».

В конце концов из приобретенных миссис Хайн книг осталось на столе лишь три-четыре, а Молоток начал понемногу терять терпение. Он протянул Трантеру книгу, автор которой был известен даже ему.

Трантер взял ее, покачал головой и бросил книгу обратно на стол.

— Телевизионный сценарий, в который вдохнули малую толику жизни, — сказал он.

К двум последним он не удосужился даже прикоснуться.

— Барбара Пим, в которую долили воды… Ну а такие и вовсе пишутся километрами…

— Что же, мистер Трантер, — сказал Молоток, — похоже, я подошел к осуществлению моего замысла не с того конца.

— Тут нет вашей вины, — ответил Трантер. — Все это — завсегдатаи книжного рынка, которым мирволят правящие круги литературы.

— Ну хорошо, — сказал Молоток, — а кого из ныне живущих британских писателей вы могли бы мне порекомендовать?

Трантер поскреб подбородок, отчего щетина тихо зашуршала под его ногтями.

— Из ныне живущих — никого, — ответил он. — Разве что из недавно скончавшихся. Они ведь тоже наши современники — в своем роде.

Вошла Назима с подносом. При обычном визите она попросила бы отнести поднос Люси, их бразильскую служанку, однако Назиме очень хотелось взглянуть на выдающегося деятеля литературы.

— Дорогая, это мистер Трантер. Моя жена, Назима.

На миг Трантера и Назиму охватила неловкость, оба не понимали, следует ли им пожать друг дружке руки, однако это прошло, как только Молоток обнял жену за плечи и подвел ее к столу.

— Мистер Трантер говорит, что я зря трачу время на этих авторов, — сообщил он. — Что ни в одном из них нет ничего хорошего.

— Но что, если они нравятся ее величеству? — спросила Назима. — Тебе стоит прочитать их, чтобы ты мог поговорить с ней о ее любимцах.

Молоток улыбнулся:

— Моя жена — очень умная женщина, не правда ли? Возможно, эти писатели и впрямь так дурны, как вы говорите, и все-таки, мистер Трантер, мне необходимо иметь о них какое-то представление. Даже если все они — мошенники.

— Ну, общее представление я вам дать могу, — ответил Трантер. — Составить своего рода путеводитель по жульническим трюкам, если угодно.

— Хорошо бы также выяснить, каких писателей она любит, — сказала Назима.

Молоток взглянул на Трантера. Тот снова поскреб подбородок:

— Помнится, ей нравится Дик Фрэнсис.

— А кто это?

— Автор беговых триллеров. Знаете, конские бега.

— Завтра попрошу миссис Хайн купить несколько его книг. Он много их написал?

— Несколько тысяч.

— Хорошо. А еще я хотел бы почитать и кого-то из великих авторов. Узнать их для себя, не только ради ее величества. Мне очень хочется, чтобы чтение стало для меня жизненной привычкой.

— В таком случае, думаю, нам стоит заняться викторианцами, — сказал Трантер. — Диккенсом, Теккереем, Троллопом. Джорджем Элиотом.

— И вы не назовете их пустозвонами, не скажете, что они писали километрами?

— Нет-нет. Во всяком случае, не Теккерей.

— Я об этих писателях слышала, — сказала Назима.

— Моя жена очень начитанна, — пояснил Молоток. — Скажи ему, кого ты прочитала.

— Для нашего экзамена, — сказала Назима, — нам предложили выбрать между книгой Айрис Мердок…

— Ну еще бы, — перебил ее Трантер, — великолепный образчик возвышенной подделки.

— «Говардс Эндом»…

— Ммм… — промычал Трантер. — Это какой же из Говардсов? Чей именно «энд», мы, я думаю, знаем.

— Произведением Вирджинии Вульф…

— О боже. Гибрид литературной девицы с психопаткой. И на чем же выв итоге остановились?

— На «Портрете художника в юности».

Трантер рассмеялся.

— Если затрудняетесь с выбором, берите ирландца, — сказал он. — Образчики ПМ всегда пользуются спросом.

Назима сникла. Даже покраснела немножко.

— Есть еще один викторианский романист, которого я ценю очень высоко, — поспешил сообщить Трантер, понявший, видимо, что зашел слишком далеко. — Собственно, я даже написал его биографию.

— Как интересно, — сказала, воспрянув духом, Назима. — Ее напечатали?

— В общем и целом, — ответил Трантер. — Вообще-то она — одна из финалисток премии «Пицца-Палас», именуемой «Книга года на Рождество».

— Поздравляю. А что это за писатель?

— Альфред Хантли Эджертон.

— Никогда о нем не слышала, — сказала Назима.

— Он не так известен, как остальные. Но очень хорош.

— Я бы, пожалуй, почитал его, — сказал Молоток.

— Это даст тебе преимущество перед королевой, — согласилась Назима. — Я хочу сказать, благодаря мистеру Трантеру ты получишь подробные сведения о… Как, вы сказали, его зовут?

— Эджертон.

Через полчаса Трантер ушел, оставив Молотку аль-Рашиду домашнее задание: прочитать «Шропширские башни» Альфреда Хантли Эджертона и «Твердую руку» Дика Фрэнсиса. Решено было, что чрезмерно захваленные «современные» авторы могут и подождать до времени, когда Трантер приступит к составлению путеводителя по жульническим трюкам.


В Пфеффиконе Киран Даффи потихоньку продвигался вперед. Каким именно способом намеревался Джон Вилс вдохнуть хоть какую-то жизнь в рынок акций АКБ, Даффи не интересовало, ему полагалось, ожидая, когда это случится, заняться той стороной операции, что была связана с курсами валют.

Поскольку британский банковский кризис, даже если он ударит только по одному банку, дурно скажется на фунте стерлингов, ибо правительству придется занимать деньги за границей, Даффи намеревался продать 10 миллиардов фунтов, обратив их в евро, швейцарские франки и доллары США. Всего лишь двадцать лет назад столь крупная продажа стала бы предметом разговоров во всех барах Лондона, Нью-Йорка и Парижа, еще остававшегося тогда одним из финансовых центров мира. Ныне Даффи мог произвести ее без всякого шума, связавшись через стоявший на его столе компьютер с прайм-брокером «Высокого уровня».

Операции с иностранной валютой требовали от ее покупателя внесения залога, составляющего два процента от приобретаемой суммы, однако «Высокий уровень» имел возможность в любой момент занять первые 400 миллионов фунтов, необходимых для внесения гарантийного депозита, — таким было одно из многих удобств, предложенных прайм-брокером, когда тот добивался права вести дела «Высокого уровня». На практике это означало, что Даффи мог, не раскошелившись, продать и 20 миллиардов фунтов, однако он предпочел ограничиться пока что половиной этой суммы.

Он завершил ввод послания прайм-брокеру с меньшим, чем это сделала бы Виктория, изяществом, — вызывающе ткнув пальцем в последнюю клавишу. Используемый им настольный компьютер упорядочивал, работая круглые сутки и по шесть дней в неделю, все предложения, поступавшие от всех торговых систем мира. И, откидываясь на спинку своего кресла, Даффи знал, что разбросанные по земному шару системы регистрации и оценки рисков приступают в этот миг к обработке произведенной им операции.

Ну что же, шутки закончились. Когда-то типичный, работавший с иностранной валютой лондонский маклер осваивал свое ремесло на рыбном или мясном оптовом рынке, производя быстрые подсчеты, пока люди вокруг него наперебой выкрикивали поступавшие к ним сведения. Даффи был достаточно стар, чтобы успеть, приехав в Лондон из Нью-Йорка, увидеть этих маклеров, выросших на рынках Леденхолл и Смитфилд, в деле. Его сводили тогда на ланч в заведение, называвшееся «Парижский гриль» — официантки, которые подавали там стейки и жареную картошку, были в черном неглиже. В тот раз Даффи поразили количества спиртного, которые британцы оказались способными выдувать за ланчем, перед тем как вернуться на свои рабочие места, где они, если в валютной торговле наступало затишье, заключали друг с другом пари на огромные суммы — относительно того, долго ли еще протянет папа римский или император Хирохито.

Получив подтверждение покупки валюты, Даффи обратился к тому, что происходило с Ассоциированным королевским. Цена его акций начала расти — не стремительно и даже с одним или двумя недолгими спадами, однако рост этот выглядел как подтверждение устойчивого доверия к банку. Ближе к вечеру эта активность приобрела очертания, которые дали Даффи возможность сделать несколько звонков, позволивших выяснить точные курсы двойных опционов по акциям банка. Какую роль мог сыграть в этом оживлении Вилс, он не знал и спрашивать ни за что не стал бы, однако, когда дневные торги закончились, Даффи смог послать на черный мобильник Вилса сообщение: «Ревматизм определенно проходит. Полагаю, звтр подвижность полностью восстановится».


предыдущая глава | Неделя в декабре | cледующая глава