home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава пятая

Амстердам — Новый Иерусалим

Дело было 16 января 1605 года. Холодный, пронизывающий ветер, дувший с Атлантического океана, не мешал жителям Лиссабона, собравшимся вдоль дороги с намерением поиздеваться над заключенными, следовавшими под конвоем на площадь, где их ожидало аутодафе. Стражи из Священного братства бичами гнали своих жертв, босоногих и обнаженных по пояс, по обледеневшим улицам города. Во главе процессии верхом на лошадях ехали familiars — члены Священной канцелярии в черных туниках с белыми крестами. За ними ковыляли сто пятьдесят пять кающихся грешников, по шесть в ряд. Их спины кровоточили от ударов бичей. Евреи несли в руках незажженные свечи, в знак того, что свет Истинной веры еще не озарил их души. Их наказание, известное как verguenza («позор»), было назначено после того, как они признались в своих грехах и выразили искреннее желание оказаться в лоне церкви. Упрямцев, не желавших покаяться, пытали до тех пор, пока они не соглашались. Самых упрямых ждала смерть на костре. Возраст не играл никакой роли — десятилетних сестер пытали, а 96-летнюю старуху сожгли.

Полтораста кающихся грешников должны были раз за разом проходить этот путь шесть пятниц подряд, после чего Церковь принимала их. Тогда, «узрев свет», они могли зажечь свои свечи, а затем «пожертвовать» Церкви пятую часть своего состояния. Даже после этого они не имели права занимать высокие посты, носить драгоценности или дорогую одежду. В эту шестую пятницу кающихся согнали на площадь, где уже поставили два помоста — один для них, второй для Великого инквизитора. Грешники по одному подходили к нему, чтобы выслушать свой приговор. Только сойдя с помоста, они узнали, что verguenza завершилась. Неделей ранее король Жуан получил крупную взятку — два миллиона дукатов — и согласился помиловать их. В день аутодафе «Великая амнистия преступникам-евреям» вступила в силу. Два других португальских трибунала, в Опорто и в Коимбре, на рассвете помиловали 255 заключенных, но лиссабонский инквизитор, недовольный помилованием, заставил евреев испить чашу позора до дна и зачитал им приговор прежде, чем освободил. Только через месяц инквизитор сообщил не раскаявшимся грешникам о помиловании и выпустил их[147].

Среди кающихся грешников, шедших по улицам Лиссабона в тот день, были Жозеф Диаш Соэйру, которого «трижды пытали инквизиторы», и Антонио Ваэс Энрикес, один из крупных коммерсантов Лиссабона. Неизвестно, были ли они знакомы раньше. В следующий раз мы встречаем их в Амстердаме, куда они уехали, воспользовавшись годичной амнистией. Получив наконец возможность открыто исповедовать свою веру, они прошли обряд обрезания: многие евреи, перешедшие в христианство, но хранившие верность религии предков, по соображениям безопасности не делали обрезания, пока не оказывались в Голландии. Там еврея обрезали, а если мужчина умирал до этого, обрезание делалось на мертвом теле, чтобы позволить захоронение на еврейском кладбище. Оба также отказались от христианских имен в пользу еврейских. Жозеф Диаш Соэйру стал называться Йосеф бен Исраэль. Своего двухлетнего сына Мануэля он переименовал в Менаше[148], по имени старшего сына библейского Иосифа. Антонио Ваэс Энрикес из Ваэса превратился в Коэна, а своего четырехлетнего сына Антонио-младшего назвал Мозесом, в знак успешного бегства из неволи. Вскоре после переезда в Амстердам его жена родила еще одного сына. Мальчика, рожденного на свободе, назвали Абрахамом.

Смена имени была распространенным явлением среди конверсос, как женщин, так и мужчин, когда они открыто объявляли себя евреями. Эмигранты брали на себя бремя еврейского существования и выбирали имена библейских героев и патриархов. Они звали себя Мозес, Абрахам, Йосеф, Яаков, Биньямин[149], а их суда назывались «Пророк Самуил», «Прекрасная Сарра», «Пророк Даниил», «Царица Эсфирь» и «Царь Соломон»[150].

Менаше, Мозес и Абрахам, наряду с другими еврейскими мальчиками, посещали религиозную школу в Неве-Шалом. Утром они изучали Тору, а с двух часов пополудни и до заката учили Талмуд. Учитель объяснял очередной отрывок, а дети нараспев повторяли урок. В школе они учили иврит, дома говорили на испанском и португальском, а также изучали голландский.

Менаше, одаренный мальчик, был гордостью общины. В семилетнем возрасте он цитировал Писание и комментарии, а к бар мицве свободно изъяснялся на шести языках. Возможно, он проявлял такое рвение в учебе из-за бедности семьи. Его семья жила возле Нового рынка древесины, в болотистом районе, расположенном далеко от улицы Хоутграхт-канал, где селились богатые эмигранты. Община оплачивала обучение Менаше и поддерживала его нуждающуюся семью. Инквизиция конфисковала все их имущество, а пытки сделали отца инвалидом, неспособным самостоятельно заработать на жизнь.

В отличие от Менаше, Мозес Энрикес и его друзья больше интересовались захватывающими рассказами рабби Палаччи и других авантюристов. Все мальчики должны были запомнить шестьсот тринадцать правил поведения, записанных в Талмуде, однако соблюдения этих правил от них не требовалось. На Пиренейском полуострове семьи не имели доступа к еврейским священным текстам и в своей тайной религии сохранили только основные принципы, которые помнили. На протяжении поколений они являлись католиками без веры, теперь они стали евреями без знаний. Религия, к исповеданию которой они стремились, оставалась для них чужой. Как заметил один писатель, христианами эти люди быть уже перестали, но в евреев еще не превратились[151].

Рожденные и воспитанные в так называемой Истинной вере, эмигранты привыкли, что грех может быть прощен благодаря исповеди. Этот взгляд не имеет ничего общего с иудаизмом. Раввины, в отличие от священников, не обладали привилегией отпущения грехов, но людям было привычнее считать, что это не так. Многие полагали удобным верить, что можно «давать выход страстям, не подвергая опасности душу»[152]. Полигамия, запрещенная по закону иудаизма, была обычным делом, особенно среди выходцев из Северной Африки, ходивших в Неве-Шалом. Они брали в наложницы своих служанок. Легальный статус «естественных детей», рожденных от таких союзов, был равен статусу детей от первой жены.

Первоначально амстердамская община потворствовала этому. Однако после смерти Самуэля Палаччи раввином стал муж его сестры, Исаак Узиэль. Он резко порицал то, что считал греховным поведением. С кафедры Неве-Шалом новый лидер общины, сын главного раввина Феса, заклеймил полигамию, а также заявил, что никто не может получить индульгенцию и отпущение грехов и прощение пороков, просто «соблюдая обряды». Открыто нападая на самых влиятельных членов общины, он вызвал их ненависть, и вскоре община раскололась[153].

В 1620 году община Амстердама, насчитывавшая около 200 семей, распалась на три части, каждая из которых сплотилась вокруг своей синагоги — Неве-Шалом, Бейт-Яаков и Бейт-Исраэль. Эти фракции с разной степенью строгости соблюдали обряды. Получив возможность стать такими же ортодоксами в своей вере, как старые христиане, оставшиеся на Пиренеях, в своей, некоторые евреи стали фанатиками, но другим это было ни к чему. Многие, избавившись от католической метафизики, ограничивались соблюдением небольшой части обрядов. Иные вообще отказались от какой бы то ни было религии. Такое же разнообразное отношение к вопросам веры наблюдалось и среди детей[154].

Несмотря на разногласия по вопросам религии, члены общины работали сообща в благотворительных целях, чтобы поддерживать бедняков и спасать братьев из стран идолопоклонников (каковыми считались Испания и Португалия). В 1639 году Яаков Палаччи, племянник Самуэля, убедил все три фракции молиться вместе в здании, которое он купил и назвал «Талмуд Тора» («Изучение закона»). Из уважения к Самуэлю Палаччи, воссоединенная община сделала своей эмблемой феникса[155].


«У Моисея Микеланджело есть рога, у Моисея Рембрандта — нет», — такими словами один историк описал ежедневные зарисовки еврейских соседей художника-голландца, привыкшего наблюдать еврея в его среде[156]. Голландцы не терпели предрассудков, когда речь заходила о деньгах. Кальвинизм был религией бизнесменов, работа определяла их сущность, прибыль считалась частью пути к спасению, процветание однозначно расценивалось признаком Божественной милости. В отличие от испанской знати, считавшей себя превыше торговли, кальвинисты полагали работу своим призванием. Они верили, что «работа — это молитва»[157]. Девизом морских гёзов было: «Помогай себе сам, и тогда Бог тебе поможет»[158].

Голландская свобода имела экономическую составляющую. Местные жители приветствовали евреев как предприимчивых торговцев, готовых рисковать в разных областях ради своих интересов. Связанные наследием, языком и взаимным доверием с другими сефардскими общинами, пришельцы создали первую всемирную торговую сеть. Самуэль Палаччи открыл торговые врата в Северную Африку, а оттуда — в Османскую империю, другие эмигранты имели капитал и связи с торговцами в Новом Свете, Леванте и на Пиренейском полуострове. Во все эти районы голландцы не имели доступа ранее[159].

Хотя евреи не были так богаты, как голландские магнаты, контролировавшие торговлю рыбой, зерном и другими товарами массового потребления, их экономический вклад был весом. Один исследователь отметил: «Еврейская торговля, особенно торговля сахаром, была двигателем золотого века Голландии… По масштабам это можно сравнить с оборотами и влиянием голландских Ост-Индской и Вест-Индской компаний»[160]. В 1636 году амстердамские евреи составляли 1 процент населения, но контролировали 10 процентов городской торговли и, занимаясь в основном дорогими товарами, владели 20 процентами прибыли. Их общий вклад был еще больше, так как эти данные не включают прибыль от совместных с голландцами предприятий и комиссионные от транзитной торговли[161]. На протяжении столетий евреи составляли торговое сословие Пиренейского полуострова. Вынужденные уехать на заре эпохи Великих географических открытий, эмигранты в Амстердаме (совместно с теми, кто остался на полуострове) с самого начала стали главными торговцами колониальными товарами Испанской империи[162]. Особенно справедливо это было для Португалии, где в руках их партнеров сосредоточилась большая часть торговли. Один богатый торговец из Лиссабона обратил внимание на это положение в Португалии. Желая смягчить преследование Священной канцелярии, он писал, обращаясь к монарху:

Короли Португалии владеют морем… а живая кровь всего — торговля, которая поддерживается исключительно людьми еврейского происхождения. Благодаря им торговля процветает, а без них она зачахнет, так как старые христиане из дворян не уважают торговцев и не имеют таких навыков, как торговцы еврейского происхождения[163].

Хотя торговое искусство амстердамских евреев являлось важным элементом экономического роста в молодом государстве, необходимо отметить, что золотой век Голландии наступил еще до прихода евреев. Когда Самуэль Палаччи впервые встретился с принцем Морицом, Голландия уже была процветающим торговым государством. В Амстердаме действовал сырьевой рынок, голландская Ост-Индская компания вытесняла португальцев с азиатских рынков, голландцы контролировали работорговлю, с их верфей сошла большая часть торговых судов Европы[164]. Основу торговли при этом составляли товары низкой стоимости, продававшиеся большими партиями: зерно, древесина, железо и соль. Перемены произошли после появления еврейских торговцев, которые специализировались на более дорогих товарах: пряностях, сахаре, табаке и драгоценных металлах. Как купцы, занимавшиеся колониальным импортом в Испании и поддерживавшие отношения с конверсос по всему миру, они помогли превратить порт, торговавший рыбой и зерном, во всемирный супермаркет.

Гавань Амстердама, вмещавшая сотни иностранных судов, выглядела как шевелящийся лес матч и снастей. Пока суда дожидались своей очереди, чтобы разгрузиться и забрать ценные товары из портовых складов, выстроившихся вдоль каналов, моряки из всех стран мира проводили время в припортовых кабаках и борделях. В тюрбанах и с серьгами в ушах, они резко отличались от голландцев, носивших в основном скромные черно-белые одежды. Тут можно было встретить французов в париках, колоритных итальянцев и многих других иностранцев в национальных костюмах.

Голландская республика была аномальным образованием. В эпоху королей и императоров, претендовавших на власть Божьей милостью, молодая нация казалась «островом буржуазной терпимости в океане теократического абсолютизма»[165]. Сефарды, привыкшие к общению с испанской знатью, обладали хорошими манерами и могли держаться на равных с самыми влиятельными жителями города. Представители высокой светской культуры, они обладали безупречными манерами и привыкли вращаться в лучших христианских кругах.

С самого начала сефарды чувствовали себя как дома в этом космополитическом окружении и вели светский образ жизни, будучи уверенными в своих силах. Они жили в роскошных особняках, оплачивали музыкальные и театральные постановки и поэтические состязания, а также устраивали дорогие приемы. Они формировали философскую и литературную элиту и учреждали многочисленные организации, определявшие различные аспекты общинной жизни. Они часто посещали игорные дома Самуэля Перейры и Абрахама Мендеса Васкеса и популярный бордель, где трудились еврейские проститутки из Германии[166].

Как и другие религиозные диссиденты, нашедшие в Нидерландах приют, эмигранты из Испании и Португалии обнаружили, что могут быть верны и Голландии, и своей вере. На вид они не слишком отличались от своих голландских соседей, но долгие поколения предков на полуострове оставили их лояльными своей старой культуре и языку. Прибыли ли они прямиком с Пиренеев или же из других общин, эмигранты называли себя членами La Nac~ao, португальской нации. На берегу реки Амстел раскинулась Еврейская широкая улица (Jodenbreestraat), похожая на миниатюрный Лиссабон или Мадрид:

Ни один кабальеро не превзойдет их в достоинстве, ни один гранд не шествует с большей важностью, чем они. Еврейские кабальерос Амстердама носят дорогие златотканые одежды, усыпанные жемчугом и драгоценными камнями, и разъезжают в красивых каретах, украшенных их гербами. Даже на молитвенных покрывалах вышиты их гербы. Пряности они держат в коробочках из слоновой кости, а головы их жен покрывают брабантские кружева[167].

Ограничения существовали: евреи не могли присоединиться к гильдиям ремесленников, заниматься розничной торговлей и занимать политические должности. Им было запрещено вступать в брак с христианами, нанимать их как слуг и иметь интимные отношения с «дочерьми страны», даже с проститутками[168]. Несмотря на это, в Голландии они чувствовали себя в большей безопасности, чем где бы то ни было еще в Европе, и считались «первыми современными евреями»[169]. Преисполненные гордости за свое наследие и свершения, они считали, как написал один историк, что, если «евреи были избранным Богом народом, то они были избранными Богом евреями»[170]. Неудивительно, что их дети росли бесстрашными и стремящимися к свободе.

Рембрандт, который жил в еврейском квартале в доме два на Jodenbreestraat, рисовал своих соседей такими, какими они выглядели, то есть в большой степени ассимилированными, без карикатурных черт подозрительных чужаков. Примером может служить портрет ученого-библеиста Менаше бен Исраэля, который в своей широкополой шляпе и одежде с белым воротником, с щегольской вандейковской бородкой, ничем не отличался от голландского бюргера[171]. Рембрандт также писал со своих соседей библейских персонажей, видя в лицах современных ему евреев — патриархов и пророков, в том числе Иисуса и Моисея.

Экономический успех первого поколения эмигрантов очевиден, но простое перечисление фактов и статистических данных не передают смелость и решительность этих людей. Не только торговые дела, но и сам образ жизни вдохновлял их детей, рожденных в Голландии, когда те, будучи совсем юными, отправились в Новый Свет и вступили в бескомпромиссную борьбу против тех, кто не признавал за евреями прав. О представителях двух видов авантюристов, обосновавшихся на Еврейской широкой улице — работорговцах и шулерах, — говорили не без опаски.


Самуэль Палаччи был вторым, кого похоронили на еврейском кладбище Амстердама. Первым стал его друг дон Мануэль Пименталь, который и приобрел это кладбище. Как и Палаччи, Пименталь может служить примером храбрости и многогранности характера амстердамских еврейских пионеров. Пименталь (известный также, как Исаак ибн-Жакар) являлся богатейшим членом общины Неве-Шалом и успехом своим был обязан навыкам в занятии, считавшемся тогда наиболее популярным времяпрепровождением, — карточной игре. Он научился играть в карты при дворе короля Франции Генриха IV. Ночной страстью короля, если он только не развлекался в компании одной из своих шестидесяти четырех любовниц, были карты. Однажды, проигравшись Пименталю в пух и прах, сластолюбивый и веселый монарх сказал: «Я король Франции, но вы — настоящий король картежников»[172].

Евреям тогда запрещалось жить во Франции. Пименталь, хоть и принял христианство, продолжал открыто соблюдать еврейские обычаи. Его титул «дон» свидетельствует о знакомстве с придворным этикетом, требовавшим носить богатые одежды и обладать особыми манерами. Генрих, известный своей терпимостью, защищал друга-еврея: «Я считаю единоверцами тех, кто живет по совести»[173]. Пребывание Пименталя при французском дворе завершилось в 1610 году, когда его августейший покровитель был убит фанатичным школьным учителем, боявшимся, что король уничтожит католическую церковь. Убийца подскочил к королевской карете и поразил монарха ударом кинжала. После смерти Генриха Пименталь переехал в Венецию, а через три года переселился оттуда в Амстердам. Он вступил в общину Неве-Шалом и был похоронен в 1615 году, через год после того, как купил кладбище Оудеркерк. Чтобы отдать ему должное, община постановила посвящать утренние субботние молитвы памяти любимого королевского картежника[174].

В 1611 году Великий инквизитор Испании писал в ежегодном отчете мадридскому совету, что голландский еврей Диего Диас Керидо «нанял нескольких рабов-негров, уроженцев побережья, и дает им указания на испанском и португальском, чтобы они могли служить переводчиками в Африке, помогая ему в делах… [Более того], в его доме негры прошли обучение Закону Моисея и приняли иудаизм»[175].

Если это было так, то Керидо как религиозный человек был обязан освободить рабов, поскольку еврейский закон запрещал обращать в свою веру рабов, не получивших свободу[176]. Керидо родился в Португалии и прожил много лет в Баийе, бразильской столице, пока не был осужден как исповедующий иудаизм в 1595 году. Тогда он уехал в Амстердам и присоединился к общине Бейт-Яаков, а в 1612 году стал одним из двенадцати основателей общины Неве-Шалом. Он мог быть одним из арестованных в доме Палаччи в Йом Кипур во время рейда голландской полиции.

В осуждающем заявлении Великий инквизитор писал, что Керидо «проводит крупные сделки, вредящие королевской казне». Десять судов Керидо участвовали в нелегальной торговле между Амстердамом, Африкой и Бразилией. В Голландии суда набивали трюмы мануфактурной продукцией, отправлялись к берегам Гвинеи, где меняли этот груз на рабов, которых везли в Бразилию и меняли на сахар.

В 1609 году этот работорговец был одним из двадцати пяти еврейских коммерсантов, открывших счета во вновь созданном Амстердамском расчетном банке. Инквизитор, правда, беспокоился не из-за оборота торговли Керидо, а в связи с его миссионерской деятельностью. Свидетельства этому появились в 1595 году на инквизиторском следствии в Баийе. Информатор показал, что, когда он впервые прибыл в Баийю, Керидо сказал ему: «…я рад, что ты приехал сюда, чтобы спасти свою душу», — и предложил жениться на сестре. Приятель, кондитер по профессии, отказался, потому что «она была еврейкой»[177]. Керидо вел дела на четырех континентах (он торговал и с Индией) и был человеком энергичным. Во времена, когда путешествия по океану являлись весьма опасными и продолжительными, евреи, как он и Палаччи, разъезжали по разным странам, путешествовали в Новый Свет, вели переговоры с королями и иногда грабили их. История Керидо на этом не заканчивается.


«Проклят днем и проклят ночью, проклят, когда уходит, и проклят, когда приходит»[178]. Так написано в осуждении Уриэля да Косты, изгнанного из общины чрезмерно святыми евреями, которые могли соперничать с христианами в приверженности ортодоксальности. Евреи в Амстердаме жили свободно, но были обязаны подчиняться структурам, созданным религиозными лидерами общины. Прежде чем покончить с собой, да Коста описал историю своей жизни и дал представление о суровости и религиозном догматизме, который господствовал в жизни общины. Столь жесткими были эти ограничения, что из-за них многие молодые люди, жаждавшие личной свободы, поселились в Новом Свете и вели борьбу за еврейские права. Их родители, выросшие в условиях христианских запретов, вернувшись в иудаизм, считали себя обязанными соблюдать многочисленные заповеди своей религии, пусть даже только на словах. Будто желая искупить многолетнее притворство и следование католическим обрядам, большинство из старейшин общины не пытались спорить с раввинами, которые, как родственник Палаччи, ревностно соблюдали правила, предписывающие, что следует и чего не следует делать, а также были скоры в изгнании тех, кто не подчинялся их линии.

Уриэль да Коста был одним из тех, кто отказался подчиняться. Его автобиография, выдержки из которой приводятся ниже, служит лучшим источником сведений по этой эпохе[179]. Он родился в португальском Опорто в 1585 году в семье богатого конверсо. Да Коста учился на священника и служил в местной церкви, пока в 1615 году не переехал в Амстердам с матерью и четырьмя братьями. Почему он вернулся в иудаизм, лучше всего рассказал он сам:

Я был воспитан в римской католической религии и очень боялся вечного проклятия. По этой причине я все время изучал Новый Завет и другие священные книги… Однажды я почувствовал, что совершенно запутался… Мне казалось невозможным признаться в своих грехах, чтобы получить полное прощение, как положено в католической традиции… Я начал сомневаться в истинности того, чему учился всю жизнь, и попытался примирить веру с разумом, потому что разум нашептывал мне вещи, совершенно противоречащие вере…

Надеясь найти удовлетворение в другой религии, я начал читать книги Моисея и еврейских пророков, хорошо зная о прошлом великом соперничестве между евреями и христианами. В Ветхом Завете я нашел множество такого, что противоречило Новому Завету. Как известно, Ветхий Завет чтут и евреи, и христиане, а Новый — только христиане. В итоге я начал склоняться к Моисеевой вере и решил жить по его закону, так как он получил закон от Бога, ну или так он утверждал, а себя считал только посредником…

Учитывая все это, а также и то, что в моей стране не было свободы вероисповедания, я решил уехать. Я покинул прекрасный дом, построенный отцом, и без колебаний оставил церковную должность. Мы сели на судно, подвергая себя опасности, — ведь лица еврейского происхождения не имели права уехать без разрешения короля. Со мной были мать и братья, которых я тоже убедил своими аргументами… Это было дерзкое предприятие и очень опасное в случае провала, так как в нашей стране даже обсуждать религиозные вопросы было небезопасно. После долгого путешествия мы прибыли в Амстердам, где евреи могли жить свободно и соблюдать заповеди. Я испытывал настоящее вдохновение и, вместе с братьями, немедленно сделал обрезание.

Уриэль понимал иудаизм в соответствии с Ветхим Заветом. Он хотел найти библейскую религию, которой давно уже не было. Как многие другие конверсос, он основывал свои представления на Ветхом Завете, изложенном в христианской Библии. Вместо этого да Коста столкнулся с иудаизмом диаспоры, который опирался на толкования и комментарии мудрецов и был, скорее, религией Талмуда, чем Торы. Желая жить по заповедям, да Коста отверг множество более поздних обычаев, не упомянутых в Пятикнижии Моисеевом.

Приезжая в Амстердам, крещеный еврей сразу попадал в объятия раввинов. Не важно, каким закоренелым идолопоклонником он был в «Вавилонском изгнании», его все равно принимали. Однако теперь, когда он возвращался в лоно иудаизма, раввины начинали душить его законами:

После нескольких дней в Амстердаме я начал понимать, что обычаи и учреждения евреев Амстердама совершенно не соответствовали тому, о чем писал Моисей. Если бы заповеди Моисея соблюдались со всей строгостью, то евреи не могли выдумать множество вещей, отклонявшихся от этих заповедей. Было несправедливо, что человек, отказавшийся от безопасной жизни дома ради свободы в иной земле, отказавшийся от всевозможных благ, сталкивался с подобным обращением…

Уриэль не скрывал своих взглядов и открыто обвинял членов «Маамада», исполнительного комитета синагоги, в изобретении новой Торы: «Они зовут себя мудрецами еврейского народа и изобретают множество законов, которые совершенно противоречат вере, и делают все это ради того, чтобы сидеть в первом ряду в Храме и получать особое уважение на рынке»[180].

В 1623 году произошли два происшествия, повлекшие изгнание да Косты из общины. Племянник, который «жил со мной, пошел к руководителям общины и сказал, что я пишу книгу, не соответствующую еврейским законам, и добавил, что я просто не могу быть евреем». Вскоре после этого да Коста встретил двух новоприбывших и «отговаривал их от присоединения к общине, говоря, что они не представляют себе бремя, которое собираются взвалить на себя».

Я попросил их не рассказывать о нашем разговоре евреям. Но эти подлецы предали меня… Узнав о разговоре, старейшины общины встретились с раввинами, кипевшими от ярости. Началась открытая война. Раввины и люди начали преследовать меня с удвоенной ненавистью и причинили мне столько вреда, что я мог отвечать лишь справедливым презрением.

Исключенный из синагоги, он оказался в изоляции. «Даже братья, которых я учил, отвернулись от меня. Они так боялись властей, что не приветствовали меня, встретив на улице». После смерти жены Сары единственным человеком, с которым он мог говорить, был его благочестивый домовладелец. Через семь лет да Коста сдался. Он попросил принять его обратно и согласился на унизительную церемонию, которую «Маамад» установил для возвращающихся в общину. В назначенный день:

Я вошел в синагогу, переполненную мужчинами и женщинами, пришедшими посмотреть на представление. Когда настало время, я поднялся на кафедру… и громко прочитал список прегрешений, закончив словами: «Я заслуживаю умереть тысячу раз за то, что совершил…» Затем служка сказал мне идти в угол и раздеться. Я разделся до пояса, обмотал голову полотенцем и снял обувь. Служка привязал меня за руки к одной из колонн. Подошел кантор и нанес мне 39 ударов кожаным хлыстом, согласно закону, позволяющему 40 ударов. Но они были настолько совестливы, что боялись случайно нанести мне больше ударов, чем позволяет закон. Во время бичевания я читал псалом.

Когда это закончилось… я оделся и распростерся у порога синагоги, а служка держал мою голову. Все прихожане, мужчины, женщины и дети, прошли на улицу, наступая на нижнюю часть моих ног. Никакая обезьяна не придумала бы более безвкусную, унизительную и смехотворную процедуру. Когда все ушли, я поднялся и кто-то помог мне отряхнуть пыль, чтобы никто не мог сказать, что со мной обошлись недостойно. Хотя они только что бичевали меня, теперь они испытывали жалость, погладили меня по голове, и я пошел домой.

Немного позже, в 1640 году, Уриэль да Коста купил пистолет, пришел домой, приставил ствол к виску и нажал на курок. Никто из родных не осмеливался поддерживать его открыто, но после смерти да Косты один из младших братьев уехал в Новый Свет, чтобы избавиться от еврейской версии Святой инквизиции, а другие родственники, настроенные также воинственно, посвятили свои силы борьбе за гражданские права в Европе и Новом Свете. Во второй половине XVII века везде, где евреи боролись за свои права, можно было встретить представителей семьи да Коста[181].

Суд над Уриэлем да Костой и его страданиями рисуют портреты раввинов еврейской общины Амстердама в самом мрачном свете. Самуэль Палаччи пришел бы в ужас от такого обращения. Наверняка многие члены общины неохотно поддержали эту жестокость. Не будучи фанатичными последователями религии, они выполняли указания тех, кто был таковыми. Есть некая историческая аномалия в том, что религиозные еврейские лидеры, пережившие преследование со стороны религиозных фанатиков, создали свою инквизицию, вместо того чтобы терпимо относиться к другим евреям. И хотя никого не держали в темных подземельях, не раздевали догола, не вешали на дыбу[182], жизнь изгнанных из общины была разрушена.

Самому известному изгнаннику было девять лет, когда он наступил на распростертое тело да Косты у порога синагоги. Знаменитый философ Барух Спиноза открыто высказал сомнение в каждом религиозном запрете иудаизма и в том, что Библия несла Слово Божье. Как и Уриэль, он был «проклят днем, проклят ночью, проклят, когда уходит и проклят, когда приходит». Но, в отличие от да Косты, сегодня Спинозу почитают как великого мыслителя эпохи Просвещения и одного из самых видных деятелей в еврейской истории.

Совсем немногие евреи были изгнаны из общины. Однако если принять во внимание гнетущую религиозную атмосферу, в которой проходила жизнь маленькой общины, то неудивительно, что молодежь, выросшая на свободе, стремилась уйти. Среди тех, кто уехал из Амстердама в Новый Свет, оказались и братья Коэн Энрикес. Когда умер рабби Палаччи, Мозесу было 14 лет, а Абрахаму — 11. Через десять лет они прибыли в Бразилию. Об их родителях известно мало, но влияние раввина-пирата Палаччи было заметно. Абрахам после смерти первой жены женился на внучатой племяннице Самуэля Палаччи Ревекке. Двое их детей тоже вступили в брак с членами семьи Палаччи[183].

Мозес уехал из Амстердама, чтобы стать солдатом и шпионом. Он сделал головокружительную пиратскую карьеру, растянувшуюся на пятьдесят лет. Абрахам вскоре последовал за ним в Новый Свет, где стал крупным международным торговцем и использовал свое финансовое могущество для управления еврейским поселением. Он никогда не называл себя Энрикес, полагая это имя символом испанского угнетения, и при любой возможности подписывался на иврите — Авраам Коэн[184].


Во время голландско-испанского перемирия 1609–1621 годов в европейских странах появился бразильский сахар. Голландские евреи поставляли этот товар в Португалию, а оттуда в Голландию, Францию, Германию и далее на Восток. Эта торговля, а также потребление сахара в Голландии увеличили бразильское производство более чем на 50 процентов. Число сахарных заводов в Амстердаме выросло с четырех до двадцати пяти[185]. Сладость, когда-то считавшаяся роскошью, стала доступна каждому.

Торговля прекратилась в 1621 году, и голландцы возобновили борьбу за независимость. Привлекательность сахарного рынка была основной причиной создания голландской Вест-Индской компании (позднее называвшейся просто Компанией), торгового объединения частных акционеров-пайщиков по образцу созданной ранее голландской Ост-Индской компании. В апреле 1623 года принц Мориц руководил конференцией в Гааге, на которой было решено напасть на испанские колонии, источник богатства империи. Для выполнения этой задачи Генеральные Штаты одобрили создание военизированной Компании с правами и средствами вести боевые действия против всех, кто попытается встать у нее на пути[186].

Ни одна частная корпорация никогда не имела таких полномочий: монополия на внешнюю торговлю, управление поселениями, содержание собственной армии, ведение войны и заключение мира. Компания получила мандат не просто на торговлю с Бразилией в обход Португалии. Первоначальной целью были завоевание сахарной колонии и захват серебряных рудников горы Потоси, откуда в течение полувека поступали деньги на содержание испанских войск. Чтобы добраться до внутренних областей континента, где находилась Серебряная гора (сегодняшняя Боливия), план Компании предусматривал вторжение с двух сторон — в Бразилию с Атлантического океана и в Перу с Тихого.

Евреи не участвовали в создании Компании, но поддерживали этот шаг и вскоре присоединились к ней. Компания преследовала исключительно экономические и политические цели, но у евреев имелись и иные мотивы. В 1618 году в Португалии инквизиторы арестовали более ста богатых торговцев-конверсос, имевших агентов в Амстердаме, и захватили их бразильские грузы, которые должны были проследовать в Голландию. Амстердамские евреи, связанные со многими из арестованных и хранившие их деньги, подали протест в Генеральные Штаты. Вскоре был направлен официальный протест на имя короля Филиппа, но результата он не дал[187]. Аресты в Португалии совпали с инквизиторскими процессами в Бразилии, где осудили девяносто конверсос[188].

В течение столетия новые христиане жили в Бразилии в относительном покое и участвовали в становлении колонии как богатейшего производителя сахара в мире. Благодаря огромным размерам Бразилии и малочисленности португальского населения эмиграция туда конверсос (и мелких преступников) поощрялась. В 1623 году из пятидесяти тысяч колонистов 15 процентов населения были конверсос. В это число входила и тысяча тайных евреев, о чем власти знали, но, пока евреи не афишировали свою веру, закрывали на это глаза[189].

Такая политика изменилась в 1580 году, после объединения Испании и Португалии. Во всей единой империи действовала инквизиция, и в следующие десятилетия лиссабонские инквизиторы преследовали евреев колонии. Четвертый процесс в 1618 году, где в роли обвиняемых выступали около сотни конверсос, совпал с арестами в Португалии и стал открытым предупреждением для тех, кто лишь притворялся христианами.

Большинство конверсос колонии составляли честные христиане, и только маленькая доля хранила верность иудаизму. Вынужденные выбирать между верой, навязанной их предкам, и верностью запрещенной религии, большинство выбирали выгоду. По мнению ведущего специалиста по новым христианам Бразилии Аниты Новински, дело было не в религиозности: «Экономическое процветание колонии пробудило алчность инквизиторов»[190]. Конверсос в основном принадлежали классу людей обеспеченных. На процессе говорилось, что они доминировали в торговле сахаром и владели двадцатью из тридцати четырех сахарных фабрик.

Производство сахара, использовавшее труд африканских рабов, было главной отраслью экономики Бразилии и специализацией конверсос. Чтобы прояснить, какую роль сыграл сахар в теплом приеме, оказанном конверсос в Новом Свете, нужно совершить экскурс в историю.

Связь конверсос Бразилии с сахарным производством можно проследить от 1503 года. Как известно, тремя годами ранее Педро Альварес Кабрал и его еврейский штурман Гаспар да Гама открыли Бразилию. Выше упоминалось, что король Жуан сдал колонию в аренду предприимчивому торговцу-конверсо Фернандо де Норонье для производства и экспорта цезальпинии («бразильского дерева»), росшей там в изобилии и служащей сырьем для красной краски. Это дерево и дало название колонии. Торговля древесиной, потреблявшейся европейской текстильной промышленностью, приносила консорциуму де Нороньи пятьдесят тысяч дукатов в год. Однако его владение колонией закончилось, когда он решил разводить в Бразилии тростник с островов Сан-Томе и Мадейра. Успех выращивания тростника и потенциальная выгода убедили короля расторгнуть контракт и вернуть колонию себе. В 1516 году заработал первый сахарный завод Бразилии. Чтобы развивать эту отрасль, новоприбывшим колонистам предоставлялось необходимое оборудование для производства сахара.

В 1534 году король назначил правителем Бразилии Дуарте Коэльо и поручил ему нанять специалистов сахарного дела с Сан-Томе и Мадейры для основания больших плантаций. Сахарный тростник выращивали в Новом Свете с тех пор, как Колумб привез эти растения с Канарских островов, но не в промышленных масштабах, как это стали делать конверсос на небольшом острове Сан-Томе у западного побережья Африки. Король хотел, чтобы они перенесли производство на огромные саванны Северо-Восточной Бразилии. В 1534 году, когда Карл V послал португальских конверсос спасать Ямайку, Коэльо привез в Бразилию таких же португальских конверсос — опытных мастеров, механиков, квалифицированных рабочих, — в основном из Сан-Томе. На острове им уже удалось развить серьезную сельскохозяйственную промышленность, использовавшую рабский труд, и теперь они намеревались сделать то же самое в Бразилии — стране площадью в три миллиона квадратных миль, которая превосходила по размерам Европу и все прочие колонии Нового Света, вместе взятые.

Со времен Крестовых походов, когда сахарный тростник привезли из Азии и стали культивировать в Средиземноморье, «производство и продажа сахара контролировались евреями»[191]. В 1400-х годах основным местом производства сахара было Марокко. Тогда сахар могли позволить себе только самые богатые люди. Средиземноморский климат для культивирования сахарного тростника слишком прохладен зимой и слишком сух на протяжении всего года. В конце XV века Мадейра, португальский остров в Атлантическом океане, известный благодаря одноименному вину, опередила Марокко в производстве сахара. Виноделы этого острова (в основном конверсос) получили тростник от своих братьев в Марокко и вскоре обошли их.

Успех Мадейры вдохновил короля на выращивание тростника на острове Сан-Томе, незаселенном клочке суши, открытом его моряками в Гвинейском заливе в 1470 году. Тропическое изобилие острова подходило для выращивания тростника, а местоположение позволяло быстро доставлять рабочую силу. Приобретение африканских рабов не являлось новинкой. Португалия занималась работорговлей с того момента, как португальские корабли впервые добрались до тропической Африки. Однако на Сан-Томе рабов впервые стали применять для масштабных сельскохозяйственных работ.

Но для начала королю требовалось заселить остров, а это было непросто. Никто из подданных не горел желанием ехать в удаленную колонию, населенную змеями да москитами. Вскоре король смог решить эту проблему, когда в его страну прибыли беженцы, уже доказавшие способность к производству сахара.

В августе 1492 года десятки тысяч еврейских беженцев из Испании остановились на границе Португалии. Король Жуан, заранее предупрежденный соседом о намерении изгнать евреев, велел пропустить беглецов, готовых заплатить восемь крусадос и согласных уехать через полгода. По истечении указанного срока, 31 марта 1493 года король приказал захватить семьсот еврейских детей. Их объявили «рабами короны». Это было предупреждение тем евреям, которые задержались в Португалии дольше разрешенного срока. Хронист короля Жуана писал:

Вырванных из рук родителей детей силой крестили и отправили на Сан-Томе. Всех их отняли у кастильских евреев, которые не выполнили обязательства уехать в положенный срок, как оговаривалось при разрешении на въезд… Вне своей среды они должны были превратиться в добрых христиан; в итоге население острова увеличилось, и он стал процветать[192].

Тогда им было по 8-10 лет. В 1534 году, когда Коэльо нанимал людей для бразильских плантаций, они достигли сорокапятилетнего возраста. Большинство из них, скорее всего, не заинтересовались предложением, так как слишком удобно обосновались на Сан-Томе, но их дети наверняка воспользовались случаем, чтобы занять свою нишу в Новом Свете. В последующие десятилетия, когда бразильский сахар поступил на рынок, плантации, основанные по модели работников Коэльо, стали стандартом для Нового Света. Португалия контролировала торговлю. Коэльо считается первым человеком, занимавшимся «систематическим и интенсивным развитием сахарной промышленности»[193].


Деятельность инквизиции в Бразилии началась с того, что на двери церквей был вывешен «Эдикт веры», в котором перечислялись еретические обряды и еврейские ритуалы и предлагался тридцатидневный срок для явки с повинной в обмен на милосердное отношение и конфиденциальность. Многие конверсос воспользовались этим. Некоторые — чтобы признаться в собственной вине, большинство — для обвинения других в принадлежности к иудаизму. Хотя на суд в Лиссабон отправили немногих, вся община конверсос, как искренние христиане, так и тайные евреи, обеспокоилась. Люди опасались, что за процессом последует создание постоянной инквизиторской канцелярии[194].

Такие опасения усилились летом 1623 года, когда из Лиссабона прибыл епископ Маркош Тейшейра с полномочиями отправлять в тюрьму осужденных евреев и конфисковывать их имущество. Судебный процесс больше не требовался. Чтобы уничтожить человека, достаточно было анонимного доноса. Неизвестное число конверсос уехали в поисках более спокойной жизни в соседние страны, в том числе на Ямайку, остров Колумба. Те, кто остался, решились на отчаянный шаг: в шифрованных письмах своим братьям в Голландии они предлагали себя в качестве пятой колонны для поддержки голландского вторжения и освобождения колонии[195].

Вероятным курьером этих диссидентов был друг раввина-пирата, амстердамский работорговец Диего Диас Керидо. Пятью годами ранее, в 1618 году, король Филипп III предупреждал губернатора Бразилии, что Керидо — известный контрабандист, и призывал тщательно следить за принадлежащими ему судами. Губернатор ничего не стал предпринимать. Как выяснилось, Керидо заблаговременно одолжил ему 30000 крусадос «из своих запасов»[196]. Это не было простой взяткой (губернатор потом вернул долг), но сыграло свою роль: Керидо продолжил свою «треугольную» торговлю — отвозил мануфактуру в Африку, африканских рабов в Бразилию, а бразильский сахар в Амстердам. По-видимому, в ходе одного из путешествий он переправил послание евреев, готовых восстать в случае вторжения.

Если курьером действительно оказался Керидо, послание было передано Братству евреев Голландии, тайной организации, поставившей своей целью противостояние инквизиции. Братство появилось через десять лет после смерти Палаччи, чтобы продолжить его борьбу за права евреев и против ненавистной Испании. О существовании организации стало известно из показаний, вырванных под пыткой у четырех осужденных за исповедование еврейской веры[197]. Согласно этим показаниям, зафиксированным в протоколах инквизиторских трибуналов Лимы и Картахены, Братство (La Cofradia de los Judios de Holanda) представляло собой подпольную организацию со штаб-квартирой в Амстердаме. Ее ячейки, от трех до пяти человек в каждой, были разбросаны по разным колониям. Они собирали сведения и деньги для Голландии, чтобы покупать оружие и оплачивать войну с Испанией. Из материалов судебных процессов стало известно также, что агенты брали деньги у местных конверсос, готовившихся к переезду в Голландию, инвестировали эти средства и возвращали владельцу, когда последний приезжал на новое место жительства в Амстердам[198].

Братство возглавлял некий Бенто Осорио, самый богатый торговец амстердамской общины[199]. Он импортировал оливковое масло из Турции, мускатный орех и перец из Индии, сахар из Бразилии. Городские власти облагали налогами роскошные дома торговцев (приезжие называли их «дворцами»). За свой особняк Осорио платил самую высокую подать на Еврейской широкой улице[200]. Хотя голландская Вест-Индская компания была создана без еврейского участия, документы инквизиции обвиняют Осорио в связи с Компанией: «Имея шпионов во многих городах Кастилии, Португалии, Бразилии и в других местах, [Осорио] отдает приказы и организует грабежи… надеясь тем самым уничтожить христианство»[201].

Бразилия занимала огромное пространство, но Компания считала, что для контроля над всей колонией достаточно захватить Баийю. Получив от Братства обещание поддержки изнутри, принц Мориц согласился на свободу вероисповедания в колонии после завоевания, а также позволил евреям сформировать собственную роту[202]. Восьмого мая 1624 года экспедиционный корпус в составе трех тысяч трехсот человек (в том числе несколько десятков евреев) прибыл в Баийю на двадцати шести судах[203]. Вице-адмирал Пиет Хейн первым же штурмом захватил два главных форта, защищавших порт. Его успех напугал защитников, и те бежали.

На следующую ночь епископ Маркош Тейшейра, главный враг конверсос, ударился в бегство и укрылся в лесу со своими священниками[204]. Как и обещал принц, после победы евреи получили религиозную свободу. Кроме этого, голландцы не посягали на собственность «португальцев». Уже на следующий день двести местных конверсос объявили, что возвращаются к вере отцов, и приветствовали голландских евреев, прибывших с экспедиционным корпусом[205].

Пока шло сражение за Баийю, голландский флот обогнул мыс Горн, проследовал вдоль тихоокеанского побережья до порта Каллао и осадил Лиму. Узнав о падении Баийи и осаде Лимы, правящий совет запаниковал. В письме королю Филиппу члены совета писали, что голландцам помогают Hebrea da Nac~ao[206], а их целью, по всей видимости, является не сахар Бразилии, а серебро Перу[207].

Испанский король, уверенный, что голландцы не остановятся на достигнутом, собрал огромную армию для снятия осады. Он мог не беспокоиться, так как голландцы уже выдохлись. После блокады порта в течение трех месяцев они отступили. Тем временем в Бразилии епископ Тейшейра собрал свое мужество и организовал партизанские отряды, не позволявшие голландцам выйти из Баийи и продолжить наступление. Двадцать девятого марта 1625 года с пятидесяти двух испанских и португальских кораблей на побережье высадились более двенадцати тысяч солдат. Они блокировали Баийю. Поражение было неизбежным, но две недели голландцы держались, поддерживаемые евреями. Один испанский солдат записал в дневнике: «Голландский пленник сообщил, что враг очень силен и многие евреи и еврейки, прибывшие из Голландии, побуждали их защищаться и предлагали большие деньги»[208].

Первого мая голландцы сдались. Чтобы обеспечить хорошие условия для еврейского контингента своей армии, вице-адмирал Хейн написал вражескому командующему, настаивая на том, чтобы «португальцы еврейского происхождения, остававшиеся в Баийе во время оккупации города, не подвергались преследованиям»[209]. Испанский командующий отверг эту просьбу и потребовал поименный список тех, кто помогал голландцам. Хейн стоял на своем. В конце концов, после долгих препирательств, вопрос так и не был решен и снят с повестки переговоров. Хотя условия сдачи гласили, что уйти могут только голландцы, большинство еврейских солдат и перебежчиков уехали вместе с ними. Тем, кто остался, этого делать не следовало: четверых испанцы повесили как предателей. Вину за поражение Баийи инквизиция возложила на евреев: «Тайные евреи писали голландцам и просили их об освобождении… помогли разработать планы вторжения и согласились нести часть расходов. Еретики, вскормленные грудью Матери-церкви, [после прихода голландцев] прошли обрезание и открыто начали исповедовать еврейскую веру»[210]. Позднее стали известны имена двух перебежчиков, успевших скрыться: «Баийю взяли благодаря планам Нуньо Альвареса Франко, голландского еврея, двенадцать лет прожившего в Баийе, и Мануэля Фернандеса Драго. Их отцы жили в Амстердаме и получали от Генеральных Штатов 200 фунтов в год за поддержку»[211].

Голландцы владели Баийей в течение года, а Лиму взять не смогли. Амбициозный план захвата Бразилии и серебряных рудников провалился. Обескураженная поражением армия убралась восвояси, в почти обанкротившуюся страну, разоренную тратами на вторжение и оккупацию Баийи.

Через два года боевой дух и ресурсы Голландии были восстановлены — вице-адмирал Хейн и его юный советник Мозес Коэн Энрикес привели в амстердамскую гавань испанские галионы с трюмами, полными золота и серебра. Это была крупнейшая добыча в истории. Впервые после открытия Нового Света был захвачен испанский «Серебряный флот», и голландцы снова перешли в наступление.

В авангарде событий находились Мозес и другие молодые воины-евреи. Вдохновленные примером пирата-раввина, представители первого по-настоящему свободного поколения доминировали в общине. Цифры говорят сами за себя: в 1620-х в Амстердаме жили двести еврейских семей, а в нападении на Баийю участвовали «несколько десятков евреев». Уже в следующее десятилетие, согласно данным инквизиторов, сотни голландских евреев планировали вторжение в Португалию и уничтожение инквизиторских тюрем[212]. Эти планы не были осуществлены, но они дают представление об умонастроениях молодежи, считавшей себя новыми Маккавеями, воинственными освободителями своего народа. Свирепствующий Святой террор вдохновлял их на борьбу, на то, чтобы стать поколением воинов Сиона.


Глава четвертая Самуэль Палаччи, пират-раввин | Еврейские пираты Карибского моря | Глава шестая Воины Сиона в Новом Свете