home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 10

– Ты проснулась?

– Да. Войди, милая.

Этьеннет, затворив за собой дверь, подошла и поцеловала еще лежавшую в постели Мод. Они горячо обнялись и смотрели одна на другую с той нежностью, которую хорошенькие женщины обнаруживают в отсутствие мужчин, то есть когда конкуренции между ними быть не может… Впрочем, дружба их, начавшаяся в монастыре, окрепла в совместной жизни в Шамбле; они поверяли друг другу свои тайны, надежды и тревоги, и все это сблизило их. Вследствие этого Мод, такая решительная в своих отчаянных поступках, и Этьеннет, наученная горьким опытом жизни, могла спокойно относиться одна к другой как добрые подруги. Всякий, слышавший их беседы, пришел бы в восторг от их невинного содержания и очаровательной чистоты тона.

Покончив с горячими поцелуями, они принялись за обычную ежедневную болтовню; наговорили взаимных любезностей относительно наружности и перешли на разговор о нарядах.

– Тебе следовало бы всегда носить черный креп, как сегодня, – говорила Мод. – К твоим волосам и цвету лица ничто не может лучше идти. У тебя прелестные волосы! Точно золото… Эти пряди…

При этих словах Мод взяла прядь волос подруги и положила ее на подушку рядом со своими шелковистыми, более темными распущенными волосами.

– Посмотри!.. Мои кажутся почти черными… Мне не следовало бы показываться рядом с тобой. Ты положительно затмеваешь меня.

– Замолчишь ли ты? – возразила Этьеннет. – Посмотри на себя… Разве можно конкурировать с этим, например, или с этим, вот с этим?..

И она стала разбирать пальцами шелковые пряди темных волос Мод, отливавших рыжеватым тоном, потом расстегнула воротничок с воланами ее батистовой рубашки и поцеловала шею подруги.

– Хорошенькая ты, милочка моя… даже слишком хороша, царица… Я около тебя точно горничная твоя. Но мне это все равно, так как я тебя люблю.

И они опять поцеловались.

– Да, – заговорила Мод, – я остановилась на большом пеплуме поверх платья в талию…

– Которое мы видели у Лаферрьера?

– Да. Только надо кое-что изменить в корсаже, укоротить вставку. Ты сейчас поймешь, что я хочу.

И она стала объяснять; Этьеннет перебивала ее, потому что за ночь и она обдумала некоторые изменения в модели Лаферрьера. Девушки составляли собой прелестную группу, достойную кисти художника Валансьенской школы; обе хорошенькие, полусерьезные, улыбающиеся, они так оживленно спорили, принимали различные позы в этой огромной комнате замка, украшенной разными дорогими безделушками, обставленной роскошной мебелью, настоящими драгоценностями из музея.

Они еще продолжали спорить, когда отворилась дверь комнаты и Бетти принесла утреннюю почту.

– И мое письмо принесли, Бетти? – спросила Этьеннет.

– Да, мадемуазель, я видела, что вас не было в вашей комнате, так я принесла все сюда. Вам два письма.

– Каково! – удивилась Этьеннет. – От кого бы это?

Она ждала письма только от Поля. Он писал ей каждый день, даже когда приезжал к завтраку или обеду в Шамбле. Она отвечала ему также каждый день; ей так приятно было сознание, что она не одна на свете.

И на этот раз был белый пакет со штемпелем «Сенат», но она не распечатала его, а рассматривала, держа дрожащими пальцами другое письмо в конверте краснокирпичного цвета с заграничным клеймом.

– Что с тобой? – спросила Мод, когда Бетти вышла. – От кого это письмо?

– Это от Сюзан, – ответила Этьеннет. – Из Голландии.

– Ах, это очень досадно. Ей следовало бы еще несколько времени не давать о себе знать.

Говоря это, Мод только высказывала мысль подруги. Теперь, когда мать умерла, препятствием к браку Поля с Этьеннет являлась эта сумасбродная Сюзанна, пившая, ужинавшая и амурничавшая чуть не с целым Парижем. Ее продолжительное отсутствие и молчание помогли все скоро забывающему Парижу забыть и ее. Неужели она появится опять на местной сцене?

«… Пишу тебе из Амстердама, куда я приехала с труппой. Но я бросаю театр. Со мной здесь один негоциант, очень милый человек, и с большим шиком; я надеюсь привезти его в Париж. Может быть, удастся уговорить и его брата ехать с нами; он тоже очень богат, ничего не делает и ты как раз в его вкусе. Надеюсь, мама здорова. Если она нуждается в чем, пусть напишет в Hotel Utile Collones. Генрих очень любезен и у меня есть решительно все…»


Две страницы болтовни в таком бесстыдно-циничном тоне, свойственном только кокотке, совершенно расстроили Этьеннет. «Надеюсь, мама здорова… у Генриха брат, который ничего не делает, ты в его вкусе». Вот как она понимает семью!

– Я не могу показать тебе это письмо, – сказала она Мод. – Лучше было бы мне не читать его.

И в то же время Этьеннет вспомнила, что считала сестру умершей от чахотки, подтачивавшей ей здоровье; ей стало совестно при мысли, что она не только не была огорчена, поверив этим рассказам, но даже как бы чувствовала облегчение при этом предположении. А между тем у нее везде не осталось в жизни никого близкого, кроме этой сумасбродной Сюзанны, с которой она играла в детстве, когда обе они еще не знали действительной жизни.

Она громко проговорила:

– Бедняжка! Во всяком случай я очень довольна узнать о ней. Она такая слабая! Если бы можно было образумить ее! Сердце у нее прекрасное…

В самом предложении, сделанном Сюзанною сестре, от которого так покоробило последнюю, видно было искреннее желание быть полезной, так как каждый делает добро согласно своему положению и взглядам… Бедная Сюзанна!..

Этьеннет обратилась за советом к Мод:

– Следует ли говорить Полю об этом письме?

– Я бы не сказала: ему будет неприятно. Если Сюзанна вернется, он успеет, все-таки еще раньше узнать об этом. А потом, как знать? Может быть, она и не вернется?

Этьеннет поцеловала подругу.

– Ты права. Как ты все предвидишь!.. Однако я наскучила тебе своими делами. А у тебя есть какие-нибудь новости?

– Ничего, – ответила Мод, перебирая письма, распечатанные пакеты, разбросанные по постели. – Разные счета из магазинов и неизбежный Аарон приглашает на завтрак, да еще Артюр предлагает в наём отель, на улице Линкольн… Вот и все… не считая, конечно, письма от Максима.

– И…?

– Нет, ни слова.

– Когда ты писала ему?

– В среду.

– Почти неделя. Это странно. Он сердится, вероятно.

Мод опрокинулась на подушки и, сложив руки, с утомленным видом сказала:

– Что делать, милая моя, пусть сердится. Однако, не могу же я за две недели до свадьбы ходить на улицу Бом. Я не терплю тирании. Срок, назначенный ему очень невелик, может и подождать. Да к тому же, нравится это ему или нет, я сделаю как писала ему: не буду более в Париже выходить одна. Разве я не дала ему самый благоразумный совет? Пусть уезжает, прокатится за границу… на месяц или на два… деньги у него кстати есть, теперь он много выигрывает в клубе. К его возвращению все определится; я буду виконтесса де Шантель… и позабочусь о судьбе Жюльена.

Несколько минут она ожидала одобрения Этьеннет, но видя, что та молчит, рассеянно смотря на только что прочитанное письмо Тессье, она приподнялась и, облокотившись на подушку, спросила:

– Ты не слушаешь меня?

– Слушаю, – отвечала молодая девушка, – Но ты знаешь, я такая бестолковая на этот счет. Ты всегда удивляешь меня, и я никогда не пойму тебя вполне.

– Между тем это совершенно ясно!

– О! Прости меня! – проговорила Этьеннет, взяв за руку Мод. – Заранее объявляю, что ты права и я совершенная дурочка… Единственное, чего я желаю – это быть около любящего человека, которого и я очень любила бы… До остального мне нет дела! Ты и представить себе не можешь, я совершенная мещанка в этом отношении и отлично прожила бы в провинции на три тысячи франков в год. Так вот, ты согласишься, что я, будучи на твоем месте и любя Жюльена, как ты его любишь (не отрицай этого, ты любишь его так, что даже наделала глупостей, что совершенно не похоже на тебя!) преспокойно вышла бы за него… Под твоим руководством, – Жюльен – лентяй, но не глупый человек, сделал бы карьеру… Ты не была бы так богата, как сделавшись виконтессой де Шантель, но зато не стояла бы в таком положении: или не видеть любимого человека, или жить под Дамокловым мечом с вечным страхом драмы, так как твои влюбленные совсем не тихие люди. Жизнь при втором условии выше моего понимания; я предпочитаю самое обычное спокойствие.

Все это было сказано тихим, вкрадчивым, почти ласковым тоном и вместе с уверенностью и скромностью, составлявшими особенную прелесть дочери Матильды Дюруа.

Мод слушала ее серьезно, и когда та кончила, проговорила несколько изменившимся голосом:

– Все, что ты наговорила, имеет смысл для тебя и многих других, но не для меня… О! Не думай, пожалуйста, что я ставлю себя выше тебя или других, но я чувствую, что никогда не решилась бы сделаться женой человека, подобного Жюльену, потому что не хочу быть не на своем месте. Лучше быть простой кокоткой, как… (она чуть не сказала: «как твоя сестра», но вовремя остановилась) многие начавшие монастырем и кончившие веселой жизнью… Я скорее сделалась бы открыто любовницей Аарона, который мне отвратителен… По крайней мере, так дело чище; от света отстала, нечего о нем думать, зато есть роскошь и полная свобода взамен всего остального.

– А любовь? – проговорила, улыбаясь Этьеннет.

– Любовь? Ты называешь этим именем семейный очаг; супруг, обратившийся на путь истины, вроде Поля; он сажает тебя на колени, ласкает, говорит нежности, а ты за это приготовляешь ему грог и туфли! Нет, мне отвратительна такая любовь, слышишь? Отвратительна! Отвратительна!.. Я по натуре не нежная, переделать себя не могу; от нежности у меня расстраиваются нервы.

– Однако Жюльен?.. – спросила немного удивленная Этьеннет.

Мод обоими локтями оперлась о борт кровати и заговорила глухо, но горячо:

– Жюльен!.. Ты не понимаешь, между нами нет нежностей вроде грога и туфель! Ты говоришь, что я люблю его… Так нет же! Я уверена, что не люблю его. Я очень хорошо понимаю и вижу, что он такое. Он не умнее других и притом честолюбив, эгоист, лентяй… О, я хорошо знаю его… Но вместе с тем в нем есть что-то, совершенно отличное, высшее против других мужчин! Он красивее, сильнее, деликатнее, изящнее, более… как бы это сказать? Не знаю; одним словом, выразить этого на языке человеческом нельзя… он составляет всего один предмет, но неизмеримый… он «Любовник». Понимаешь ли ты меня?

Она снова опустилась на подушки, легла на спину и, закрыв глаза, продолжала уже медленнее:

– Все мужчины… даже этот несчастный Кристиан, от которого были все без ума, и старые и молодые… немного противны мне. Ведь, Максим не дурен, не правда ли? A мне хочется укусить его за то, что он целует меня в лоб, который я же подставляю ему… Остается один Жюльен. У него я люблю руки, рот, глаза. Я хочу, чтоб он был близок ко мне… кажется, так же, как желают нас мужчины, даже и ненавидя нас… Ты и этого, конечно, не понимаешь: может быть, никогда и не поймешь, так же, как я не понимаю мечты о туфлях. Я влюблена только в одного человека, но влюблена ужасно. Откуда у меня такой темперамент? Мать моя спокойная, как кукла, Жакелин развращенная только на словах… От отца может быть; он был большой «любитель»… или от какого-нибудь негра, полудикого человека, случайного прадеда со стороны матери… Как бы то ни было, а приходится страдать от этого. Она помолчала с минуту, потом прибавила: – Помнишь, один раз вечером у нас дома какой-то бельгиец – графолог разбирал наши почерки? Мне он сказал; «очень чувственна»… А сумасшедший Эспьен читал через плечо и повторил с хохотом это слово. Я так взглянула на него, что он замолчал, а сама не удержалась, чтобы не сказать ему: «Вовсе нечему смеяться… Неужели вы находите это забавным?» Дело в том, что все эти куклы или развратники не понимают, что значит обладать чувственностью. Бывают минуты, когда я думаю, что в Париже нет других любовников, кроме Жюльена и меня.

Она довольно долго молчала. Этьеннет несколько напугало это разоблачение души подруги, и она думала: «Как она должна быть взволнована, чтобы говорить таким образом; она так умеет обыкновенно владеть собой!» Но Мод уже успела оправиться и, повернувшись к Этьеннет, спросила спокойно:

– Что пишет милый сенатор?

– Он говорит, что придет сегодня завтракать, как было условлено. Вероятно, и Гектор тоже.

– Конечно, – сказала Мод, улыбаясь, – так как мадам Шантель привезет Жанну.

Этьеннет с улыбкой на губах встала и поцеловала Мод.

– Теперь, – сказала она, – я пойду наряжаться для встречи моего возлюбленного.

– Твоего возлюбленного нечего жалеть. Только хочешь, я дам тебе совет? Не тяни твоего флирта слишком долго.

Молодая девушка уже в дверях сделала знак согласия.

– И послушайся меня, – закончила Мод, – ни слова о Сюзан.

Она позвонила Бетти. Как только англичанка подала туфли, Мод соскочила с постели и спустила с плеч на ковер батистовую сорочку; англичанка проворно подхватила ее. Пока в уборной приготовляли ванну, молодая девушка спокойно расхаживала от комода, где она сама выбирала себе белье, которое хотела надеть в этот день, к каминному зеркалу, перед которым она остановилась, любуясь своим отражением и играя своими волосами, отливавшими золотистым блеском от проникавшего из окон дневного света. И ее нежное, матовое тело, походившее по формам на тело античной Дианы, богини охоты, с ее роскошными темными волосами, рыжеватого отлива, и миниатюрными ножками, пальцы которых были также выхолены, как пальцы рук, – было так совершенно, так целомудренно, тем целомудрием, печать которого лежит на классических мраморных статуях богинь древней Греции. Она растянулась на диване уборной и отдала себя в распоряжение Бетти, которая, став на колени, начала растирать ее мохнатыми салфетками, обрезала ей ногти на пальцах и отполировала их замшевой подушечкой. Мод с наслаждением принимала нужный массаж и по временам потягиваясь, приговаривала: «Еще Бетти, немного покрепче…» Пока длилась эта процедура, Мод предавалась своим мечтам, обдумывала предстоящий день… «Максим… Жюльен… два полюса в моей жизни». До сих пор она держала Жюльена в состоянии постоянного напряжения, не давая ему времени между двумя свиданиями ни обдумать что-нибудь, ни возмутиться своим положением. Теперь предстояло изменить тактику. Отправляясь к Сюберсо, она всегда знала, что за нею следят враждебным взором…

«Было бы положительным безумием хотя бы раз идти туда, с тех пор как Максим в Париже… Вдруг кто-нибудь скажет ему!..» Порою он ей казался мрачным, рассеянным, нервным; иногда он круто обрывал свою речь, как бы насторожась, прислушиваясь к некоторым словам, вызывавшим, вероятно, воспоминание о чем-нибудь слышанном на стороне. «Наверно, он получает анонимные письма… У меня столько врагов!.. Только одни враги! Эта противная Учелли, Аарон бесится за мое замужество, теряя всякую надежду на меня; из-за этого шпионят… Они способны подкупить моих слуг, а Бетти все знает!»

В первый раз смелая девушка ощущала страх за свое будущее, боялась катастрофы. «Если сорвется теперь, кончено… жизнь пропала…» Какое то тайное могучее предчувствие предсказывало ей неудачу. Если этот брак не состоится, что ожидает ее? Неизвестность, надежда на случай… ужасная какая-нибудь посредственность. О! нет, никогда, ни за что не допущу я такой жизни! Перед ней восставала преданная в своей настойчивости фигура Аарона. Она знала, что ему нужно: один раз, пользуясь случаем, когда на большом обеде она не могла не слушать его или заставить молчать, он решился заговорить с ней о своих гнусных планах. Тогда девушка вполголоса защищалась, отвечая ему оскорбительными для него словами, а он, слушая ее, повторял свое: «я ваш друг навсегда… неизвестно, что вас ожидает в будущем… я всегда буду готов к вашим услугам… всегда… а вы знаете, мне всегда удается все, чего я пожелаю!» О, негодяй! Это циничное объяснение произвело на нее впечатление, подобное прикосновению гада… А между тем, если не выйти замуж, то предстоит именно это или нищета… «Мы накануне погрома», думала она, переходя на мысль о денежных делах, которые часто беспокоили ее, хотя она и старалась всячески отстранить от себя эти заботы. «Пока нас не трогают, потому что замужество мое объявлено, а если оно не удастся, они все нападут на нас!»

Скоро, однако, увидав себя в большом зеркале, окруженном серой рамой с голубым рисунком, наполовину одетой, Мод быстро успокоилась. И Жюльен и Максим оба слишком в ее власти, она знала отлично, что они скорее дадут вырвать свои глаза, чем добровольно лишиться ее. «Однако, другие, ведь, отошли от меня и забыли…» И она, вспоминала о неудавшихся сватовствах, как о неизгладимом оскорблении… Чтоб утешить себя, она думала: «Да, но тогда я не приложила должного старания к тому, чтобы меня полюбили».

Бетти кончала с последними застежками на сером кашемировом платье, заложенном длинными складками, а Мод, стоя у окна, смотрела на цветущие кусты, окружавшие замок. Хотя весна была еще в самом начале, летнее тепло уже чувствовалось, и Армидин парк уже был наполнен благоуханием цветущих кустов. Была та чудная пора, когда ни одна молодая душа не может устоять против ее призыва к счастью. И Мод улыбалась, совершенно успокоенная, с полной верой в себя и свое будущее.

– Каково! – прошептала она… – Гектор уж явился.

Он спускался со ступенек крыльца; за ним шла Жакелин с открытым зонтиком. Они бросали от себя длинные тени на белые ступени лестницы, и тени под золотыми лучами солнца казались прозрачно-голубыми. Почти тотчас же показался Поль Тессье с Этьеннет, голова которой блестела золотом ее чудных волос, точно освещенная золотом солнечных лучей. Обе парочки прошли несколько шагов вместе, потом Жакелин и Гектор направились вглубь парка, а сенатор с Этьеннет сели на одну из полукруглых скамеек, стоявших вокруг бассейна.

– Посмотрите, – сказала Мод, обращаясь к Бетти, – приехали ли Шантели. Вы более не нужны мне.

Этьеннет и Поль дружески беседовали, сидя на той скамейке, где, вероятно, в былое время нежно ворковала танцовщица Геро со своим банкиром. Поль держал в своей атлетической руке маленькую ручку девушки и передавал ей, что он сделал накануне по ее делам в Париже.

– Вот, друг мой… все устроено относительно страховых денег… Решено, что я должен получить, по достижении вами совершеннолетия, те двадцать тысяч франков, которые я выдал вам вперед. Так вы позволите мне положить их в вашу свадебную корзинку – ведь, они ваши… Все главные затруднения по наследству устранены: так как сестра ваша не давала о себе знать по смерти матери, надо предполагать, что она не потребует своей части и в наследстве.

Этьеннет готова была остановить его и показать письмо сестры, но не решилась, и с этой минуты молчание обязывало ее сохранить тайну. – Квартира остается за вами до окончания контракта, через полтора года. До тех пор мы, вероятно, уже будем женаты, и тогда вы решите, как вам будет угодно. Мои дела все в порядки: Краус обещал мне дать свидетельство о болезни для получения трехмесячного отпуска. С отпусным временем я буду иметь таким образом целые полгода. Мы обвенчаемся в Лондоне; затем проведем несколько времени в Безере у молодых Шантелей и вернемся в Париж, – прибавил он, улыбаясь, – чистейшими аристократами от соприкосновения с такой знатью, как эти владетельные виконты Пуату.

Под видом шутки, он высказывал свой план, который долго и тщательно обдумывал. Ему хотелось жениться на Этьеннет под покровительством Шантелей и Рувров; блестящие имена этих господ заставят забыть о происхождении и родстве с Дюруа.

«Дюруа так много по всему свету… Да и что значит имя женщины на другой день после ее замужества?»

– Как вы добры! – прошептала девушка, лаская его своим нежным взглядом.

Поль был совершенно взволнован тем наплывом нежности, которая заставляет биться сердце человека в сорок лет; в нежности этой было что-то тревожное и вместе наивное; он терзался между сомнением и надеждой и ответил девушке дрожащим голосом:

– Я так люблю вас. Будете ли вы, хотя немного любить меня?

– Вы хорошо знаете, что я люблю вас!

«Да, она любит», – думал он, смотря в ее голубые глаза, наслаждаясь исходящим от нее благоуханием весны. «Любит, но как любит? И главное, как будет любить после? Теперь она довольствуется чувством дочерней привязанности. Но когда я буду ее мужем? О, будет ли она любить меня, как любят своего любовника?»

Чем ближе было время, когда он мог обладать любимой девушкой, тем сильнее овладевало им упорное желание, которое часто является у людей со слишком молодым по их летам сердцем. Он меньше ценил теперь ее нежность, духовные связи, которые существовали между ними. Он жаждал обнять это трепещущее молодое тело и осыпать его ласками. Он жаждал любви тела и никакой другой. Он чувствовал себя уже любовником, потому что все любовники рассуждают таким образом.

Гектор возвращался с пруда с Жакелин. Взглянув на брата, Поль позавидовал его легкой походке, тонкой фигуре, темным, густым волосам, юношеской наружности и его тридцати годам.

«Животное», – подумал он с оттенком негодования. – «На его стороне молодость, а он пользуется ею для этого бессмысленного флирта, вместо того чтобы любить!»

Под влиянием грустной думы о своем сорокапятилетнем возрасте он забыл на минуту, какую нежную привязанность питал к брату, и спросил Этьеннет, которая была не совсем в духе:

– Вернемтесь домой, если желаете?

Гектор с Жакелин вели по дороге из леса совершенно другой разговор о любви.

Когда они так же присели на мраморной скамейке, Жакелин оканчивала начатую фразу:

– Если бы все молодые девушки рассуждали как я, милый мой, то мы имели бы свой 89-й год и отвоевали бы свободу страшной борьбой.

– Какую свободу?

– Прежде всего, свободу выезжать и путешествовать одним, возвращаться домой, когда бы захотели, хотя бы и утром. Вы представить не можете, с каким удовольствием я гуляла бы по ночам. Затем свободу тратить деньги по своему усмотрению, иметь любовников… Да любовников… Ведь, у вас же есть любовницы!

– Но таким девицам трудно было бы выйти замуж после этого 89-го года.

– Почему же? Вы же прекрасно женитесь, прокутив десять лет с кокотками? Стоило бы только установить такой обычай и говорить, например, так: «Такая-то девица бурно провела молодость, но именно такого сорта девушки делаются самыми лучшими женами. Лучше покутить до замужества, нежели после», и т. д. Именно так говорят о вас, мужчинах.

– Может быть, мы и доживем до этого, – заметил Гектор. – Я, по крайней мере, не был бы против.

– О! вы будете слишком стары, чтобы воспользоваться, милый мой. Вы будете как раз вроде тех господ, которые умерли в семьсот девяностом году, не дождавшись увидеть гильотинированными дворян. Я, впрочем, также не дождусь, потому-то и веду себя совершенно благоразумно, чтобы до замужества не позволить никому прикоснуться к девическому капиталу.

Гектор улыбался и размышлял. Он смотрел на Жакелин, находил ее очень привлекательной и думал о Летранже с самым дурным чувством зависти, на какую способен мужчина: он завидовал тому удовольствию, которое достанется другому.

Он спросил:

– Так решено, что вы выходите за этого блондина?

– Достаточно ли вы скромны?

– Я слишком скромен на потеху моим современникам.

– Ну, так решено, да, в принципе. Я рассказываю вам потому, что как дилетанту, вам это понравится. Дело было третьего дня вечером. Я пригласила одного только этого блондина, как вы его называете. «Мне также надо иногда иметь своего возлюбленного, сказала я маме, у каждой в доме есть свой». Я была немного декольтирована… и кроме того, я обладаю таким секретом, что, сидя со мной, никто ни о ком другом думать не будет, как только обо мне одной. Угадайте!.. За обедом, конечно, Летранж разгорячился, да так, что не в состоянии был есть, и не слышал, что говорилось вокруг него. Знаете, за что я, между прочим, полюбила его, хотя он вовсе не красив? За то, что я произвожу на него такое действие, как ни на кого другого; он так преклоняется передо мной. Вы, может быть, скажете, перед всеми женщинами? Нет, передо мною больше. После обеда все сидели в оранжерее. Это такое удобное место для флирта, милый мой, ваша оранжерея под пальмами. Сестра играла Берлиоза; мама раскладывала пасьянс. Мы с Люком сидели в глубине, совершенно как в отдельном кабинете. Мы болтали. Я немного подзадорила Люка, сказала, что мне уж надоела моя профессиональная непорочность, что я хотела бы переменить свое положение, рассказала, что страдаю бессонницей, сплю тревожно и просыпаюсь с тяжелой головой…

– Это правда? – спросил Гектор.

– Ну да, милый мой, правда. Это ужасно смешно. Что такое? Кажется, мои рассказы и вас волнуют, мой рассудительный друг. Летранж не в состоянии был сдерживаться более, схватил меня за руки и бормотал: «Жакелин! Жакелин!» – точно пятнадцатилетний влюбленный… Чтобы добить его окончательно, я сказала, что и в бессоннице и в тревожных снах я постоянно думаю о нем.

– И это опять правда?

– И это опять правда, чтобы успокоить вас. Тогда мой влюбленный не в состоянии был более владеть собою и решился сказать: «Жакелин, я хочу обладать вами! Вы знаете, я не терплю брака, однако готов жениться на вас. Только предупреждаю, я боюсь, что буду дурным мужем. Мне необходимо общество женщин, и, может быть, даже женясь на женщине, которую страстно люблю, я буду ощущать эту потребность. Я ненавижу цепи, всякое стеснение свободы. Будете вы ревновать меня?» Я засмеялась ему в лицо. «Я, ревновать?! Слушайте, Люк, откровенность за откровенность. Я также не особенно почитаю брак, не я его выдумала, а так как положение незамужней женщины становится двусмысленным, то я и хочу выйти. Понимаете, какое уважение я имею к этому установлению. Вы мне нравитесь, я вам также: поженимся; я думаю, что мы хорошо проживем, помимо некоторых особенно приятных минут, для которых, я знаю, есть только одно время. Мы будем разделять эти немногие минуты и также серьезные жизненные интересы: вы, хотя и беспутный человек, знаете толк в них, и я также при всем том, что кажусь такой сумасшедшей. Помимо всего этого – полная свобода для обоих сторон. Я не настолько глупа, чтобы думать, что такой жуир, как вы, который не может равнодушно видеть юбку, сделается скромным и верным, как только женится. Вы будете по-прежнему кутить, не переставая все-таки думать обо мне, так как вы способны исполнять несколько обязанностей. Я же не желаю ничего другого, как быть перлом верности, одним словом, Барбериной. Но что делать? Опыт показал мне, что Барберин более не существует в действительной жизни. К чему же послужила бы клятва верности, когда я не знакома с искушением? Все, что я могу торжественно обещать вам, это сохранить должное вам и не ставить вас в смешное, положение. Вот как я приблизительно желаю быть свободной. Теперь в свою очередь предлагаю вам вопрос: будете ли вы ревнивы?»

– Что же он ответил?

– С минуту подумал – не очень долго – и сказал: «Вы правы. Только такое замужество, как вы его понимаете, и не может привести нас к разводу… Вы прелестная женщина, и я благодарен вам за указание, что должен жениться на вас…» После этого, чтобы скрепить наш договор, я протянула ему губы, и это было в первый раз, что мужчина прикоснулся к ним (что вы смеетесь? клянусь – в первый раз); кажется, я не должна была показаться очень неловкой. Вот и все… Теперь я покидаю вас. Вон едут Шантели, я не хочу, чтобы хорошенькая Жанна выцарапала мне глаза… потому что она будет ревновать вас, ручаюсь вам.

Не дожидаясь ответа, она встала и проворно добежала до дома. Гектор смотрел, как она бежала с некоторой вызывающей, не совсем скромной грацией. В это же время показался четырехместный экипаж Шантелей, двигавшийся по дороге, из дубового леса, едва покрывшегося листьями. Впереди неподвижно сидела Жанна; Гектор издали видел ее черные, прозрачные как оникс глаза, устремленные на него, любимого ею человека; он уже был уверен в последнем обстоятельстве, и эта легко одержанная победа несколько печалила его, так как он знал, что она приведет его к женитьбе и лишению свободы. Он пошел навстречу и думал: «В конце концов, эти два ребенка, Жакелин и Жанна, представляют самое разумное разрешение современного брака. Если в браке преследовать собственно христианскую задачу, которая облагораживает таинство, нерасторжимость его, верность, цель размножения, то надо искать для него женщину исключительной натуры, редкую птичку или такую гусыньку, как Жанна… Если же смотреть на брак с современной точки зрения, как на здание с наружно порядочным фасадом и внутренней неурядицей, то лучше, по примеру Летранжа, оговориться заранее и столковаться друг с другом. Нравы нисколько не пострадают от этого, а еще выиграют со стороны искренности».

Поравнявшись с экипажем, Гектор увидал прелестную, веселую, невинную улыбку Жанны и пришел в восторг. «Дорогая крошка, – сказал он про себя… – Мне кажется, что я все-таки очень люблю ее!»

Карета остановилась у подъезда Армидина замка, скрипя колесами по гравию и оставляя глубокую борозду. Гектор подал Жанне руку; она слегка только прикоснулась и, покраснев, выскочила из экипажа. Мадам Шантель едва в состоянии была двигаться и ее почти на руках вынесли и внесли на лестницу. Три месяца, проведенные в Париже, глупые разговоры с мадам Рувр, заседание у модисток, портных, у ювелиров, прогулки в Булонском парке нисколько не изменили ее. Наружность ее осталась все такой же аристократической и бессодержательной, походка такая же неловкая и страдающая, при этом вечном провинциальном трауре. Мадам Рувр, из симпатии к ней, была в черном, но, конечно, приукрашенном разными ленточками и кружевами… Максим, по совету Гектора, одевался по-прежнему на военный манер, но у хорошего портного. Зато Париж совершенно преобразил Жанну. Она побывала не раз с Мод на улице Мира и, побуждаемая желанием кому-то нравиться, скоро постигла тайну, чем она отличалась от парижанок. В этот день на ней было фуляровое, черное с белыми полосами, платье, юбка клоше с высеченными оборочками, большая шляпа гинсбург, вся черная. Туалет этот рельефнее выставлял ее особенную для Парижа фигуру, ее мягкую и вместе с тем твердую походку уроженки Вандеи, по которой была видна истая аристократка.

– Очень мило, – проговорил Гектор, проводя указательным пальцем мысленную линию от головы до последнего волончика.

– О! Вы опять смеетесь надо мной! – сказала Жанна печально. – Это не хорошо.

– Уверяю вас, – возразил молодой человек – ваш туалет чисто парижский.

– Правда? Очень рада. Я так боялась, что вам не понравится, – прибавила она наивно. – Видишь, Максим, господин Тессье находит мой туалет красивым.

Максим улыбнулся, думая о другом. Они вошли в зимний сад, где был накрыт стол; Жакелин, Этьеннет и мадам Рувр ожидали их там с Полем Тессье. Мод еще не было, а ее именно и искал глазами отставной офицер.

Он улучил минуту, когда присутствующие обменивались приветствиями, и отвел Гектора в сторону:

– Мод нет?

– Нет, я ее видел сейчас у окна ее комнаты.

– Мне надо серьезно переговорить с ней до завтрака.

– Опять ревность? Вы неисправимы, – мягко пожурил его Гектор.

Сколько раз в продолжение месяца Максим поверял ему свои тревоги, причиняемые теми доносами, которые предвидела Мод.

– Напротив, – ответил Максим, – я серьезно оскорбил мадемуазель Рувр и хочу извиниться перед ней.

– Вы положительно жених полный сюрпризов. Так выйдемте!.. Подождем ее в вестибюле… Мод, спускаясь сверху, должна будет пройти мимо нас.

Они встретили ее у самого входа; она замешкалась, прикрепляя к поясу маленькую петунью, странной формы и цвета орхидеи. Гектор, не вполне уверенный в исходе разговора, попробовать пошутить:

– Вот, уважаемый, милая мисс Мод, желает проинтервьюировать вас, как выражаются газеты… Маленькая гостиная свободна и может служить для интервью, не так ли?

Он отворил им дверь с серьезным, притворно почтительным видом, пропустил их и скрылся.

Мод, хотя и в тревоге, хотела казаться веселой.

– Правда, Максим, что вы хотите говорить со мною?

Она употребляла все усилия, чтобы не обнаружить беспокойства. И в ту же минуту подумала: «Жюльен!»

Но Максим торжественно взял ее руки и, положив на них голову, проговорил тихо, с волнением в голосе:

– Прошу вас, простите меня!.. Я вел себя как дурной друг. Я недостоин более вас.

Мод не понимала:

– Но что же вы сделали? Опять усомнились во мне?

– Ах! Если бы вы знали, как я страдал от этих сомнений. Но подумайте, с тех пор как вы в Шамбле, я получаю каждый день письма с самыми точными сведениями относительно вас… ваших привычек… о вашем туалете в продолжение дня; о такой-то и такой-то поездке вашей, о которой вы на другой день рассказываете мне сами… такая смесь правды и клеветы…

– И вы поверили, конечно, клевете? – сказала Мод, отнимая руки.

– Мод, – молил Максим, – я мог ничего не говорить вам… Не обвиняйте меня за то, что я исповедаюсь перед вами. Слушайте, вот что я сделал. Уже четыре раза я получал письма, напечатанные машинкой, в них говорилось: «Сегодня вечером… около половины шестого, мадемуазель Рувр отправится на улицу Бом, второй подъезд направо, к …» Нет, никогда я не решусь передать ту низкую клевету.

– «К любовнику», – докончила Мод. – Почему же не выговорить этой клеветы, раз вы ей поверили?

– Я не поверил. Четыре раза я рвал письма и не говорил вам о них… Вчера… я с ума сошел… я…

– Вы велели следить за мною?

– Нет. Я сам был на улице Бом. Незадолго до шести часов к дому подъехал фиакр и вышла женщина вашего роста… так, по крайней мере, показалось мне… я бросился… Но маленькая дверь уже затворилась… Ах! Мод, если я был виноват против вас, то этим часом… более часа, который я провел на тротуаре, бродя вдоль стены, окружающей сад, я многое искупил…

Теперь Мод слушала успокоенная, но зато ее терзала тайная ревность… «А! Жюльен нашел утешение; он принимает женщин, теперь…»

– Продолжайте, – сказала она. – В котором часу я вышла?

– После семи… Когда дверь снова отворилась, я потерял голову и бросился навстречу этой женщине… остановил ее за руку и заставил показать лицо при свете каретного фонаря.

– И оказалось? – спросила Мод изменившимся голосом, который заметил бы более опытный наблюдатель.

Максим колебался:

– Я не имею права называть ее.

– Я приказываю вам. Я имею право изобличить низких людей, которые клевещут на меня.

– Это одна из молодых девушек, которую я видел на вашем балу… она еще так открыто кокетничала с Жюльеном Сюберсо.

– Жюльетта Аврезак? – сказала Мод.

– Да.

Она замолчала. Максим, с тоской смотревший на Мод, принял на свой счет ее гнев, выразившийся в ее глазах, нахмурившемся лбу и судорожно стиснутых губах.

– О! простите меня… – проговорил он, стоя на коленях, касаясь лбом ее платья.

Она оправилась.

– Встаньте, – сказала она почти сурово. – Я не люблю, когда мужчина становится на колени. Хорошо, я забыла. Если это могло излечить вас – тем лучше… Потому что я могу беспокоиться за будущее при таком сердце, как ваше.

Он просил позволения поцеловать ее в лоб, единственное место, к которому она разрешила ему прикоснуться со времени их помолвки. Мод протянула ему шею, к которой он приник долгим, горячим поцелуем; она позволила слишком много, побуждаемая желанием отомстить Жюльену. Максим никогда не видел от нее такой ласки и никогда поцелуй его не причинял ей такой тяжелой нервной боли.


Глава 9 | Полудевы | Глава 11