home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 9

Жюльен Сюберсо уехал с бала в то время, когда по окончании котильона приготовлялись к ужину. Так желала Мод; она шепнула ему: «Уезжайте как можно раньше. Я приеду непременно…» Она знала хорошо, что, заручившись таким обещанием, он послушается.

Он дошел до своей квартиры пешком по бесконечным и пустынным в этот ранний утренний час улицам, походившим на аллеи парка. В его душе царило мрачное воспоминание об этой ночи, проведенной так близко и вместе с тем так далеко от Мод. И, несмотря на это, веселая предрассветная заря наполняла его сердце какой-то радостью победителя. Есть ли на свете такой любящий молодой человек, который сознавал бы, что любим молодой женщиной и мог бы в это время чувствовать грусть пред лицом весеннего утра? Он думал: «Она придет…» и эти два слова волновали его душу, все его существо, чтоб он мог помышлять о чем-нибудь другом, кроме как об этом скором свидании.

Он дошел до своей квартиры на улице Бом. Это был маленький уединенный домик с закрытыми ставнями, с опущенными шторами, с безмолвной лестницей, освященной лампами с приспущенным огнем. Здесь царила ночь; все в доме спали крепким утренним сном беззаботных людей. В его квартире тоже царила ночь; он разбудил спавшего в прихожей слугу и приказал ему:

– Зажгите свет в уборной, Констан; приготовьте горячей воды и душ.

– Вы ляжете?

– Нет… Не знаю… Делайте то, что вам приказывают.

Констан, сняв со своего господина шубу и взяв шляпу и палку, слуга собрался раскрыть окна.

– Что вы делаете?

– Отворяю окна…

– Не надо, не открывайте нигде… И зажгите здесь лампы.

Приятная и мягкая темнота, в которую был погружен его дом, благотворно подействовала на его нервы. Он хотел остаться до прихода возлюбленной в этой темноте.

Оставшись через несколько минут один в своей уборной, Жюльен занялся туалетом. Он никогда не позволял Констану помогать ему: он чувствовал какое-то инстинктивное отвращение при прикосновении лакея к его обнаженному телу – вроде какого-то странного целомудрия, смущения показываться нагим мужчине – которое является характерной чертой для тех мужчин, для которых культ женщины составляет все в жизни. Он мог любоваться линиями единственного мужского тела – своего собственного; а теперь бледно-желтый очерк этого тела со всеми ленивыми движениями под теплым душем отражался в большом зеркале, которое занимало всю стену его уборной. Он до мелочей заботился о своем теле. Это был в своем роде утонченный культ физического эгоизма, рассказы о котором вызывают раздражение у других мужчин, считающих такую заботу о теле за признак мужского бессилия, что в действительности неправда: вкус к внешней красоте и заботы о физической силе большей частью идут рядом. Таков был Жюльен. В его уборной было бесчисленное множество всякого сорта пилочек, ножичков, щипцов, пинцетов, точно хирургический набор; масса различных щеточек из волоса, кожи, бархата; гребни из черепахи с золотыми монограммами; – все это было разложено на двух столах. Здесь же стоял элегантный и очень сложный гидротерапевтический аппарат, никелевые и медные части которого блестели при свете лампы; было много изящно вышитого цветного белья – пудромантелей, полотенец, салфеточек для полировки ногтей; большое количество граненых хрустальных флаконов с серебряными пробками старинной работы. И весь этот арсенал, целью которого была забота о мужском теле, мог бы дать повод ко всякого рода злословиям и, понятно, вызвал бы у многих мужчин презрительное восклицание: «какой же он женоподобный»! А на самом деле трудно было бы найти более храброго и смелого человека, чем этот «женоподобный» мужчина; пистолет и шпага были игрушкой для него. Задорный и надменный с мужчинами, он был весь во власти женщин; они вертели им, как хотели.

В шелковой рубашке и костюме из пиренейской шерсти, он проходил через спальню и по дороге захватил попавшиеся ему на глаза гимнастические гири, поиграл ими с ловкостью профессионального гимнаста и, довольный собой, вошел в салон. Лампы мягким светом освещали изящную обстановку комнаты. Было пять минуть девятого; он позвонил Констану.

– Да, мonsieur?

– Констан, сейчас придет моя дама. Приготовьте в столовой самовар и пирожки и отправляйтесь в свою комнату; не входите, пока я не позвоню.

Констан поклонился и вышел. Оставшись один, Жюльен положил на диван подушки, растянулся на нем и предался своим мечтам…

«Она придет…» Он старался представить ее себе, как она через несколько минут войдет из-за зеленой портьеры… Нет, не здесь представляет он ее себе… Нет, а на третьем этаже, на улице Берн, в гнездышке, бывшей комнате Сузанны, преобразованной по вкусу Мод и отделенной от прихожей столовой и комнатой Этьеннет. Там во время отсутствия Шантеля они видались аккуратно через день, а иногда и два дня подряд. Мод сознавала, что таким образом держит его в своей власти, а между тем и сама незаметным образом отдавалась во власть его ласкам, в которых чувствовала настоящую потребность. Она его любовница? Нет. Что-то вроде предрассудка, который почти всегда становится уделом душ, стоящих довольно высоко в борьбе теоретических воззрений с существующим общественным порядком, заставляла ее ревниво хранить свое целомудрие, чтобы высшую свою ласку отдать тому, кто в свою очередь решился отдать ей свое имя и свои средства. В гордых мыслях о своем превосходстве, она думала: «Он после этого останется еще моим должником!..» Странные ласки, которыми она дарила Жюльена, хотя и не редкие в этом обществе, где нравы и принципы так противоречивы друг другу, хотя по виду и остаются согласными, были следствием обратно усвоенной процедуры человеческой любви и были действительно так страстны, что оба они искренно забывали окончательный результат и даже не желали его. Что до этого было Мод? Относительно этого она ничего не знала. Что за дело было до этого ее любовнику? Он каждый раз имел надежду добиться от нее полного дара любви, и каждый раз она оставляла его опьяненным и удовлетворенным тем немногим, что он получал от неё. Таким образом, он прожил февраль и март в чаду любовного опьянения, с грехом пополам удовлетворявшего его до следующего дня.

Растянувшись на диване, с закрытыми глазами, он продолжал теперь видеть этот сон и понемногу начал думать… Сладострастные воспоминания смешивались с дурными воспоминаниями и держали его как в тисках; тяжесть легла ему на сердце, тяжесть озлобления, меланхолии. Жить без неё? Нет, никогда! Никогда! Лучше умереть… не видеть солнца… радостного светлого утра… снежных дней… вечерних огней Парижа… Все путалось, мешалось, затуманивалось в его голове… Он был окутан глухой, темной, беспросветной ночью. В такую ночь люди, предавшись отчаянию, ищут забвения непосредственного горя. И эта ночь, глухая, пустынная ночь всею своею тяжестью давила его израненное сердце. Потом, после того как ему казалось, что он уже очутился на самом дне пропасти, он медленно начинал подниматься и снова стремиться к свету жизни, сердце его понемногу облегчилось; облако усталости обволакивало его мозг, его тело…

Раздумывая все это, он задремал, и чудный, сладкий сон обратился в восхитительную действительность: открыв глаза, он увидал перед собою Мод. Она разбудила его прикосновением холодных пальцев к горячему лбу.

Он вскочил.

– О! Это вы!.. простите!.. Я прилег тут и, кажется, заснул. Во сне я чувствовал ваше присутствие, и мне было так хорошо.

– Я угадала, – ответила она. – Сначала у вас были дурные сны, я видела это по вашему лицу. Но я прикоснулась пальцем к вашему лбу и направила сон, куда хотела… на меня…

Она нагнулась к нему и дала ему ощутить свежесть ее губ, а сама живо отстранилась от его поцелуя.

– Но почему тут все закрыто? Ведь, уже больше девяти часов. Отворите скорее окна.

– О! Мод! – взмолился он… – я так люблю этот полумрак.

– Нет! нет! Отворите… Разве вы не видите, – прибавила она, улыбаясь, – что я одета по-утреннему?

Под ее веселостью скрывалось смущение от неловкости видеть себя при этой вечерней обстановке в утреннем выходном платье; на ней была прямая юбка толстого синего цвета, отороченная бархатом, такая же отделка на атласной шемизетке и маленький ток «astrakan» с белой вуалью.

Жюльен с грустью повиновался; он отворил оба окна, отдернул занавески, а Мод погасила лампы. В окна ворвался ясный, прелестный день и разогнал все таинственное и неопределенное, что как призрак носилось в этой комнате.

– Хорошо, – сказала Мод. – Теперь садитесь возле меня. Мне многое нужно рассказать вам. Прежде всего – Матильда умерла.

– Ах! – возразил Сюберсо, – как это досадно. Нам нельзя больше…

– Она умерла сегодня, около семи часов; когда за Этьеннет прислали, мать была уже без памяти. Поль Тессье и я приехали к восьми часам. Добрый Поль был так огорчен, как будто со смерти Матильды он овдовел.

У Жюльена была одна забота, одна мысль преследовала его, и он спросил опять:

– Так мы здесь будем видаться, или найти другое помещение?

– Какой вы ребенок! – перебила его Мод, протягивая ему руку для поцелуя. – С вами нельзя говорить серьезно. Вы не слушаете…

И, помолчав с минуту, она прибавила, смотря в глаза своему возлюбленному, не свойственным ей тоном усталости:

– Будьте добры ко мне! Если бы вы знали, как я расстроена сегодня!

Она склонила голову к груди Жюльена и, как бы сделавшись более женственной, мягче и ласковее при мысли об огорчении, которое готовила любимому человеку, расстегнула шелковую рубашку его и поцеловала то место, где было сердце. Оба находились в состоянии полного умиления.

– Приходи! – молил он.

– Нет, сегодня я пришла поговорить о серьезном деле. Вы, вероятно, догадываетесь о чем? Я назначила сегодня мистеру Шантелю явиться просить моей руки.

– А-а! – протянул Жюльен.

Его удивило, что это известие не причинило ему страдания, и Мод показалось странным его спокойствие. Она продолжала:

– Нам кажется, что раз дело решено, лучше скорее покончить с ним. Мы женимся, вероятно, до конца апреля.

Мало-помалу Жюльен начал ощущать тоску, сначала небольшую, почти неощутимую, но она быстро увеличивалась и все росла и росла. Он молчал. Мод говорила дальше:

– До тех пор, вы понимаете, я должна быть осторожна, стараться не возбуждать любопытства в недоброжелателях: ведь, этот брак возбудит столько зависти. Максим не знает никого, и кроме меня не желает никого видеть; значит, его пребывание в Париже не представляет никакой опасности. Мы с мамой и Жакелин отправимся на месяц в Шамбле… О! Ведь я буду почти каждый день приезжать, – прибавила она, взяв Жюльена за руки; – ты знаешь, предстоят хлопоты… приданое… туалеты… помещение. Только официально я буду жить в Шамбле, где Этьеннет проведет у нас первое время траура. Мы будем там совершенно как дома; Тессье будут нашими гостями. По-моему, это превосходно… Но что с тобой?

При последних словах Жюльен встал и, по-прежнему молча, неровными шагами заходил по комнате. Его мучила тоска. Горло его сжималось, дыхание захватывало. Он остановился около Мод.

– Итак… все кончено?

– Да, в принципе, кончено. Надеюсь, тебя это не удивляет?

Она проговорила эти слова смело, глядя на него в упор, выпрямившись, в той позе, которую принимала всегда, предвидя возражение своим решениям.

Он не в силах был противоречить; удрученный, пасмурный, он присел на край стола; она наблюдала за ним некоторое время, приготовившись к обороне. Наконец, видя, что он молчит, оставаясь неподвижным, хотела, как делала столько раз, возбудить его энергию. Подойдя к нему, она сказала ему тихо:

– Будь же тверд. Я люблю тебя одного.

Вероятно, погруженный в свои мысли, он не слышал ее слов и прошептал:

– Это невозможно!

На сердце у него было страшно тяжело: в первый раз замужество этой женщины, плоти от плоти его, с другим и с его собственного согласия, представилось ему таким неестественным, чудовищным.

– Что ты хочешь сказать? – спросила Мод.

Он повторил:

– Это невозможно… Мы не сделаем этого…

Он провел рукою по лбу, чтобы прогнать кошмар.

– Невозможно, – повторил он в третий раз все тем же тоном, ни мольбы, ни приказания, а просто указывая на очевидную, положительную невозможность дела, о котором шла речь. – Слушай, Мод, я люблю тебя… У меня одна ты на свете… ты меня также любишь… я уверен, что ты меня любишь… Я твоя вещь, твой раб, весь твой… только твой, ничей больше… жить без тебя я не могу… мы сумасшедшие… мы обманываем сами себя.

Мод ответила ему почти грубо.

– Я не сумасшедшая. Это ты бредишь.

– Но пойми же ты, – возразили Жюльен, – что для другого ты сделаешь самое главное – станешь его женой… Если ты меня любишь то и принадлежать должна мне, это мое право. Это ясно… ясно как Божий день.

И подходя к ней, он заговорил, заторопился высказаться до конца:

– Мы оба были сумасшедшие, да, сумасшедшие оба… Я не хочу, чтобы другой обладал тобой… тобой, которой я никогда не обладал. Этого не будет. Позволь мне взять тебя. Я изменю свою жизнь, сделаю тебя также царицей, еще лучше чем этот дурак, который тебя не понимает. Ты смеешься над моими словами? Ах, поверь, я сумею работать, чтобы только сохранить тебя. Я украду, я убью, но не отдам тебя!.. Ах! останься!.. будь моей!.. я не могу… я не могу!..

Он бросился на колени перед молодой девушкой, целовал ее ноги, касался лицом ее платья, обнимал колени. Он не плакал, но вздрагивал от сухих рыданий. Он почувствовал, как рука Мод отталкивала его, касаясь его плеча, твердо, жестко, со всей силой напряженных нервов. Оскорбленный, в свою очередь, в своем самолюбии, поняв, что эти мольбы могут возбудить ее презрение, он встал.

– Вы закончили? – спросила Мод презрительно.

– Не кончил, – ответил Жюльен. – Кончена только эта комедия с твоим замужеством. Этого не будет, слышишь? Так нельзя играть человеком, как ты играла мной. Я не хочу этой глупой роли, – продолжал он вне себя, взбешенный ироническим молчанием Мод. – Я не хочу… (Он задыхался от гнева и слова его не сходили с губ.) Я не хочу… остаться в этой роли инициатора и только.

И Жюльен высказал, наконец, то, что его так терзало.

– Он негодяй!

Она ударила его рукою по губам, как бы желая стереть с них произнесенное оскорбление. Жюльен схватил оскорбившую его руку и прижал к своим губам; другой рукой он обхватил талию молодой девушки и держал ее рвавшееся тело, содрогавшееся от гнева, а сам говорил так близко от ее лица, что она чувствовала движение его губ и дыхание.

– Нет… этого не будет. Ты должна быть моей! Ты, в самом деле, поверила, что я уступлю тебя! Никогда… Ты моя! Ты должна быть моей. И ты будешь моей, хотя бы надо было для этого употребить силу…

– Подлец! Подлец! – воскликнула Мод. – Пусти меня…

Он сжал ее еще сильнее… Мысль, что она может быть жертвой насилия, что он будет обладать ей против ее воли, так возмутила ее гордость, что в эту минуту она ненавидела Жюльена… Она отталкивала его, сколько было сил, царапала, кусала; он совершенно потерял голову и неизвестно, чем кончилась бы эта борьба, если бы Мод не вскрикнула от острой боли, и Жюльен не выпустил ее. Его отрезвила кровь, которую он увидал на руке Мод. Когда девушка защищалась, он неосторожным движением скользнул ее рукой по шее и она поцарапала кожу об острую булавку брошки. В одну секунду, когда он снова хотел схватить ее, она бросилась в противоположный конец комнаты, опрокидывая стулья и столы, воздвигая перед собою баррикады, и стульями защищала себя от его нападения.

– Мод!.. Ну, что же? – проговорил Сюберсо, больше нее измученный этою борьбой. – Ведь это безумие.

Он не смел подойти к ней; его удерживала кровавая струйка на ее коже, уже окрасившей ее ладонь.

Мод, не спуская с него глаз, отворила окно:

– Клянусь тебе, – проговорила она, прерывающимся от волнения голосом, – если ты… подойдешь ко мне… я брошусь… Если я убьюсь… тем хуже… Нет… я не убьюсь, тут не высоко… но я убегу от тебя, и никогда не покажусь более… никогда… клянусь…

Он все-таки сделал шаг к ней и тотчас испустил страшный крик отчаяния: она сделала движение броситься…

– Мод!

– Веришь ты мне теперь? – сказала она, стоя на краю окна.

Он отступил и, побежденный, опустился на диван, закрыв лицо руками. Он слишком любил ее для того, чтобы рисковать, и покорился.

Из глаз его ручьем полились слезы, как у женщины, избежавшей опасности.

Когда он решился поднять голову, Мод стояла перед ним уже спокойная. И теперь по-прежнему, чтоб успокоить его, она положила на его голову дорогую ему руку, которую он ранил.

– Мод!.. дорогая Мод!..

У него не было более ни воли, ни сил, ни даже желания. Единственное, что ему было необходимо в эту минуту, это иметь ее около себя; сохранить то, что она захочет дать ему.

– Ты стал благоразумен?.. – прошептала она, – хорошо, я прощаю тебя.

Стоя на коленях перед ним, она долгим поцелуем впилась в его губы, как бы вытягивая из него последние остатки силы.

– Поверь мне, – сказала она, – мы поступили хорошо. Предоставь мне устроить твою жизнь вместе с моей. Я люблю тебя одного.

Она встала, надевая перчатки. Он хотел проводить ее.

– Нет, останься, – приказала Мод. – Прощай! Не приходи, я напишу тебе.

Он повиновался.

Около двенадцати часов Констан вышел из своей комнаты и, встревоженный тем, что господин не звонил ему, решился войти в зал без зова и застал Жюльена в том же состояния изнеможения.

– Вы спали, сударь?

– Да… Констан… Оставь меня. Когда захочу завтракать, я позвоню.

Он не спал. Когда Мод ушла, он остался погруженный в свои тяжелые думы, ум его мутился… Он страдал и тщетно старался войти в обычную колею, воскресить из памяти слова дорогой девушки, которыми она поработила себе его волю: «Мир принадлежит сильным… Людей слабых нам надо обуздывать, как животных…» Тщетно говорил он себе: «Я держал Мод в своих объятиях раньше того человека… Она одарила меня своими ласками, каких он никогда не узнает». На все это возмущенное ревностью чувство отвечало: «Да… так… но она будет его женой»… и мысль эта вызывала перед ним образ Мод, принадлежавшей другому. «О! Как я страдаю! Как страдаю!..» Он страдал, а против этого чувства бессильны любые теории и аргументы… Правда, несмотря на страданья, он не доверял условным законам; ничто не могло все-таки убедить его, что в ласках есть нравственный смысл, что в любви человеческой есть добро и зло.

Но почему же тогда и в самом страдании у него являлся такой отчаянный, страстный вопль, с которым он обращался к этому самому недоказанному закону, сколько раз отрицаемому им самим.


Глава 8 | Полудевы | Глава 10