home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ПЕСТАЛОЦЦИ — ВОСПИТАТЕЛЬ И УЧИТЕЛЬ

(1798–1800)

«Я хочу стать учителем»,

(Песталоцци, 1798 г.)

В самом же начале швейцарской революции Песталоцци решил, что настало время для осуществления его педагогических идей.

«Я хочу стать учителем-,—сказал он себе и стал действовать. Уже в мае 1798 г. он обращается к Директории с предложением своих услуг, именно в области народного образования, и ведет переговоры с членом Директории Леграном, а затем с министром наук и искусств — Штапфером. Об обоих он говорит очень тепло, а Штапфера называет вторым Изелином — высшая похвала в его устах…

Альберт Штапфер — профессор филологии и философии в Берне — бил одушевлен самыми лучшими желаниями. По его настоянию Директория включила в свои первые декларации заявление о ее твердом намерении поднять народное просвещение; это весьма обрадовало Песталоцци и толкнуло его на переговоры с Директорией.

Песталоцци обратился со следующим письмом к министру юстиции Мейеру (ввиду отъезда Штапфера), уже после переговоров с Леграном.

«Гражданин министр!

Убежденный, что родина нуждается в существенном улучшении образования и школ для самых низших слоев народа, и уверенный в том, что трех или четырехмесячные исследования в этой области дадут существенные результаты, и, ввиду отсутствия министра Штапфера, обращаюсь к гражданину министру Мейеру, чтобы через него предложить стране мои услуги и просить его сделать те шаги, которые могут оказаться необходимыми для моих патриотических целей.

С республиканским приветом.

Аарау. 21 мая 1798 г. Песталоцци».

Директория с удовольствием приняла предложение Песталоцци. Положение народного образования и в это время было весьма неблестяще. Из числа 360 имевшихся во всей Швейцарии деревенских школ лишь 130 имели свои помещения, в остальных преподавание велось в комнатах учителей. Впрочем, настоящих — профессионально-подготовленных — учителей в деревнях, как правило, не было. Учительством занимались попутно те, кого не удовлетворяла их основная работа — ткача, сапожника или портного и кто не очень уж по своему образованию отличался от остальных жителей деревни. Декреты Штапфера. направленные к улучшению положения деревенских училищ не осуществлялись. Штапфер принимал меры к созданию подготовленного штата учителем, — начиналась борьба за просвещение, — и Песталоцци, оживленный и радостный, принимает в ней. наряду с деятельностью политической, участие со всей своей страстностью. Песталоцци разработал обширный план, соответствовавший установкам нейгофского опыта, а также тому, что было описано о «Лингарде и Гертруде», относительно учреждения нового института для бедных. Штапфер доложил план Песталоцци Директории с самой горячей и положительной его характеристикой, и, по его докладу. Директория отпустила для начала крупную сумму (3 000 флоринов), предоставила ему право выбрать необходимое количество помещений из числа монастырей или национальных зданий и т. д. Дело несколько задержалось выбором подходящего района. Произошли события в Стансе. Осталось много сирот и вообще беспризорных детей.

Правительство сочло необходимым учредить в Стансе приют для сирот и поручило, постановлением от 5 декабря 1798 г… Песталоцци руководство этим приютом, а пастору Бузингеру и правительственному комиссару Трутману общий контроль над ним. Одно из зданий монастыря клариссок и прилегающий к нему луг были переданы приюту с тем, чтобы поместить в нем до 80 детей. Для начала на расходы было ассигновано 6 000 франков.

Песталоцци нисколько не опечалился, что прежний план его не был осуществлен. Он охотно направился в Станс: уже 7 декабря он был на месте, один — без семьи.

Станс расположен вблизи от Фирвальдштедтского озера, у подножья высочайших Альп, невдалеке от водораздела между Рейном и Роной, относительно не так далеко от Сен-Готарда. Живописно расположенный городок в дни работы там Песталоцци представлял собою груду развалин, среди которых ютилися полуголодные, оборванные люди. Это были братья и сестры, отцы и матери тех, которые погибли в борьбе против правительства. А Песталоцци от имени этого правительства прибыл в Станс. Кроме того — это был католический город, а Песталоцци — протестант Нетрудно представить, что положение его было архитяжелым. Но Песталоцци не пугали никакие трудности, так как ему казалось, что сбывается «сон его жизни». «Я — рассказывает он через три года — пошел бы в самые темные пропасти гор, только чтобы приблизиться к моей цели. и я дей-ствительно к ней приблизился»…..И еще раньше, под свежим впечатлением работы в Стансе, — в 1799 г. — он писал: «Я пошел охотно… Мое страстное стремление наконец осуществить на практике сон моей жизни привело бы меня к тому, можно сказать, что я бы начал действовать на высочайших вершинах Альп, без огня и воды, если бы только мне дали начать».

Песталоцци рвался к делу, к подвигу, ибо иначе как подвигом трудно назвать то, что сделано им в полгода, прожитые в Сансе. Обстановка для работы была самая неподходящая — кроме денег, которые правительство отпускало довольно охотно и в которых Песталоцци не нуждался, отсутствовало, как он сам об этом пишет в 1799 г., все: ни кухни, ни комнат, ни кроватей, ни обслуживающего персонала. Было заказано сделать кровати, но их долгое время не было, был необходим ремонт для приспособления помещения, не хватало ни материалов ни людей. Не надо забывать, что обстановка оставалась военной не только в результате восстания населения против Директории. но и потому. что в 1799 г. Швейцария была одним на основных театров военных действий между французами и второй коалицией. В этих условиях что-либо сделать быстро было совершенно невозможно. Напомним, что в глазах населения Песталоцци был к тому же еретик — протестант, посланец ненавистной Директории и Франции. Погода стояла туманная, порою шли дожди, пыль от разрушенных стен зданий проникла всюду, и благодаря сырости все помещения были грязны от уличной грязи и размокшей пыли.

14 января 1799 г. пришла к Песталоцци первая партия детей. Внешний вид детей был ужасен: «Многие поступили, — рассказывает Песталоцци, — с закоренелой чесоткой, многие с проломленными головами, шли в лохмотьях, полных насекомыми, худые, как скелеты, желтые и с оскаленными зубами и в то же время со страхом в глазах; у некоторых лбы были в морщинах — признак недоверия и заботы, некоторые были наглы, с привычками попрошайничества, льстивости и всякого лукавства: другие были подавлены бедствием, терпеливы, но недоверчивы, замкнуты и робки».

Песталоцци начал свое дело один — без помощников, кроме одной экономки. Воспитание, обучение, лечение, наблюдение за порядком и т. п. — все это лежало по преимуществу на Песталоцци, который занимался детьми с самого раннего утра до позднего вечера, до самого сна. Как Песталоцци сам утверждает, он и не хотел никого себе в помощники, ибо достичь поставленных целей он мог только один, никто не понимал, что ему было собственно нужно. «На земле не было никого, кто бы хотел повести обучение и воспитание детей с моих точек зрения. Впрочем, я и не знал никого тогда, кто бы мог это сделать, даже если бы захотел. Чем ученее и образованнее бы-ли те люди, с которыми была возможна связь, тем меньше они понимали меня и тем менее они были способны вникнуть даже только теоретически в те исходные положения, на которые я опирался.

В распоряжении Песталоцци не было никаких учебных пособий. Но он даже был доволен, что этого не было, ибо в этих условиях менее выступали основные принципы воспитательной работы. А одним из основных принципов Песталоцци было — воспитывать применительно к тем условиям, в которых придется жить воспитаннику в будущем, и воспитывать, используя условия, в которых он живет в настоящем: таким образом, самая нужда, суровость жизненной обстановки, необходимость рано зарабатывать себе средства на жизнь — все это становилось орудием воспитания в руках педагогов. И здесь— самое отсутствие искусственных пособий повело к широкому использованию натуральных; чересчур большое число учащихся на одного руководителя (80) повело к тому, что из среды самих детей выделились помощники; отсутствие книг для чтения повело Песталоцци к изобретению звуковой системы обучения — на слух и т. д. «Я знал. — пишет он — что нужда и потребность жизни сами ведут к тому, чтобы сделать человеку очевидными существеннейшие отношения вещей, развить здравый смысл и веселый нрав и вызвать к жизни те силы, которые в глубине его существа кажутся покрытыми нечистотами, но которые, будучи очищены от грязи, блистают полным блеском. Это я хотел сделать». Он был уверен в своем успехе, он знал, что он скорее сумеет изменить своих детей, чем «весеннее солнце окоченевшую зимой землю».

Главным принципом работы Песталоцци в Стансе было подражать воспитательной работе семьи. «В деле общественного воспитания следует подражать тем преимуществам, которые имеются в домашнем… Воспитание требует, чтобы сила воспитателя была силой отца, оживленной присутствием всей совокупности семейных отношений».

Он отдавал себя детям, как и когда-то я Нейгофе, целиком. *С утра до вечера. — пишет он, — я был среди них. Все хорошее для их тела и духа шло к ним из моих рук. Всякая помощь в поддержке, в нужде, всякое наставление, получаемое ими. исходило непосредственно от меня. Моя рука лежала в их руке, мои глаза смотрели в их глаза. Мои слезы текли вместе с их слезами, и моя улыбка следовала за их улыбкой. Они были вне мира, вне Станса, они были со мной, и я был с ними. У меня ничего не было: ни дома, ни друзей, ни прислуги, были только они. Когда они были здоровы, я находился среди них; были они больны, я был около них. Я спал вместе с ними. Вечером я последним шел в постель, и утром я первый вставал. И, будучи уже в постели, я все еще молился вместе с ними и учил их, пока они не засыпали — они сами так хотели.

Каждую минуту подвергаясь опасности двойного заражения, я сам очищал почти непреодолимою грязь с их платьев и с них самих».

А нейгофскнй опыт? А профессиональное образование? Получили они здесь свое отражение? Или отказался от них Песталоцци?

Нейгофский опыт и те идеи, которыми был полон Песталоцци двадцать пять лет назад, были бы осуществлены и здесь, если бы к этому была малейшая возможность Но этой возможности не было. Он признает что в том же 1779 г., через несколько месяцев после отъезда из Станса: «Я собственно исходил из желания соединить учение с трудом, учебное заведение с промышленным, слив то и другое воедино Но и тем менее мог привести в исполнение этот опыт, что не был снабжен для этого ни персоналом, ни работами, ни необходимыми машинами. Между тем я смотрел на труд больше с точки зрения телесной подготовки к работе и способности к ней, чем с точки зрения получения какой-либо выгоды от нее Точно также на собственно «учение» я смотрел вообще, как на упражнение душевных сил» Нейгофский опыт не мог быть повторен в Стансе, да и вообще попытки повторить нейгофскую работу ни разу не были доведены до их осуществления и потом — ни в Бургдорфе, ни в Ифертене.

Зато в Стансе с особенной яркостью вскрываются основы нового воспитания, которое в условиях той эпохи было самым передовым социальным воспитанием Это социальное воспитание покоилось не на разговорах о морали или о боге: «я очень мало объяснял моим детям. я не учил их ни морали, ни религии». Он стремился воспитать основы социальности если угодно нравственности, через дело, через действие. Как Песталоцци проводил этот принцип, выпукло показывает следующий приводимый им пример

Когда сгорела соседняя деревня Альтдорф, он собрал ребятишек и сказал им:

— Альтдорф сгорел, вероятно в настоящее время там около сотни детей без крова, без пищи, без одежды Не хотите ли вы просить власти, чтобы они поместили в наш дом детей двадцать?

Дети, по словам Песталоцци, с большим возбуждением, с большим чувством закричали все:

— Ну, конечно, обязательно!

Тогда он сказал им:

— Дети, подумайте, на что вы идете. Наш дом не имеет столько денег, сколько ему нужно, и вы можете попасть в такое положение, когда вам придется больше работать, меньше получать пищи, даже разделять с ними ваши одежды. Скажите теперь, что вы хотите этих детей взять к себе, зная хорошо, что благодаря им вы идете на все лишения…

Песталоцци сказал это очень твердо, подчеркивая трудности, на которые дети должны пойти. Тем не менее, дети настояли на том, чтобы предложение о передаче двадцати детей из Альтдорфа было сделано.

Как позже, при обосновании своего знаменитого «элементарного обучения», так и теперь при практическом осуществлении того, что он называл «нравственным элементарным образованием», Песталоцци исходил из основного требования — воспитывать, учить тому, что может быть непосредственно, на фактах понято ребенком. «Мой опыт показывает, — пишет он, — что все зависит от того, насколько каждое усваиваемое положение представляется бесспорно ясным благодаря осознанию непосредственного, связанного с реальными условиями опыта».

«Нравственное элементарное образование» покоится на трех основаниях— учит Песталоцци, — Во-первых, это достижение нравственного настроения на основе непосредственных восприятий; во-вторых, — это нравственные упражнения во всем том, что хорошо и правильно путем самоопределения и усилий; в-третьих, создание нравственного мировоззрения путем продумывания и сравнения правовых и моральных отношений, которые ребенок наблюдает в непосредственном своем окружении.

Нельзя не отметить и одну черту, которую мы с точки наших педагогических воззрений считаем резко отрицательной. Песталоцци прибегал к физическим наказаниям, давал своим воспитанникам пощечины. По его словам, они не сердились на него за это, даже соглашались. что с ними нельзя поступать иначе. Повидимому, родители смотрели на это иначе, так как сам Песталоцци рассказывает, что в деревне шли слухи о жестоком обращении с детьми.

Надо сказать, что Песталоцци категорически запрещал другим физические наказания в школе, но находил вполне естественным такие же наказания в семье. «Родительские — матери и отца — наказания редко производят плохое впечатление на детей. Совершенно иначе обстоит дело в школе, с наказаниями учителей, которые не живут с ними в постоянных непосредственных отношениях — днем и ночью — и не ведут вместе с ними домашнего хозяйства». Песталоцци считал себя здесь на положении отца семейства, а потому разрешал себе физически наказывать детей, так же, как потом — в Бургдорфе и Ифертене, в своих педагогических институтах, решительно запрещая всем остальным применять подобного рода наказания. Довольно наивно он сообщает о том, что «ни одно из моих наказаний» — речь идет о физических наказаниях — «не вызывало озлобления; напротив, дети радовались, когда я через минуту подавал им руку и целовал их Они показывали мне, что они довольны и радуются моим пощечинам…»

Трудно поверить!.. Впрочем, необходимо отметить, что в то время к физическим наказаниям, по средневековой традиции, относились как к чему-то необходимому и неизбежному не только дома, но и в школе. Но к Песталоцци мы предъявляем иные требования: он опередил свой век в области воспитания на много, здесь он стоял лишь на уровне либерально мыслящих людей своего времени. Даже от школьных наказаний он отказался далеко не сразу. По крайней мере, его лейтенант Глюльфи применяет в своей — идеальной с точки зрения Песталоцци — школе розги.

О приемах обучения письму, чтению, счету, применявшихся Песталоцци в Стансе, мы не будем говорить сейчас Методы этого обучения отличались довольно большой примитивностью — по внешним условиям работы, — но основные взгляды, высказанные им по поводу его деятельности в Стансе, говорят о том что его взгляды на методику обучения были уже достаточно отчетливы. К их обоснованию Песталоцци вернется в течение своего учительского опыта в Бургдорфе.

Со стороны местных жителей — по указанным выше причинам — поддержки не было; наоборот, они всячески мешали Песталоцци, содействуя уходу многих детей из приюта, конечно вместе с той одеждой. которую они получили там. По этому поводу Песталоцци пишет:

«Воскресенье было для меня в то время самым страшным днем. Приходили матери, отцы, братья, сестры целыми толпами, уводили моих детей на улицу или в разные углы дома, разговаривали с ними, большею частью с мокрыми глазами, и тогда начинали плакать и мои дети, а затем отправлялись домой… Мой дом походил на голубятню, из которой вылетал постоянно то один, то другой»…

Многие из родителей и детей даже думали, что они своим присутствием оказывают большое одолжение Песталоцци. Некоторые открыто говорили, что по-видимому Песталоцци ни на что другое не годится. и никак не может себе заработать иным путем средства, если он несет здесь такой каторжный труд. Иные доходили до того, что требовали от Песталоцци денег за то, что они оставляли ему детей…

К концу пребывания Песталоцци в Стансе отношения с местными жителями улучшились; успехи, достигнутые в отношении воспитания и обучения детей были разительны, дети стали положительно неузнаваемы — и в физическом и в моральном отношении. Но Песталоцци был совершенно истощен. Трудно сказать, был ли бы он в состоянии продолжать свой опыт, если бы чисто внешние причины не сделали это невозможным.

Французы, вытесненные австрийцами из кантона Урн, наводнили Нидвальден и заняли Станс. Монастырь и его постройки, включая и флигель, в котором работал Песталоцци, были переданы французскому командованию для организации лазарета. Песталоцци предлагали переждать, остаться до лучших времен, но переутомленный, усталый Песталоцци (не забудем что ему шел уже 54 год) не согласился, собрал вещи и перевез их в Люцерн, пристроил по отдельным семьям ребят, а сам отправился на несколько недель отдохнуть в горный курорт Гурингель. Оттуда он предполагал вернуться снова в Станс, но это — благодаря интригам комиссара Бузингера — не осуществилось. Штапфер и его друзья в Директории были слишком поглощены политикой, войной, что о Песталоцци им некогда было подумать всерьез, хотя отношение их к нему попрежнему было самым хорошим.

Снова Песталоцци не удалось довести до полного развертывания своих воспитательных планов, работа оборвалась тогда. когда он уже видел себя недалеко от цели.

«Как потерпевший кораблекрушение уже видит землю и дышит уже верой в жизнь, но вдруг противным ветром снова откидывается далеко в безбрежное море, восклицая в страшном отчаянии — «зачем я не умер!», и все-таки не опускается на дно, открывает усталые глаза и снова оглядывается и снова ищет берег, а увидев, напрягает до окоченелости свои члены, — так же было и со мной…»

Так писал о себе Песталоцци несколько недель спустя.

Человек исключительной веры я свою работу, человек необыкновенного упорства и огромного труда. — Песталоцци, не успел как следует отдохнуть, начал снова искать, где он может, наконец, на практике осуществить свои планы, свои идеи. Станс не подорвал в нем веры в педагогическую работу, наоборот, именно теперь Песталоцци — с седыми волосами, на пороге старости, твердо убедился в необходимости практической работы, практического учительства.

А кругом уже злорадствовали, и прежде всего политические враги Республики, а стало быть и враги республиканца-демократа Песталоцци, И несмотря на то, что деятельность приюта была прервана исключительно благодаря внешним причинам, широко распространялись слухи о полном крушении нового чудачества Песталоцци, о несомненной его беспомощности, о неумении его провести какое-либо дело до конца.

— Видите: пять месяцев еще кое-как мог проработать он, а вот на шестом уже дело не пошло. Это можно было легко предсказать заранее, — говорили одни.

— Да это же несомненно, — вторили им другие, — он же ни на что другое не способен, как написать однажды роман; но и тут он пережил себя.

— Глупо, — прямо в глаза Песталоцци заявляли третьи, — думать, что если человек в тридцатилетием возрасте когда-то нечто разумное написал, то можно рассчитывать на этом основании на какое-нибудь толковое дело, когда ему стукнет за пятьдесят.

О таких разговорах рассказывает с большой горечью сам Песталоцци Один из его друзей передал ему в то время даже такой диалог:

Первый: Обратил ты внимание, как он плохо выглядит? Второй: Да. мне становится жаль этого бедного дурака. Первый: Мне тоже, но ему невозможно помочь. Всякий раз когда он подает некоторые признаки того, что ему нечто удается, через мгновение после этого вокруг него делается темно, и когда к нему подходишь ближе, видишь, что он опалил самого себя.

Второй: Ну хоть раз довел бы он что-нибудь до конца. Нет. ему не поможешь, пока он не превратится в пепел.

Первый: Вот этого во имя бога, надо поскорее пожелать.

«Такова была награда за мою работу в Стансе, — с горечью восклицает Песталоцци, — работу, которую никто из смертных а таком раз мере и при таких условиях еще не проделывал никогда»

Песталоцци прав, — история педагогики до Песталоцци не дает других примеров такой же самоотверженной воспитательной работы Да и после него — только Октябрьская революция дала ряд примеров не менее героической воспитательной работы, с не менее блестящими результатами, — вспомним хотя бы о нашей гордости, о том, что иностранцы называют «педагогическим чудом» — о трудкоммуне ОГПУ, да и о многих других ей подобных. Но для того времени — Песталоцци имел неоспоримое право именно так оценивать свое дело в Стансе.

Поучительная параллель может быть проведена между этим новым опытом педагогической — кустарной и одинокой — работы с беспризорными и тем, что создала Октябрьская революция

Тогда, на заре промышленного капитализма, — одиночество упорного энтузиаста, полное непонимание окружающими общественного и педагогического смысла этой работы, полный провал «сумасбродной идеи» и фальшиво-трогательный рассказ — для потомков, для сантиментальных буржуа — о филантропе-чудаке, без тени понимания глубокого значения этого социально-педагогического опыта.

Теперь — глубоко продуманная система пролетарского коммунистического воспитания и блестящий практический результат.

Во многих книгах рассказано об этой прекрасной работе. Книга Погребинского о трудкоммуне ОГПУ в Болшеве известна всем Недавно в новой работе сами ребята рассказали о том, что дала им другая подобная трудовая коммуна («Второе рождение». изд. Трудовой коммуны им Дзержинского в Харькове). Приведем несколько выдержек из этих рассказов.

Вот что пишут эти бывшие беспризорники, как правило, бывшие воришки, «правонарушители»:

Скребнев: «…Из ночлежки два раза убегал, но меня все же лови-ли. Отравили в коллектор. В коллекторе меня узнали, я там учился в пятой группе и довольно таки недурно.

Прошло немного времени, и из коллектора я был направлен в трудкоммуну ГПУ УССР, в которой нахожусь и до сих пор.

Коммуна мне дала очень многое. Она дала мне среднее образование, научила работать на новейших револьверных станках Коммуне дала возможность поступить в высшее учебное заведение. Коммуне я обязан тем, что я сейчас студент машиностроительного института.

Коммуна для меня стала матерью, которая воспитывает и хочет сделать своего сына образованным человеком.

Я Коммуну никогда не забуду Коммуна для меня дороже всего. Она поставила меня на ноги».

Пащенко. «…Родился в 1915 г. в Днепропетровске. Отец был крестьянин, но я его плохо помню. Он умер, возвратясь с войны, больной тифом. В 1921 г свирепствующий голод погнал нас искать счастья. По дороге на ст. Константиноград умерла мать. Ее, как и всех, свалили на тачку и куда-то отвезли.

Когда мы приехали в Решетиловку, меня и двух моих сестер бросила на крыльцо детдома старшая сестра, а сама с братом куда-то ушла, сказав. что они пойдут за хлебом.

После того я никого не видел и ничего не знаю ни о брате ни о сестре.

Так я начал свою жизнь с воровства и детдомов и, как видно, закончу ее если не инженером, то сознательным рабочим советской страны».

Дорохов: «…Попав в Коммуну в 1930 г… я почувствовал, что попал в кипящую лаву, которая способна выварить все остатки прошлого из меня. Я попал в хорошо спаянный, крепкий, дружеский коллектив коммунаров.

В Коммуне Дзержинского любой беспризорный может забыть свое прошлое и взяться за дело наших отцов, погибших в боях».

Ветров: «…Мне Коммуна много дала. Она научила меня, как надо работать, а работа — это жизнь человека.

Коммуна научила меня политически мыслить. Я сейчас студент 2-го курса рабфака. Работаю на заводе. Моя заводская специальность — токарь по металлу.

Коммуна — это что-то небывалое. Здесь шлифуются люди. Здесь слово «беспризорный» для коммунара — оскорбление. Он сейчас новый челочек и по-новому думает о жизни. Закон наш прост и несложен: «Один за всех, а все за одного».

На что способны, эти «бывшие беспризорные», на какой энтузиазм и на какое самопожертвование — об этом говорит очень убедительно инж. Силаков в том же сборнике. Он описывает, как ликвидировали прорыв на производстве юные коммунары. «…И вот начался героический июль. Весь месяц с первого до последнего дня работы был сплошной штурм. Никаких дней отдыха. Никакого нормального рабочего дня. Смена не уходит с завода до тех пор, пока не выполнит плана на этот день, хотя бы задержки в прошлом были не по ее вине. Отдельные энтузиасты работали ночи напролет. Надо было видеть завод в эти дни, чтобы представить и понять что воодушевление и героизм детей и юношей. Приходилось силой удалять с завода некоторых коммунаров, которые работали далеко за полночь, буквально засыпая у станков, но не желая уйти от них, не выполнив плана. Удаление коммунаров из цеха и тушение света после 11 часов вечера не помогало: они умудрялись вновь проникнуть на завод через окна открыть двери своим товарищам, зажечь свет и вновь начать работу, в результате завод к 29 июля выполняет программу».

Таковы результаты системы коммунистического трудового воспитания. Лишь в условиях пролетарского государства возможны такие достижения. Нужно ли удивляться, что все попытки энтузиаста и утописта Песталоцци были обречены на трагическую неудачу: ни новая буржуазия, ни старая аристократия, — а они тогда господствовали — ни в малейшей мере не были заинтересованы в этом педагогическом опыте.

И враги и друзья были заинтересованы — чем теперь займется этот старый чудак, старый мечтатель. Вероятно, будет заниматься каким-нибудь сочинительством, может быть философией, но уж во всяком случае не практическим воспитанием детей, для чего он, по их мнению. был явно не пригоден.

«Старый чудак и мечтатель» поразил всех. Отдохнув — очень недолго в Гурингеле — он явился к Штапферу и попросил дать ему практической работы в какой-нибудь школе. Штапфер был искренне рад, и через несколько дней Песталоцци — уже в Бургдорфе в качестве помощника учителя в крестьянской школе. Учителем там был некий Самуил Дизли, по ремеслу сапожник. Бургдорф встретил Песталоцци неприветливо. Из родителей, пожалуй, лучше всего отнеслись к нему те, кто никакого понятия о нем не имел и смотрел на него как на обыкновенного учителя, ищущего для себя службы. Те, кто знал его. явно не доверяли ему, хотя внешне старались этого вначале не показывать. Сапожник, по словам Песталоцци, сразу взглянул в корень вещей: для него было ясно, что появился претендент, мечтающий только о том, чтобы занять его место. Сапожник принялся за дело, и очень быстро по пригороду, где находилась школа Дизли, пошли слухи о том, что религиозное обучение детей в опасности, так как новый учитель недостаточно тверд в катехизисе; что. поэтому, доверять ему детей опасно; что обучает он необычным образом; что, наконец, он сам не умеет ни писать, ни считать, что даже как следует читать…

По этому поводу, обращаясь к другу, Песталоцци пишет:

«В этих уличных разговорах ты видишь, не все было неправильно. Я ведь действительно не умел ни правильно писать, ни читать, ни считать Однако из этих уличных разговоров все же делаются слишком поспешные выводы. Ты видел сам в Стансе: я мог учить детей писать, не умея сам писать правильно, и возможно, что именно это мое неумение было необходимо для того, чтобы я мог выработать наивысшую простоту метода обучения, чтобы, пользуясь этим методом даже самый неопытный и незнающий мог добиться цели».

Агитация сапожника сделала свое дело Родители собрались и порешили. что они не желают допустить экспериментов над их детьми с новыми методами обучения. Если этого желают господа горожане, то и пусть они предоставят для этого своих детей.

«Горожане» действительно вступились и Песталоцци был награжден учителем в городскую школу, где руководительницей была некая Штэли. По-видимому, Штэли не опасалась конкуренции, и Песталоцци проработал здесь почти весь учебный год — до весны 1800 г… спокойно разрабатывая свой метод обучения Правда вначале это спокойствие было относительным. «Я чувствовал себя счастливым. — свидетельствует он, — но поначалу я был как бы напуган Я все время боялся, что меня снова выгонят из моей комнаты в школе Это, вероятно делало меня еще более неловким, чем вообще, и когда я вспоминаю о том огне и той жизни, с какими я на первых порах моей работы в Стансе строил себе какой-то чудесный храм, а затем — ту робость, с которой я соответственно требованиям моего ремесла вползал в школьное ярмо, — я почти не понимаю, как мог один и тот же человек делать и то и другое».

Действительно, Песталоцци вошел в обычную школу того времени, как входит гигант в маленькую темную, тесную хижину: согнувшись, не зная куда деть руки и ноги И в какую школу! Старомодную, с ее педантизмом, с ее средневековыми порядками, с ее показной чистотой и порядком, — со всем тем, чего не любил или не умел делать Песталоцци — живой, как юноша, несмотря на старость, горящий верой в свое дело, не обращающий внимания ни на какие правила и рамки, неряшливый в одежде, неделями не бритый, почти нечистоплотный, так как все это ему казалось пустым по сравнению с конечной целью его деятельности..

Он работал много Он изучал этот новый для себя организм, с восторгом отдаваясь целиком своему делу. С утра до позднего вечера он был в школе, тщательно выполняя все, что от него требовалось, посвящая все время углубленному изучению методов обучения, создавая ту систему, которую он уже через год представит педагогическому миру в качестве своей основной педагогической работы. Теперь он нащупывал пути, он проверял себя на практике, применял свои методы все смелее и смелее Именно тут зародилась его знаменитая идея создать «азбуку наблюдения (созерцания)», являющуюся основой для всей его дальнейшей воспитательно-образовательной работы.

В конце марта 1800 г. особая школьная комиссия исследовала результаты работы Песталоцци, уже применявшего новые методы обучения, хотя и не вполне осознавшего свою собственную систему. Эта комиссия дала блестящий отзыв: то, что она увидела, превзошло ее ожидания. В особом письме на имя Песталоцци комиссия признавала его заслугу; «мы гордимся, — писали они. — что можем быть полезными для благороднейшего дела, которое в такой же мере делает честь вашему сердцу, в какой обещает большое облегчение работы всякому будущему воспитателю»

В мае месяце Песталоцци получает работу в качестве самостоятельного учителя во второй городской мужской школе, где он продолжает свою творческую работу по обоснованию новой системы обучения.

В течение почти всего этого времени Песталоцци пользуется твердой поддержкой правительства, в первую очередь известного нам Штапфера, а затем и другого деятеля министерства наук и искусств — профессора Фишера. Первый поддерживал Песталоцци материально, давая ему средства для его опытов, как в Стансе, так и в Бургдорфе; второй тщательно изучал принципиальные установки Песталоцци, начиная со Станса. К его критическим советам Песталоцци очень прислушивался Фишер предполагал в Бургдофе открыть учительскую семинарию для подготовки учителей к работе в сельских школах. Чтобы укрепить исследовательскую и практическую работу Песталоцци, Штапфер и Фишер организовали специальное «Общество друзей воспитания». Это общество должно было, в первую очередь, помочь Песталоцци в его изысканиях и опытах. Однако ни тому ни другому не пришлось принять участия ни в работах Песталоцци ни в работах Общества. Через месяц после организации Общества — в июле 1800 г. — Штапфер в связи с падением Директории ушел со своего поста, а в том же 1800 г. умер Фишер. Но их помощь в решающий момент жизни Песталоцци сыграла важнейшую роль: Песталоцци отныне становился в своей педагогической деятельности на твердую почву. В течение этого же лета он познакомился с первым своим помощником и последователем — Германом Крюзи (1775–1843), при помощи последнего нашел еще двух работников для будущего педагогического Института в Бургворфе — Тоблера и Буга. Особенно большое значение имело для Песталоцци знакомство с Крюзи.

Судьба Крюзи не была обычной. Сын мелкого торговца, получавший образование в сельской школе, он с двенадцати лет становится мелким торговым агентом и разъезжает по разным городам, закупая всевозможные товары для торговли отца — от обуви и тканей до селитры и буры. Надоедает ему это сравнительно скоро, и он становится чернорабочим, рабочим-ткачом. рассыльным, комиссионером и т. д. В восемнадцать лет он решает сделаться учителем в деревне Ганз. За дело он принимается со всей энергией, на которую этот сильный и талантливый человек был всегда способен Образование его было незначительным. но перемена многих профессий в значительной мере заполнила недостатки первоначального образования, а подлинная любовь к педагогическому делу побудила его искать новых путей и браться за трудные работы. В январе 1800 г. он, по предложению Фишера, приехал а Бургдорф вместе с двадцатью шестью маленькими детьми, ставшими сиротами во время военных действий 1799 г. Их разместили по квартирам в Бургдорфе, и Крюэи был их учителем.

После смерти Фишера, так и не приступившего к организации учительского семинария, но поручившего в свое распоряжение Бургдорфский замок, Песталоцци предложил Крюэи объединить детей обеих школ в одной школе, поместив тех и других в замке. Крюзи охотно пошел на это предложение, и уже ранней осенью 1800 г состоялось объединение этих школ в замке. Кроме школы вскоре был создан семинарий для учителей, был открыт платный, частью бесплатный пансионат и для учеников школы и для участников семинария, — словом, создался Бургдорфский Педагогический институт во главе с Песталоцци.

Песталоцци вступил в новый период своей жизни, период весьма плодотворный в смысле литературно-педагогическом продукции, период осмысливания своей практики, создания своей педагогической системы. Его система сложилась именно в Бургдорфе, хотя, конечно, была подготовлена всей предыдущей деятельностью — и практической и литературной — Песталоцци.

Песталоцци и его Институт приобретают огромную известность во всей Европе. Песталоцци разрабатывает свою педагогическую теорию, но в этой теории одному не будет места — тому, что было самым близким сердцу старого демократа, старого народника — в ней не будет раздела, посвященного тому «профессиональному образованию» беднейшего крестьянства, которому он отдал так много своих сил и из-за которого вынес так много страданий во время нейгофского эксперимента. которому посвятил столько выразительных страниц в «Лингарде и Гертруде», о котором не переставал думать в течение всей своей жизни.

И это — несмотря на славу, несмотря на общее признание, которым пользовался многие годы Песталоцци и в Бургдорфе, а затем в Ифертене, — не переставало быть источником моральных страданий и моменты, казалось бы, величайшего триумфа, в дни величайших славословий по его адресу.

Зато — отныне — Песталоцци не один С ним Крюзи, с ним Теблер и Бус, затем Нидерер и Шмид. Отныне он работает, опираясь на кого-нибудь. Это в свою очередь станет источником тягчайших испытаний и тяжелых страданий человека, не знающего меры в любви, в вере, в ярости и самопожертвовании, в беспредельной доверчивости, человека, фанатически преданного одной идее.

Песталоцци

Бургдорф


Исполнилось его последнее пожелание Он сказал: — *Я хочу стать учителем». Он стал не только учителем детей, но учителем учителей.

Это не дало ему полного удовлетворения. Человек бурного и страстного темперамента — он не мог не реагировать на глупость, на тупость, на несообразительность одних, на лицемерие, на предательство, на подлость других. Пока он был один, он не видел рядом с собой людей, которые из его дела создавали бы для себя источник своего благополучия, своей славы Теперь он их увидел, был много раз жестоко оскорбляем теми, кому доверял; снова доверял тем, кто недавно его оскорблял.

И в этих условиях, условиях постоянного кипения и горечи я, Песталоцци реформировал школу, становясь создателем новой школы для буржуазии. Реорганизуя старую феодальную школу, разрабатывая для буржуазной педагогики ряд основных принципов, — он в то же время высказывал огромное количество гениальных в своей простоте и ясности утверждений, имеющих весьма длительное, безусловно историческое значение.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ ПЕСТАЛОЦЦИ и РЕВОЛЮЦИЯ (1789 –1798) | Песталоцци | ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ПЕСТАЛОЦЦИ-ТЕОРЕТИК ПЕДАГОГИКИ (1800 –1804)