home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ПЕСТАЛОЦЦИ — РУКОВОДИТЕЛЬ ПЕДАГОГИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА

(1809–1825)

«Нет, мое учреждение, возникшее в Бургдорфе из хаоса, в Ифертене обратившееся в нечто бесформенное, чему нет имени, — не цель моей жизни. Нет, нет!»

(Песталоцци. «Лебединая песнь» 1836 г.)

Осенью 1800 г. произошло соединение школ Крюзи и Песталоцци, и таким образов был учрежден Педагогический институт, во главе которого стал Песталоцци. В результате объединения школ Крюзи и Песталоцци получилась не только большая объединенная школа, но и довольно сложный комплекс различных педагогических учреждений. Кроме школ имелся и специальный семинарий для педагогов, в котором могли принимать участие учителя в целях усовершенствования своей квалификации.

24 октября 1800 г. Песталоцци выпустил специальное объявление, кратко характеризующее задачи и условия приема в семинарий. В нем говорилось:

«Так как моя попытка упростить начала школьного обучения и обучать легче и вернее детей чтению, письму и счету достигла такой зрелости, когда различные друзья человечества желают широкого распространения моего метода, — я решил отныне открыть специальный семинарий для учителей.

Господин Шлафли — хозяин городской гостиницы в Бургдорфе — обеспечит лицам, желающим обучаться в этом семинарии, дешевый стол, я же требую за весь курс обучения, который для способных граждан не должен превышать срока в три месяца, только два луидора.

Наряду с принадлежащими к протестантскому вероисповеданию могут быть приняты в семинарий и католики, так как в Бургдорфе по всем воскресеньям происходят католические богослужения.

Если кто-либо желает получить более подробные сведения, я просил бы запрашивать их письменно.

Песталоцци».

Бургдорф, 24 октября 1800 г.

В отличие от слушателей семинария, живших вне Института, учащиеся в школе находились в пришкольном интернате.

В школу должны были быть, по идее Песталоцци, принимаемы и бедные дети, и вот 20 ноября 1800 г. Песталоцци выпускает обращение «К нашим согражданам и согражданкам Гельвеции», где он просит о поддержке своих планов, причем Песталоцци обращается с просьбой и о том, чтобы учреждение было поддержано изданием книг Песталоцци, а также привлечением достаточного количества детей в школы и достаточного количества слушателей в семинарий.

В работе Бургдорфского института, кроме Германа Крюзи, принимал ближайшее участие Густав Тоблер (1769–1843). учитель из Базеля, выходец из пролетарской среды, в детстве и подростком работавший на фабрике.

Другим помощником Песталоцци в это время является Иоганн Бус (1776–1855); это один из самых верных сподвижников Песталоцци; работал он в течение довольно длительного времени в Бургдорфе, а затем некоторое время в Ифертене, однако из Ифергена он уехал, так как не поладил с одним из ближайших сподвижников Песталоцци, а именно со Шмидом.

В Бургдорфе Песталоцци был занят организационной работой свыше меры; достаточно указать на то, что, когда его единственный сын Яков, воспитанию которого он так много уделял времени и внимания, умирал в Нейгофе (24 августа 1801 г.), то Песталоцци не мог отлучиться из Института и поехать к нему. Он до этого видел сына в последний раз лишь весною предыдущего года, и это несмотря на то, что от Бургдорфа до Нейгофа, даже и в то время, проехать не стоило большого труда.

Работа в Бургдорфе характеризуется чрезвычайной интенсивностью литературно-педагогической продукции Песталоцци; в это время были им написаны: «Как Гертруда учит своих детей». «Взгляды и опыты, касающиеся идей элементарного образования». «Книга для матерей». «Основы моего метода» и т. д.

Бургдорфский период — это период расцвета теоретической деятельности Песталоцци в области педагогики Однако в Бургдорфе Песталоцци не привелось пробыть достаточно долго: уже в 1804 г., когда реакция по отношению к революции 1793 г. получила большое развитие, по требованию нового Бернского правительства Песталоцци принужден был освободить Бургдорфский замок и перевести свой Институт в Мюнхенбухзее. Замок, в котором находилось его учреждение в Бургдорфе, понадобился Бернскому кантону, и Песталоцци должен был оттуда выехать.

В эпоху Гельветического правительства замок принадлежал всей Республике в целом: после падения этого правительства замок стал собственностью кантона Берна, и бернские власти поспешили изгнать Песталоцци из этого замка.

Песталоцци поселился в Мюнхенбухзее, где должен был начать работу вместе с довольно известным патрицием Эмануилом Фелленбергом, прекрасным организатором, создавшим профессиональную школу, в которой осуществлялось соединение обучения с производительным трудом, но не сумевшим, несмотря на существовавшие вначале между ним и Песталоцци дружеские отношения, сработаться с последним на новом деле. Летом 1804 г. Песталоцци приехал в Мюнхенбухзее. а уже через 2–3 месяца он ищет нового места, где можно было бы развернуть свое собственное учреждение. Дело в том, что, согласно договору между Фелленбергом и Песталоцци, первый взял на себя административное руководство всем Институтом, а Песталоцци должен был руководить лишь педагогической стороной дела. В таком положении Песталоцци не мог пробыть достаточно долго, и, как бы ему ни нравились организационные таланты Фелленберга, которые он всегда в нем признавал, тем не менее уже в августе 1804 г. Песталоцци порывает с Фелленбергом и отправляется в Ифертен.

Ифертен, находящийся невдалеке от Лозанны, расположен в пределах французской Швейцарии. Это само по себе было некоторым противопоказанием в отношении размещения там Института Песталоцци. Института, в котором главными работниками были учителя— немцы, да и сам Песталоцци до конца своих дней по-французски говорил и писал не очень хорошо. Тем не менее, предложение города Ифертена, предоставлявшего в распоряжение Песталоцци довольно обширный замок и вообще чрезвычайно радушно отнесшегося к предложению Песталоцци, заставило последнего согласиться на предложение Ифертена и отказаться от других предложений, недостатка в которых не было.

Песталоцци

Ифертен


Также как в Бургдорфе, здесь организуются школа и семинарий для подготовки преподавателей.

В Ифертене Институт Песталоцци просуществовал до 1825 г., т. е. 21 год За это время через его школу прошло много сотен детей и учителей из всех стран света. Институт Песталоцци приобрел огромную известность, популярность его руководителя, известного своими литературными трудами, а также своей практической деятельностью. вызывала у состоятельных буржуа того времени особое желание направить своих детей именно к Песталоцци. В их глазах это было самое передовое, самое совершенное учебное заведение, расположенное в живописной местности. со здоровым климатом и т. д. Кроме того, надо иметь а виду, что это была эпоха войн, когда для многих было спокойнее отдать своих детей в интернат, чем подвергать их всяческим опасностям дома. Среди учащихся школы около половины было швейцарцев, в остальные являлись пришельцами из Германии, Франции, России, Италии, Испании, Северной Америки и т. д. Общее количество в мужском училище было обычно около 70–80 человек и в женском несколько меньше.

По определенному распорядку с утра до вечера шли занятия с детьми, в которых принимал участие сам Песталоцци, целиком отдавшийся своему Институту.

За два года до смерти Песталоцци, в 1825 г… Ифертенский институт был им закрыт.

Такова в самых общих чертах внешняя история Педагогического института Песталоцци. Однако эта внешняя история ничего не дает для понимания внутренних отношении, приведших к закрытию Института. Не старость Песталоцци и не недостаток в деньгах и не высылка из Ифертена одного из его помощников привели к падению Института. Причина тут много глубже и лежит в значительной степени в самом Песталоцци.

Остановимся на этом вопросе несколько подробнее.

Двадцать пять лет был Песталоцци во главе Педагогического института, получившего всемирную известность, ставшего центром педагогической мысли Европы, привлекавшего я себе внимание самых различных людей — от Гербарта, Фихте и Фребеля до русского царя Александра I и французского генерала Жюльена.

В течение двадцати пяти лет Песталоцци выслушивал похвалы и восторги почитателей, но нередко и резкие нападки честных и нечестных, грамотных и неграмотных врагов. В лавровый венок его успехов неоднократно вонзались терновые иглы.

Был ли удовлетворен своим делом сам руководитель Института? — Ни в какой мере, хотя ему, по собственному признанию, льстили похвалы, хотя его увлекала мировая слава. Почти в течение всего этого периода он — в своей практической деятельности — имеет мало общих черт с тем Песталоцци, который организует «Институт для бедных», и тем Песталоцци, который благословляет Французскую резолюцию и, как суровый революционер почти в духе Марата, требует крови людей, поднимающихся против революции. Он воспитывает теперь детей богатых, детей буржуа и крупного чиновничества. Он не хотел отказаться от своей заветной мечты помочь бедному народу, поднять беднейшие крестьянские массы, но практически ничего в этом направлении не сделал, если не считать, как он сам это считал, его работу по созданию метода обучения в первоначальной школе работой для масс, именно для масс трудящихся бедняков.

Буржуазия всего мира прославила Песталоцци за его деятельность в течение именно этих двадцати пяти лет. Буржуазные биографы старательно замалчивали его революционные взгляды, его отношение к Французской революции, его роль а подавлении контрреволюционных восстаний во время швейцарской революции, они очень мало и больше по необходимости пишут о нейгофском опыте, но зато посвящают очень много страниц его деятельности в Ифертене, деятельности того периода, когда Песталоцци фактически ушел от того класса, которому он стремился служить всю свою жизнь.

Некоторые из этих биографов отлично понимают, что они делают. Одни из них, издатели полного собрания его сочинений, пастор Зейфарт, пишет:

«Из отца бедных и сирот Песталоцци стал директором Института. Он жаловался на это всегда, его заветные желания до конца диен были устремлены к учреждению для бедных. Но жажда его сердца осталась неутоленной, и мы готовы, пожалуй, вместе с ним сожалеть о том, что ему не удалось основать такого учреждения, но вряд ли, если бы последнее удалось, он стал бы благотворно влияющим на развитие культуры гением; этим гением от стал на пути, которого он не хотел и которого он не искал Его сиротский приют в Стансе и школа для бедных в Бургдорфе, которую он мог бы открыть для разоренных (войной) кантонов Аппенцеля и Гларуса, произвели бы слабое впечатление на большой свет Какое дело было этому свету до бедных людей? Теперь же Песталоцци и получал от почтенных семейств детей — драгоценнейшее их достояние. Это обратило взоры всего мира на него, это завоевало для него сердца всех, это дало его благотворным идеям возможность широкого распространения… это привлекло к нему внимание знатнейших князей и власть имущих… не будем поэтому (!) сожалеть о создании Института, которому отдался Песталоцци».

В памяти тысяч и миллионов педагогов буржуазных стран Песталоцци встает именно как директор Бургдорфского и Ифертенского институтов, отнюдь не как гражданин Франции, знаменитый автор «Лингарда и Гертруды» или как общественный деятель швейцарской революции. Это происходит и потому, что Песталоцци Ифертона ближе и понятнее им, чем Песталоцци эпохи французского Контента или гельветической Директории, а также потому, что именно от этого времени осталось очень много свидетельских показаний. показаний людей, посещавших Бургдорф и Ифертен и затем описавших эти посещения Благодаря этому мы можем довольно отчетливо представить себе образ «отца Песталоцци» того времени. Одни из учеников Песталоцци, пробывший полтора года в Ифертене, так описывает его внешность:

«Представьте себе человека, очень некрасивого, с взъерошенными волосами, с лицом, изрытым оспой и покрытым веснушками, всегда без галстука, в панталонах, плохо застегнутых и сползающих на чулки, которые в свою очередь спускались на толстые башмаки, с подпрыгивающей нервной походкой, с глазами, которые то расширялись, как бы бросая молнии, то закрывались, чтобы предаться внутреннему созерцанию, с чертами лица, выражавшими то глубокую печаль, то полное неги блаженство, с речью медленной или стремительною, нежною и мелодичною или гремевшею, как гром; вот каков был тот, кого мы называли своим «отцом Песталоцци».

Эта внешность соответствовала поведению Песталоцци Человек, полный противоречий, как во внешности, так и в своей жизни, он привлекал к себе людей, которые обычно любили его, если только не становились заклятыми врагами Ему прощали ряд его неэстетических привычек, его неряшливость, которую он готов был возводить в принцип, его одежду, похожую на салоп, его не для всех приятную привычку выражать свою симпатию объятиями и поцелуями Все это ему прощали, вспоминая потом прежде всего о его глазах, удивительных глазах человека восторженного, человека, почти всегда находившегося в состоянии энтузиазма и горения. У него появляются свои причуды, его рабочий день весьма далек от регулярности: когда он увлечен какой-либо идеей, он часто ночью будит своего секретаря и диктует ему до утра: наоборот, в периоды, когда его настроение падает, он целыми днями валяется одетым на своей постели или блуждает по полям и лесам, собирая растения и, особенно, минералы Он начинает верить в предзнаменования и вещие сны, иногда он в своей мистической эксцентричности заходит очень далеко Так, новогоднюю речь 1817 г. он произносит над гробом, который был им предназначен для себя и на котором им был водружен человеческий череп.

Теперь он еще более остро переносит свои неудачи, в некоторых случаях он впадает в настоящее бешенство, о котором он сам потом с детскою откровенностью пишет, проклиная себя. В пасквиле некоего Бибера, составленном под диктовку одного из его близких сотрудников — Нидерера, пасквиле, омрачившем его предсмертные дни, находится описание подобного припадка:

«Когда больной на ногах, бегание взад и вперед, топание ногами, подбегание к двери, как будто он задумал уйти, затем быстрая перемена решения и внезапное возвращение с возрастающей яростью; в постели, напротив, подпрыгивание всем телом; в обоих случаях постоянные удары кулаками по воздуху или по столу, одеялу и т. д…. вращение глазами. Волнение понемногу стихает, голос прерывается, для каждых двух-трех слов больной должен собирать дыхание. Содержанием речи являются с диким воодушевлением произносимые ругательства и угрозы… Наступает период кажущегося покоя, больной протягивает вам руку, смотрит ласково в лицо… жалуется ка слабость… Но нельзя полагаться на него…».

И в то же время он остается «ребенком с седыми волосами», как он сам себя однажды назвал. Он любит веселье, любит веселые товарищеские беседы, добродушен и доверчив без края и без меры.

Песталоцци

Песталоцци


Доверчивость — черта, которую Песталоцци признавал причиной многих своих бед. В «Лебединой Песни» он говорит об этом так: «Я считал весь свет добродушным и достойным доверия по крайней мере настолько же, как и самого себя. Стало быть естественно, что в самой юности я был обречем на жертву тому, кто захотел бы проделать со мной свои штуки. Мне не было свойственно от кого-нибудь ожидать чего-либо дурного, пока я сам не убеждался в этом или сам не терпел зла. И как другим людям я доверял во всех отношениях больше, чем следовало, так и самому себе я приписывал больше силы, чем было у меня на самом деле, и считал себя вполне способным ко многому, к чему я был совсем не способен». Здесь Песталоцци подчеркивает одну из своих черт, которую он определяет как легкомыслие, доверчивость, которую можно было бы назвать чертой неиссякаемого оптимизма, который действительно спасал Песталоцци не только в тяжелые моменты его детства и юности, но и в течение всей жизни. Он сам говорит об этом в таких выражениях: «Среди неудач моих жизненных стремлений мое легкомыслие удерживало меня всегда в веселом настроении там, где всякий другой затосковал бы до смерти».

«Я уверен, — продолжает он. — что при всем том, что со мной случилось, я наверное не дожил бы до того возраста, до которого я дожил в действительности, если бы до известной степени не был легкомысленным».

При этих данных Песталоцци не мог быть хорошим организатором. Когда он был директором Института, при нем всегда находился кто-нибудь, фактически руководивший учреждением. Вначале это был Крюзи; в течение некоторого времени директорство и формально было передано другому, а именно Фелленбергу, — это было в Мюкхенбухзее; в Ифертене ближайшими помощниками, сменяя друг друга, были пастор Нидерер и бывший тирольский крестьянский мальчик Шмид. В Институте Песталоцци преподавал сам; помимо общего руководства в его задачу входило произносить проповеди, обращенные ко всему составу Института, вести беседы с целыми классами, беседовать с отдельными учащимися в целях их исправления и направления, присутствовать на испытаниях и т. п. Он хотел быть действительно «отцом» своего Института. Он стремился создать в нем отношения, подобные семейным; ему это, нужно сказать прямо, не удавалось, школа его не превратилась а семью, но зато много потеряла в смысле организованности, на что обращали внимание очень многие из посетителей Института.

Как же текла жизнь в Институте и каковы были результаты деятельности его? На это дает ответ сообщение одного из участников Института — Геннинга.

По его словам, был установлен следующий режим. «Вставали все и зимой и летом одинаково в пять с половиной часов утра, от шести до семи были уже занятия — (обычно закон божий), от семи до восьми — умывание (на воздухе), завтрак, молитва; от восьми до двенадцати уроки, для детей моложе десяти лет — от одиннадцати до двенадцати физические упражнения; в двенадцать — обед (суп, овощи, иногда мясное жаркое, стакан вина); после обеда от часа с половиной до трех с половиной снова уроки: от трех с половиной до четырех с половиной на плацу для игр у озера, от четырех с половиной до пяти с половиной полдник (хлеб с маслом, сыром или фрукты), от пяти до восьми уроки, для маленьких от семи до восьми игры или элементарная гимнастика. В восемь — вечерняя молитва и ужин (суп и овощи, редко рыба), в девять часов дети ложились. Как правило, воспитанники имели десять часов занятий, шесть — на питание и т. п. и восемь — для сна. Учителя имели несколько раз в неделю конференции после девяти часов вечера, а для подготовки к занятиям использовали раннее утро».

Вначале отзывы об Институте были положительны. Действительно, в то время, когда в школах еще господствовало голое изучение латыни и священного писания, в Институте Песталоцци работали по учебному плану, мало чем принципиально отличающемуся от тех принципиальных планов, по которым работают буржуазные школы и до сих пор. В числе предметов были новые языки — немецкий и французский, арифметика, рисование, геометрия, география, история, естествознание, латинский язык, пение, физика и химия, сверх того гимнастика, военные упражнения; желающие могли обучаться дополнительно музыке, картонажу, столярному и токарному ремеслу. Воспитанники занимались в огороде, некоторые имели и животных. Такая постановка вначале, конечно, должна была вызвать чрезвычайный интерес и привлечь к Песталоцци всех тех, кто не был удовлетворен тогдашней школой Однако с течением времени недостаток организованности, недостаток административных способностей Песталоцци, сказался на всем ходе работы.

Уже в 1809 г. официальная комиссия, посетившая школу Песталоцци, вынесла самое тяжелое впечатление об организации его школы. Сплошь и рядом посетители его учреждения уезжали весьма разочарованными. Об одном из таких посещений, которому он придавал очень большое значение, — это было посещение Института прусским премьер-министром фон-Бейме — он рассказывает так:

«Этот благородный и во многих отношениях прекрасный человек приехал к нам, заранее настроенный в нашу пользу. Вечером, после того как он приехал вместе со своей женой, он сказал мне с большой сердечностью о том участии, которое он принимает в моих жизненных стремлениях, и о радости, с которой он приходит в наше учреждение. Тем же вечером на общем собрании нашего Института был прочитан доклад (повидимому, Нидерером А П.). который был написан в очень высоких тонах и в котором наши стремления и даже наши личности были восхваляемы с удивительной бестактностью. Бейме во время доклада несколько раз качал головой, однако не произнес по поводу доклада ни слова и только, прощаясь со мной, сказал: «я хотел бы завтра утром увидеть, в какой степени все то, что было сегодня сказано, отвечает действительности».

Он явился на другой день утром в тот момент когда по учебному расписанию должны были начаться уроки. Однако классные комнаты были еще пусты. Он и его жена принуждены были довольно долго ждать, пока, наконец, в некоторых классах не начались уроки: он посетил почти все классы, явно остался недоволен, но ничего не сказал. Та сердечность, дружественность и товарищеская близость. которую он и его жена еще вчера выказали по отношению ко мне, исчезла бесследно. Он был не только серьезен и молчалив, но не удовлетворен, и даже возмущение всем тем. что он видел, было отчетливо написано на его лице. Я достоверно знаю, что он, прежде чем уехал из Ифертена, сказал следующее: «Если это учреждение продержится еще хотя бы один год, то я буду считать это величайшим чудом. В обучении, которое я здесь увидел, не имеется даже таких вещей, за отсутствие которых нужно было бы краснеть даже в самой плохонькой деревенской школе».

Этот отзыв очень резок, возможно, что Песталоцци даже преувеличивает его резкость, однако несомненно, что школа Песталоцци не отличалась высокой организованностью.

За семь лет до закрытия Института Песталоцци хотел было осуществить мечту своей молодости, создать школу для бедных. В 1817 г. она была открыта, но постепенно превратилась в такую же школу, как и те (для мальчиков и для девочек), которые были в основном помещении Ввиду этого школа через два года была закрыта, а учащиеся были переведены в Институт.

Общественно-политическая деятельность Песталоцци, так ярко развернувшаяся в эпоху швейцарской революции, сошла постепенно на нет в течение этого периода времени. В 1802 г. он еще избирается (и даже двумя округами) в качестве делегата для переговоров с Наполеоном. Песталоцци охотно принял избрание, надеясь заинтересовать Наполеона в своих работах. Он передал Первому Консулу большую записку, где требовал реформы избирательного права, изменения законов о налогах и, конечно, об улучшении народ-ного образования. Однако последний, как передают, не стал разговаривать со швейцарским педагогом по поводу записки в целом, сказав пренебрежительно, что не его дело вмешиваться в обучение азбуке.

По словам биографа Геннинга, Наполеон потом стал внимательно следить за работами Песталоцци и считал его деятельность опасной и вредной. Пока Наполеон был у власти, Песталоцци постоянно опасался каких-либо неприятностей с его стороны.

Иначе сложились его отношения с русским царем Александром I. В 1814 г. Песталоцци встретился с Александром в Базеле. Он добился у него аудиенции для того, чтобы просить об аннулировании приказа о занятии под военный госпиталь его Института. Песталоцци был принят Александром «милостиво», распоряжение было отменено, а через некоторое время (в ноябре 1814) он получил от царя (также как и Фелленберг) орден Владимира.

Небезынтересны некоторые подробности той встречи. Александр быстро удовлетворил просьбу знаменитого педагога, но Песталоцци и здесь остался «чудаком». Он воспользовался случаем для того, чтобы — и здесь он себя показал абсолютным политическим младенцем — чтобы убеждать царя отменить крепостное право и распространить среди русских крестьян просвещение. Убеждая царя, он пришел в обычный для него азарт, наступал на своего собеседника так, что тот пятился от него до тех пор, пока не уперся в стену. Тут Песталоцци, настигнув отступавшего пред ним царя, сделал движение, чтобы схватить его за пуговицу мундира — любимый жест Песталоцци. По-видимому царь перепугался, по крайней мере он сделал резкое защитное движение. Тогда Песталоцци очнулся и схватил руку царя, чтобы ее поцеловать. Александр обнял Песталоцци и поцеловал.

Как свидание с Александром, так и получение ордена доставило Песталоцци, уже давным-давно забывшего про свое «якобинство», большое удовлетворение. Так он пишет в Петербург Муральту (его сотрудник, принявший предложение русского правительства переехать в Россию): «Жена говорит — не довольно ли у нас было крестов в жизни? — Но кое-кто (намек на самого себя) этому от души радуется».

На обложке одной из работ, выпущенной в Ифертене, красуется следующее: «К невинности, достоинству и благородству эпохи моего отрочества современное слово Генриха Песталоцци, кавалера ордена св. Владимира и члена многих обществ».

Французская революция теперь осуждается Песталоцци. Он уже нигде не подписывается «гражданином Франции», но заявляет, что Французская революция обманывала всех пустыми словами, теперь он говорит об ужасных следствиях революции, об одичании народов, об обмане лозунгами свободы и равенства и т. д. В эпоху общей реакции, достигшей своего апогея после Венского конгресса (1815), и сам Песталоцци становится реакционером. Он стремится завязать связи с сильными мира сего, пишет письма Александру, Фридриху Вильгельму, прусскому министру и т. п.

Вот, например, благодарственное письмо Песталоцци к Александру I (в связи с «пожалованием» ему при «высочайшем рескрипте» ордена Владимира 4-й степени):

«Государь! Вы осветили вечер моей жизни. Вы увенчали честью мои груды. Приношу Вам благоговейно за то мою благодарность. Но вы сделали более, бесконечно более — произнесли уверение Ваше, что находите мой способ учения могущим служить к распространению прочных знаний и к образованию хороших учителей, тем самым Вы утвердили влияние трудов моих на благо человечества… Все часы моей жизни посвящены будут усовершенствованию оснований и средств моей методы»

(Современный перевод, цит. по «Русск. Инвалиду», 17. II. 1815 г.)

Еще по старой привычке некоторые из его врагов называли Ифертенский институт «революционной трущобой», однако там ничего революционного не было. Это был типичный буржуазный интернат, плохо к тому же организованный. И если бы даже не было тех внешних причин, которые привели к развалу Ифертенского института, его надо было бы закрыть, потому что он пережил сам себя. Говоря о причинах гибели Института Песталоцци, необходимо остановиться на тех двух помощниках Песталоцци, борьба которых между собой весьма ускорила окончательный развал дела Песталоцци, — на Нидерере и Шмиде.

Иоганн Нидерер (1779–1843) был пастором в кантоне Аппенцеле, когда был организован Бургдорфский институт Песталоцци (1800). Это был образованный, живой, с ясной головой и острым языком человек, человек, умевший скрывать свои намерения и, как показало дальнейшее, человек злопамятный и мстительный. Выдержанный, внешне корректный, всегда застегнутый на все пуговицы, гладко причесанный и всегда гладко выбритый, он был прямой противоположностью Песталоцци. Песталоцци ему обрадовался, так как он в нем мечтал найти то, чего в нем самом не было — знания, образованность, точность, аккуратность в работе и т. д. В известной мере он не обманулся в нем. С 1803 г. в течение длительного периода — до 1817 г. — он является его ближайшим помощником и в течение большей части этого времени он — фактически хозяин Бургдорфского и Ифертенского институтов.

Иосиф Шмид (1787–1850) пришел к Песталоцци в 1801 г. четырнадцатилетним мальчиком и поступил а его школу. Здесь он обратил общее внимание своими способностями, особенно в области геометрии и арифметики, и уже в 1803 г. он сделался помощником учителя. Очень скоро вместе с Нидерером он стал одним из основных работников Института.

В 1810 г. он покинул внезапно Институт и вернулся обратно лишь по настойчивой просьбе Песталоцци и Нидерера уже в 1815 г. и с тех пор не оставлял Песталоцци почти до самой смерти. В том споре, который произошел между двумя ближайшими друзьями Песталоцци, Шмитом и Нидерером, Песталоцци стал решительно на сторону Шмида, чем вызвал смертельную ненависть к себе и Шмиду со стороны Нидерера.

Шмид принес с собою в Институт крепкую крестьянскую деловитость. умение жестко администрировать, ясно мыслить и резко ставить вопросы. Повидимому, он был грубее и откровеннее в своих действиях, чем Нидерер. Это было противоречие не только между двумя темпераментами и между двумя личностями, это было противоречие разных культур и разных классов В то время как Нидерер весь связан с городской буржуазией. Шмид — типичный крестьянин, мелкий буржуа, со всеми его характерными чертами. Неудивительно, что Песталоцци склонился к Шмиду, а не к Нидереру. Вспоминая о том, как Шмид, испортив отношении почти со всем коллективом и в особенности с Нидерером, в день помолвки последнего с одной учительницей[5], которую любил Шмид, покинул Институт. Песталоцци пишет: «он покинул нас летом 1810 г. Это как ножом разрезало мое сердце, я любил его как мою душу».

Шмид не переносил того беспорядка и неорганизованности, которые характеризовали Институт Песталоцци. Он неоднократно прямо и резко об этом говорил, он призывал к экономии, так как Институт, а стало быть и Песталоцци опять оказались в долгах. Он требовал сокращения излишнего количества педагогов (Были такие моменты, когда на семьдесят учащихся было около тридцати обучающих их педагогов.) Он не стеснялся вообще резко критиковать кого угодно и как угодно Это не могло нравиться учителям, поэтому наступило резкое охлаждение, и Шмид, как было сказано, ушел. Покинув Ифертен, он поселился в Вене, где с большим успехом преподавал математику в немецкой школе, а через некоторое время стал даже в одном небольшом городе директором школы Он не удовлетворился тем. что порвал с Институтом, но выпустил брошюру, в которой, не осеняясь, резко критиковал Институт, в котором он был еще недавно основным работником.

В отсутствии Шмида дело пошло все хуже и хуже, и сам Нидерер принужден был просить Шмида вернуться. В течение двух лет уговаривали Песталоцци и Нидерер Шмида вернуться. В одном из писем Нидерер между прочим пишет: «Вы мужественны, сильны и поэтому достойны уважения. Но это вам дала природа. Вы, однако, больше. Вы истинны. Вы стремитесь к хорошему с твердым убеждением. Это создает человек сам и это делает вас человеком чести.

Мое сердце полно, я должен вам сказать это прямо, ибо то, что вы можете дать — это одна из прекраснейших надежд моей жизни».

В другом письме после свидания со Шмидом Нидерер пишет: «Ваша близость была для меня прекрасной, нежной, она обвевала нас, как плодотворный, все оживляющий гений».

Шмид вернулся. Он принялся за свои жесткие реформы. В этом ему помогала жена Песталоцци, которая все время предупреждала Песталоцци против Нидерера и против его будущей жены, одной из учительниц в Институте Песталоцци, а потом руководительницы женской школы. — Кастгофер. Анна Песталоцци встретила Шмида, когда он вернулся, следующими словами: «Для кого вы вернулись, — для Песталоцци или для Нидерера?» И когда Шмид сказал со всей решительностью:»Я ни для кого, кроме моего друга Песталоцци, не мог вернуться», она вместе с ним принялась за улучшение совершенно развалившегося Института.

Шмид быстро подтянул Институт — снова ценой сокращения персонала, проведения режима экономии и т. д. Не прошло двух лет, как Нидерер опять стал во главе недовольной части учительства, и так же, как семь лет назад неожиданно ушел Шмид, так же неожиданно ушел Нидерер. Но уходя, он допустил выходку, которую ему никогда не мог простить Песталоцци.

Была весна 1817 г… происходило богослужение я торжество по случаю конфирмации нескольких воспитанников Института. Нидерер, как пастор, сказал речь, и в этой речи он допустил с кафедры совершенно неожиданно самые грубые выпады против Песталоцци, сказав между прочим, что с ним никто не может иметь дело, что под одной крышей с ним не может оставаться ни один уважающий себя человек. Песталоцци не выдержал, прервал его речь и указал ему на то, что он находится тут для конфирмации его воспитанников и что совершенно недопустимо в этой обстановке сводить личные счеты.

Песталоцци

Анна Песталоцци


Нидерер ушел, и после этого в течение целых семи лет тянулся весьма тяжелый, чрезвычайно дорого давшийся Песталоцци судебный процесс. Дело в том. что Песталоцци, весьма доверявший руководительнице женской школы Кастгофер, по-видимому, фиктивно переписал эту школу на ее имя. Правда, он составил при этом подробный договор, который обеспечивал его и ее права. Договор этот совершенно загадочно исчез из стола Песталоцци, по-видимому был кем-то украден После этого вскоре последовала неожиданная для всех женитьба Нидерера на Кастгофер и еще неожиданнее — разрыв с Песталоцци. Эта женская школа под руководством Нидерера и его жены просуществовала до 1837 г… когда Нидерер переселился и Женеву.

Много раз писал Песталоцци за это время Нидереру. В этих письмах старик Песталоцци проявляет много мягкости и самопожертвования; он готов итти на всякие компромиссы, только бы Нидерер, которого он сильно любил и чувство к которому в его душе оставалось, прекратил этот позорный и тяжелый процесс. Нидерер не только не сделал этого, но когда после окончания процесса Песталоцци выпустил книгу «Мои судьбы», где описал историю своего Института, от его возникновения до конца, Нидерер ответил через некоего Бибера гнуснейшим пасквилем, направленным против Песталоцци и против Шмида.

Нидерер не удовлетворило этим. Можно не сомневаться, что именно благодаря его проискам Шмид был в 1625 г. выслан из Ифертена, а это было внешним толчком в закрытию Института. Институт был закрыт в 1825 г., и усталый, больной, разбитый всеми дрязгами Песталоцци возвратился в свой Нейгоф, к внуку.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ПЕСТАЛОЦЦИ-ТЕОРЕТИК ПЕДАГОГИКИ (1800 –1804) | Песталоцци | ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ «ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЬ». СМЕРТЬ