home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню




Синан, «Великий еврейский пират»

Хотя имя Барбароссы наводило ужас на христианский мир, на самом деле он не был ни флотоводцем, ни даже моряком. Хайраддин занимался планированием походов и строительством флота, а морские битвы почти полностью оставил заботам своего любимого капитана — Синана, еврея, бежавшего из Испании в Турцию[86].

20 августа 1534 года Синан, известный под прозвищем «Великий еврей»[87], привел сто кораблей в тунисскую гавань и захватил это испанское владение от имени султана Сулеймана. Тунис, стратегический порт, располагался напротив Сицилии, на берегу узкого пролива, соединявшего западную и восточную части Средиземного моря. Сулейман, правивший в Восточном Средиземноморье, а также на Черном и Красном морях, в 1529 году обосновался в Алжире, создав опорный пункт на западе Средиземного моря (Алжир для него захватил Барбаросса). Теперь, когда знамя с полумесяцем развевалось и над Тунисом, султан стал хозяином всего Средиземноморья. Суда Карла не могли больше безопасно выходить в море, ставшее враждебным для христиан домом, в котором правили мавританские пираты и еврейские торговцы.

Первое действие Карла показывает, что иногда политический прагматизм мог возобладать над религиозными порывами. Император отправил в Тунис тайного посланника с предложением: Карл готов был признать Барбароссу правителем Северной Африки при условии перехода на службу к нему, Карлу. При отказе Барбароссы посланнику надлежало отравить его или перерезать ему горло ночью, когда Хайраддин отойдет ко сну. Но эта ночь для императорского посланника так и не наступила: Барбаросса отмел предложение Карла взмахом кривой сабли, обезглавив гостя.

Император усмотрел в провале миссии знак свыше. В следующем году Карл, вынашивавший идею организации крестового похода на Тунис, тайно собрал армаду из 400 кораблей и армию численностью тридцать тысяч солдат, набранных во всех частях империи (10000 испанцев, 7000 немцев, 6000 итальянцев, 5000 генуэзцев и 1000 мальтийских рыцарей). Возглавить христианское войско он решил лично, надеясь нанести язычникам сокрушительный удар. Этот поход должен был показать всему миру, что Карл — истинно благочестивый правитель[88].


Десятого июня 1535 года, когда флот был готов к отплытию, император обратился к знатным воинам. Развернув знамя крестового похода, Карл указал на Спасителя и воскликнул: «Вот ваш предводитель! Я всего лишь Его знаменосец»[89]. Через пять дней флот вошел в гавань захваченной крепости.

Барбаросса, знавший о планах Карла, не терял времени даром. Он тоже объявил священную войну и привлек под знамена джихада несколько тысяч моджахедов. Получая сообщения от шпионов, Барбаросса укрепил форт у узкого входа в гавань, называвшийся Ла-Голетта («Горло»), потому что «он держал Тунис за горло». Оборону форта он поручил Синану, отдав под его начало пять тысяч отборных солдат.

Пятнадцатого июня семьдесят кораблей открыли огонь по двум башням форта. Синан и его люди продержались двадцать четыре дня. Трижды Синан устраивал вылазки, но силы были неравны, и его всякий раз вынуждали отступить. Наконец стены рухнули под непрерывным обстрелом сорокафунтовыми железными ядрами, которые посылали пушки мальтийского восьмипалубного галиона, самого мощного судна испанского флота. Испано-германо-итальянские войска ворвались внутрь, и Синан с остатками своих людей покинул форт. Завладев Ла-Галеттой, Карл получил контроль над заливом и стоявшими там галерами Барбароссы.

Барбаросса признал поражение, но решил напоследок нанести христианам удар, от которого те нескоро оправятся. На следующий день, пока войска Карла готовились к решающему штурму, взбешенный Барбаросса сказал Синану, что решил предать смерти двадцать тысяч христианских рабов, содержавшихся в подземельях. «Это чудовищное злодеяние навсегда поставит нас вне человеческого общества», — ответил ему Синан[90]. Даже если забыть о чувствах, неразумно было уничтожать свое имущество до завершения битвы. К тому же убийство стольких пленных займет много времени, добавил он. Логика Синана победила, но дальнейшее развитие событий показало, что защитники Туниса ошиблись, сохранив жизнь рабам. Желая умилостивить испанцев, мусульмане освободили христианских невольников. Те напали на арсенал, перебили охрану и открыли ворота.

Армия Карла ворвалась внутрь. Бой продолжался весь день. Император ездил по городу верхом, и под ним убили лошадь. Карл, известный смелостью и хладнокровием, улыбнулся в ответ на предложение офицеров укрыться от смертоносного свинцового дождя и сказал: «Императора еще никогда не брала пуля»[91]. Барбаросса тоже проявлял чудеса отваги, зарубив множество врагов. Но исход битвы был предрешен. В конце концов Синан и Барбаросса сели на верблюдов и бежали в пустыню с четырьмя тысячами воинов, надеясь отыграться в другой раз.

Двадцать первого июля армия Карла растеклась по городу. Три дня благочестивые крестоносцы грабили Тунис. По некоторым оценкам, были убиты семьдесят тысяч жителей, еще сорок тысяч стали рабами. Католические хронисты, описывавшие события, назвали эту резню самым постыдным деянием века — ведь ярость крестоносцев выплеснулась не на людей Барбароссы, а на невинных тунисцев, еще год назад бывших союзниками христиан. Бесчинства прекратились только после того, как крестоносцы и освобожденные христианские рабы начали убивать друг друга, чтобы завладеть трофеями. Евреи не избежали этой вакханалии убийств и грабежей. Как некто написал, «не было евреям спасения в день Божьего гнева». Те, кто «избежал смерти от меча, когда необрезанные захватили город», были взяты в заложники до уплаты выкупа. Те, кто бежал в пустыню, остались ни с чем, когда мусульмане «отобрали у них все, что они взяли с собой»[92].

Для увековечивания памяти о своей победе Карл привез в Тунис хрониста и поэта, а также художника. Последний написал картину, изобразив безуспешную контратаку Синана, и позднее на ее основе был сделан гобелен, который сегодня можно увидеть в одном из музеев Вены.

По возвращении домой двадцать тысяч освобожденных христиан воспели славу своему императору. Они нарекли его защитником слабых, превозмогшим несчастье христианского мира. Репутация Карла как ревнителя истинной веры укрепилась, когда новоизбранный папа выполнил его требование о введении инквизиции в Португалии. Карл давно добивался этого, хотя и не по религиозным соображениям. Просто конверсос Португалии накапливали деньги, которые им передавали на хранение испанские конверсос, тем самым истощая богатства Испании. Желая изменить положение, Карл призвал португальского короля Жуана обратить против конверсос священный огонь. Совместные действия монархов должны были привести к новому исходу конверсос из обеих стран.

Король Жуан нехотя согласился действовать заодно с Карлом. Несмотря на родственные связи — Изабелла, сестра Жуана, была счастлива в браке с Карлом, — португальский монарх не мог себе позволить лишиться талантливых конверсос. Он искал их совета почти в каждом деле, более того, король был в долгах. Конверсос ссудили ему полмиллиона дукатов, и он знал, что может получить еще. Испанские конверсос находились на высоких постах, ранее закрытых для них по причине еврейской религии, и то же самое произошло в Португалии. С 1497 года, когда им пришлось креститься, они связали себя брачными узами с самыми знатными семействами и заняли высшие государственные посты. Число конверсос достигало ста тысяч, они составляли десятую часть португальских подданных. Несмотря на высокий статус, большинство населения не доверяло им — ведь они отвергли крещение в Испании, так что вряд ли насильственное обращение сделало их истинными христианами. Раньше их считали язычниками, теперь — христианскими еретиками.

К середине 1530-х годов Карл пришел к выводу, что, хотя большинство испанских конверсос были христианами только по названию, они не были многочисленны или сильны до такой степени, чтобы угрожать ему. Император ценил их коммерческие способности и умение организовать торговлю, тем самым обеспечив приток наличных в казну, совершенно опустевшую к марту 1536 года. Советник Корбос предупреждал монарха, что тот оказался «на грани банкротства»[93]. Таким образом, следуя политике невмешательства в их присутствие на Ямайке или в других колониях Нового Света, император велел городским властям Антверпена, северной торговой столицы Европы, дать испанским конверсос все права поселенцев и решил проблему Ямайки, отдав остров в их руки.

О «португальцах», нанятых для отправки на Ямайку, известно не так уж много. Но, судя по всему, с ними возникли проблемы, так как Карл, собиравший крестоносное войско, спешно отправил на Ямайку аббата, который должен был следить за религиозными делами на острове. Отец Амадор да Самано прибыл на Ямайку в марте 1535 года. Он так спешил выполнить королевское поручение, что не успел заручиться одобрением папы. Ямайский губернатор отказался признать назначение аббата без соответствующих бумаг из Рима и осыпал святого отца оскорблениями и «всякими грубыми словами, которые невозможно повторить». Карл, узнав о поведении губернатора, «оскорбительном для Бога и неуважительном по отношению к королевским указам», велел губернатору объяснить свои действия перед королевским судом в Санто-Доминго, рассматривавшим все дела Нового Света[94].

Отказ принять аббата на Ямайке стал последней каплей, переполнившей чашу терпения Карла. Несколькими годами ранее он собрал деньги для церкви, все еще строившейся на острове, и для больницы, которую так и не построили. Он получил образцы золотой руды, но не более того. Два его поместья на острове вместе со скотом оценивались в пять тысяч песо, и хотя он владел двумя сахарными заводами, прибыль могла дать только продажа продуктов питания голодавшим колонистам. При этом он был вынужден ссужать им деньги, а если они не возвращали долги, то грозил отправлять провизию в другие колонии.

Ямайка превратилась в убыточное предприятие, а присылаемые губернаторы острова оказывались один хуже другого. Каждый обвинял предшественника в растрате средств и продаже королевской земли «как своей собственности». За десять лет до того эпидемия оспы уничтожила большинство индейского населения острова, и самые амбициозные испанцы отправились пытать удачу в других местах. Соблазн уехать значительно увеличился благодаря слухам о поисках Эльдорадо, распространившихся в 1536 году. Три конкистадора карабкались по горам, стараясь первыми разыскать место обитания «Золотого человека» — индейского вождя, якобы купавшегося в золотом песке. Оставшись с «португальцами», которым он не доверял, но в которых нуждался, и ленивыми испанцами, не покинувшими остров, Карл понял, что много прибыли с Ямайки не получишь. Король решил, что остров должен быть лишь торговым форпостом и стоянкой для судов, следующих в Испанию или возвращавшихся в Новый Свет.

Чтобы решить проблему Ямайки, Карл решил отдать остров наследникам Колумба. Летом 1536 года он начал переговоры с Марией де Толедо, вдовой Диего Колона, которая подала иск, требуя восстановить права Колумба на открытые земли. Она добилась признания соответствующих прав своего восьмилетнего сына Луиса Колона, внука великого путешественника. В январе 1537 года Мария де Толедо согласилась отозвать иск в обмен на Ямайку. Карл не спрашивал, зачем донье Марии этот остров, так как был рад избавиться от Ямайки. Но предложенный черновик соглашения она отвергла, так как договор не давал ее семье контроль над церковью.

Переговоры застопорились на месяц, после чего Карл неохотно уступил[95]. Этот договор, предусматривающий подчинение церкви семье Колумбов, не имел прецедентов. В течение следующего столетия Колумбы удерживали Ямайку вне досягаемости инквизиции. Остров оказался единственной частью Испанской империи, куда та не могла добраться. Решение доньи Марии имело важное значение для «португальцев», с которыми она вела переговоры и сотрудничала, с целью развития торговли на острове. Как придворные евреи поддерживали Колумба в требовании наследственных прав, так «португальцы» воодушевили донью Марию настоять на своем требовании.

Отсутствие инквизиции на Ямайке означает отсутствие информации о «португальцах», ввязавшихся в авантюры Нового Света вместо устоявшихся связей в Старом Свете. Большинство конверсос бежали на Восток или расселялись по берегам Средиземного моря, а эти люди выбрали Ямайку, остров в Новом море. Они предпочли неизвестность возможности поселиться в общинах изгнанников с ограничениями и жестким контролем со стороны новых правителей. В эпоху, когда открытия и завоевания в Новом Свете достигли пика, они отправились на Запад, где каждый человек мог быть хозяином своей судьбы. В их жилах текла горячая кровь авантюристов, как и у всех прочих, кто прибывал в Новый Свет.

В феврале 1537 года Карл формально передал Ямайку под управление семьи Колумб[96]. Остров оставался частью империи, Колумбы не могли строить крепости без разрешения короны или проводить независимую внешнюю политику. В остальном же Ямайка «со всеми золотыми рудниками» становилась семейным владением Колумбов, и их наследники получали титул маркизов де ла Вега, что, возможно, свидетельствует о том, что семья выступала защитницей по отношению к «португальцам» и основанному ими городу Вилла-де-ла-Вега. После того как все было улажено, Педро де Мансуэло, королевский казначей на Ямайке, написал королю послание. Он «услышал, что его величество отдал Ямайку Адмиралу», и предостерегал Карла: «Это будет потеря для короны, так как Ямайка — это все равно что Сицилия в Италии. Ямайка обслуживает все соседние страны, в том числе и Новую Испанию, и служит центром для всех. Если времена изменятся… кто бы ни был правителем Ямайки, он станет правителем и этих стран благодаря такому положению… Его величество не должен расставаться с островом»[97].

Немногие испанцы, остававшиеся в Новой Севилье, постепенно перебрались к «португальцам» в Ла-Вегу. Но все меньше новых испанских поселенцев выражали желание поселиться на острове, получившем теперь название Остров Колумба. Те, кто там уже жил, занимались в основном фермерством, разводили лошадей, свиней и коров. Они не слишком процветали, в отличие от португальцев, посвятивших себя торговле. «Португальцы» богатели на поставках лошадей и провизии конкистадорам, проплывавшим мимо Ямайки.

Хотя идальго часто конфликтовали с «португальцами», прошло почти столетие, прежде чем появились обвинения в отправлении еврейских обрядов. Обычно конверсос вели себя как христиане, посещая церковь и крестя детей. Возможно, они следовали обычаям тайных евреев в Мексике и других испанских колониях, которые собирались по ночам в специальных убежищах и читали Тору. Они постились дважды в неделю, чтобы искупить отступничество, почитали царицу Эсфирь, такую же отступницу, как и они сами, и считали Великого инквизитора новым Аманом.

Тем временем в Средиземном море Синан, никогда не прятавшийся под маской христианина, продолжал грабительские походы, чтобы укрепить власть Сулеймана в Восточном Средиземноморье. В 1538 году еврейский корсар уничтожил большую часть испанского флота возле порта Превеза в Греции, а на следующий год блокировал Которский залив в Далмации и заставил испанский гарнизон сдаться. Эти поражения, а также смерть любимой жены Изабеллы (она умерла во время родов) погрузили Карла в отчаяние, которое можно было развеять только агрессивными действиями против лжехристиан и планированием новой войны против язычников.

Карл разрешил конверсос поселиться в Антверпене в 1536 году, руководствуясь соображениями торговой выгоды. Его не беспокоила их вера. Но все изменилось, когда португальский король Жуан последовал его примеру, и вскоре португальские конверсос вытеснили испанских из торговли пряностями с Ост-Индией. Португальская казна получала около миллиона дукатов в год[98]. Карл изменил политику. Зная, что португальских евреев крестили насильно и они, скорее всего, хранили верность иудаизму, он приказал антверпенскому наместнику в 1540 году «обрушиться со всей суровостью» на подозрительных конверсос[99].

Тем временем император решил захватить Алжир, османский форпост поблизости от Испании. Так как он уже владел Тунисом, то падение Алжира лишило бы султана главной крепости в этой части Средиземного моря. В 1541 году Карл пошел на Алжир с флотом из пятидесяти боевых кораблей, двухсот вспомогательных судов и двадцатитысячной армией. Гарнизон Алжира насчитывал всего 4 тысячи человек, так что Карл действовал уверенно.

Но 23 октября, когда армия Карла высаживалась на берег, небо внезапно почернело. Над войсками в буквальном смысле грянула буря. Три дня бушевал шторм, разметавший армаду испанцев. Четырнадцать кораблей разбились о скалы, сотня транспортных судов затонула, восемь тысяч человек погибли. Те, кто успел добраться до берега, застряли в болоте. Когда буря ослабла, мавританские всадники обрушились на испанцев с холмов и обратили их в бегство. Карл, промокший до нитки, но со шпагой в руке, пытался собрать людей, но затем, оценив ситуацию, приказал грузиться на суда. Флот снова собрался на некотором расстоянии от первого места высадки, и Кортес, завоеватель Мексики, предложил императору контратаковать. Но Карл, видя подавленное настроение уставших солдат, утративших снаряжение, приказал отступать, обвиняя в неудаче погоду. Две тысячи евреев Алжира, зная о судьбе соплеменников в Тунисе, со страхом ждали исхода экспедиции Карла. После трех дней, когда небеса встали на их защиту, они ввели специальный праздник, чтобы увековечить память об этом событии: трехдневный пост и празднество[100].

В 1544 году Карл уехал из Испании во Фландрию и не возвращался до 1556 года. Карл отбыл в печали, а его враг Синан радовался. В том году он находился в Суэце, порту на Красном море, и собирал флот, чтобы помочь индийским князьям бороться с португальцами. Там его нашло послание от Барбароссы, сообщившего об освобождении похищенного сына Синана. Пять лет назад испанцы захватили мальчика, ехавшего к отцу после очередной победы. Его отправили к правителю Эльбы, который крестил мальчика и растил его при дворе. Барбаросса несколько раз пытался выкупить его, но безуспешно. Наконец, в 1544 году, находясь возле Эльбы, он снова послал предложение о выкупе, но ему ответили, что «религиозные принципы не позволяют отдать крещеного христианина язычникам». Взбешенный Барбаросса разграбил город Пиомбино и взорвал форт. Тогда правитель Эльбы отдал ему своего фаворита[101].

В 1551 году Синан, ставший губернатором Алжира и капудан-пашой, командующим эскадрой, захватил Триполи. Он посадил в тюрьму мальтийских рыцарей, перебравшихся туда со своего острова. Синан выслал их в Константинополь, заставил пройти в цепях перед султаном, а затем, чтобы показать, насколько он благороднее, чем был Карл в Тунисе, освободил униженных рыцарей.

В мае 1553 года Синан отправился в последнее задокументированное путешествие. Он вышел из Дарданелл со ста пятьюдесятью кораблями, в том числе двадцатью французскими галерами, и разграбил южное побережье Италии и берега Сицилии. Перед возвращением в Константинополь он по просьбе короля Франции высадился на Корсике и изгнал оттуда генуэзцев. Это последнее из известных нам деяний знаменитого еврейского пирата, прославившегося гуманным обращением с пленными и магическими способностями. Его команда клялась, что для измерения высоты звезд и определения положения на море Синану достаточно арбалета (на самом деле арбалет был «жезлом Иакова» — ранней разновидностью секстанта).

Последние годы Карла не были особенно счастливыми. В 1556 году он отрекся от престола в пользу сына Филиппа II, половину империи отдал брату Фердинанду, а сам затворился в монастыре[102]. Венецианский посол писал, что Карл жаждал «не территорий, но мира и покоя»[103]. Однако война оставалась его занятием, не отпускавшим так быстро. Последние два года жизни император провел в компании монахов за ловлей форели в быстрых ручьях и попытках синхронизировать сто пятьдесят девять часов из своей коллекции. Говорят, что, потерпев неудачу, он воскликнул: «Каким дураком я был, если думал, что могу заставить всех людей следовать одной религии и объединиться в моих владениях, а сам не в состоянии даже заставить часы показывать одинаковое время?»[104]

В 1558 году, после долгой болезни, измученный подагрой, превратившей его в инвалида, Карл произнес: «О Боже, я иду!» — и скончался. Синан, всегда остававшийся для императора занозой, умер в том же году. На его надгробном камне на стамбульском кладбище Скутари можно прочесть: «Для друзей Синан был словно Иосиф, враги страшились его, как копья. Будем же молиться за рай для Синана, пусть Бог наполнит его душу радостью… Капудан-паша вошел в царство Божественной Милости»[105].


Оценивая империю Карла, нельзя не заметить, что император довел страну до истощения ресурсов. Империя оказалась чересчур велика, а враги, противостоявшие императору, слишком сильны. Исторические тенденции были против него. Испания прекратила производство. Пользуясь золотом и серебром Нового Света, испанцы покупали все необходимое, из-за чего цены удвоились. Европа процветала, а Испания в момент отречения Карла уже имела двадцать миллионов долга.

Перевод Библии на немецкий язык, осуществленный Лютером в 1534 году, стал краеугольным камнем протестантизма. Несмотря на все усилия ордена иезуитов, основанного в том же году и считавшегося воинством Божьим, несмотря на Контрреформацию, поддержанную Карлом, ересь распространялась со скоростью эпидемии. Даже престиж Карла как завоевателя Туниса был запятнан, когда сын тунисского эмира (ранее признавшего себя вассалом императора) сверг и ослепил своего отца, а затем перешел на сторону турок. Испанский командующий в Ла-Голетте отрекся от своей веры и принял ислам.

Карл не мог обратить вспять время. Он возмущался, когда враги оказывали помощь сефардам, которых император считал своими еретиками. В середине века король Франции Генрих II позволил «португальским купцам», известным как «новые христиане», поселиться в Бордо и Байонне, двух портах на побережье Атлантического океана. Пятьдесят тысяч других сефардов поставили свои способности на службу султану, правителю враждебной империи. В 1551 году испанец, посетивший Турцию, проклинал португальских евреев за перевооружение армии: «Чтоб они все потонули в море, к радости Господа! Они обучили наших врагов злодействам войны — как делать аркебузы, порох и пушечные ядра, отливать пушки и изготавливать кремневые ружья»[106].

Сефарды стали доминировать в торговле на Карибском море во время правления Карла. Открытие Америки и создание новых морских путей на Восток поместили всемирную торговлю в пределы, населенные сефардами. К середине столетия сухопутные пути на Ближний Восток утратили свое значение в пользу морских. Донья Мария де Толедо до своей смерти в 1549 году трудилась вместе с купцами-конверсос над превращением Ямайки из гибнущей колонии в процветающий перевалочный пункт, естественное (хотя не совсем законное) развитие событий для острова, лежавшего на пересечении морских путей из Испании и Нового Света.

Хотя Карл постарался выгнать всех новых христиан из Антверпена, он терпел их присутствие в Новом Свете. Его сын Филипп II продолжал следовать тем же курсом. Монарх счел, что финансовые интересы требуют игнорировать обилие конверсос среди купцов и управляющих и осознанно разрешал новым христианам служить в Новом Свете королевскими казначеями, нотариусами и судьями. Пока они преклоняли колени перед Иисусом, никто не подвергал сомнению их веру. Но когда новые христиане стали распоряжаться всей хорошо налаженной богатой торговлей через Севилью и Лиссабон, они стали проблемой. В их присутствии больше не было необходимости, и старые христиане «с чистой кровью» возжелали занять их место. Это означало инквизицию.

Объединение Испании и Португалии в 1580 году возродило и усилило активность инквизиторов. В последнее десятилетие XVI века Святой террор распространился в Новом Свете, и евреи-отступники начали искать защиты от преследований у других европейских держав. Убежище за пределами досягаемости Великого инквизитора они нашли в Нижних Землях на северо-западе европейского побережья, в уголке империи, восставшем во имя свободы.


Глава третья Незаменимые еретики его величества | Еврейские пираты Карибского моря | Глава четвертая Самуэль Палаччи, пират-раввин