home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 13

Неотступная мысль: «Свадьба не состоится, не должна состояться!» – была единственным лучом света в голове Жюльена при его пробуждении; все остальное было – бессмысленным мраком. В таком угнетенном состоянии рассудка находятся невольные маньяки-мономаны, которых в настоящее время так старательно изучают; они встают поутру, выходят, идут прямо… к самоубийству, краже, убийству; их влечет какая-то таинственная сила и они поистине невменяемы. Но наука еще не все сказала, так как она берет предметы для наблюдений в народе, где различные мании проявляются очень просто, – она умолчала, о том, что почти все эти господа, живущие жизнью борьбы, удовольствий, искусственных волнений, составляющими суть современной столичной жизни – жизни больших городов, то есть больших рынков денег, славы и разврата, почти все носят в себе зачатки бессознательной мономании. Часто приходится удивляться необыкновенно быстрой развязке: муж наилучшей репутации убивает любовника своей жены; пистолетный выстрел прекращает жизнь жуира, который делает «ликвидацию» себя после того, как присутствовал в гостях на вечернем чае с банальными разговорами, после невинного покера в клубе; или грязное падение важного лица после тридцатилетней выдержки.

У Жюльена появилась идея фикс как можно скорее встретить Мод или Максима, или, если можно, обоих вместе и вызвать катастрофу. И ему вспомнились слова Гектора: «Максим каждый день приезжает к завтраку… с утренним поездом…» – С этой минуты имя и место Шамбле стали его импульсом, точкой маниакальной идеи. Он оделся довольно скоро: он больше не раздумывал, не рассуждал и не страдал. Страшная невралгия его души как-то притупилась, если не совсем замерла. Так как он особенно, и непривычно рано позвонил слуге, то тот в удивлении спросил его:

– Позвольте спросить, господин, не будете ли вы драться?

Жюльен довольно весело улыбнулся и ответил:

– Нет, Констан, я только еду за город.

И он говорил правду, потому что и сам не знал в эту минуту, что будет далее.

Опуская часы в жилетный карман, он увидал, что было несколько минут десятого. «Я спал всего три часа. Констан прав, еще очень рано…» Механизм его памяти отлично работал и хорошо служил его импульсу: он помнил, что поезда отходят каждый час пять минут и каждый час тридцать пять с Северного вокзала. «Я приеду немного рано, к половине одиннадцатого. Что за беда?» Он хотел быть там, стать как можно скорее между Мод и Максимом. «Да… увидеть Шантеля». Инстинктивное чувство формулировалось в его сердце. Увидеть Максима зачем? Чтобы убить его? Умолять? Убедить? Он еще не знал, что скажет. «Надо увидать его» было для него такой же неоспоримой формулой, как и другая: «Мод не должна выйти замуж».

Он приехал на Северный вокзал за несколько минут до отхода поезда, в девять с половиной часов. Публики было еще мало; он сидел один в своем отделении. Когда поезд тронулся, Жюльен стал размышлять. Его умственный взор незаметно свыкался с яростью его идеи фикс, ослепившей его сначала. Он начинал действовать, и уже видел с полной отчетливостью то, что собирался сделать.

Меньше чем через полчаса он будет на станции Шамбле. Он припоминал ее внешний вид: маленькая станция, красновато-желтая, расположенная почти одна посреди долины, обильной лесом… переход, о котором говорил ему Гектор, тропинку, под деревьями, ведущую к решетчатой калитке. Там проходил обыкновенно Максим. Поджидать ли ему его, подобно вору, на этой дороге? Но против такой низости тотчас возмутилась его природная порядочность. «Нет… так невозможно… Я могу поджидать его на станции. Ведь, должен же он пройти мимо меня». Вслед за этим он подумал, что Максим, может быть, приедет в экипаже… На это инстинкт возразил: «Нет… он придет по железной дороге… я увижу его…» И тотчас решил, что ему делать: ожидать на станции прибытия поезда, смешаться с приехавшими пассажирами и совершенно просто подойти к Максиму… Ведь, они знакомы… Что произойдет между ними вслед за этой встречей – Жюльен еще не знал. Втайне он надеялся, что, Шантель сделает какое-нибудь неосторожное движение, словом – что-нибудь, что дало бы предлог к дуэли. О! Драться с ним! Убить его, убить! Покончить все безвозвратно, одним ударом шпаги! Лихорадочное воображение его направилось теперь в другую сторону; он видел перед собой грудь рубашки противника, скрещенное оружие. Кому предстояла подобная встреча с ненавистным ему человеком, тот поймет этот грубый животный порыв, эту жажду чужой крови. Несколько дюймов лезвия в легкое или сердце и конец, препятствие устранено, дорога открыта. Жюльен страстно желал этого; он точно влюбленный предвкушал наслаждение; пробуждение для него было печально, когда остановка поезда призвала его к действительности. Он прибыл в Шамбле.

Время прошло скоро: в ожидании следующего поезда, в ходьбе взад и вперед по маленькому залу или по платформе, выходящей к лесу; он ни на минуту не переставал думать о предстоящей встрече с Максимом. Это обыденное явление, часто повторяющееся во сне, или в бреду, когда человек беспрестанно возвращается к одному и тому же предмету, терзающему его сердце; то же бывает и наяву относительно неизбежного события, от которого зависит будущее… В последние минуты ожидания Жюльену казалось, что все слова, которыми он должен будет обменяться с Максимом, уже известны заранее, как роли двух выходящих на сцену актеров. Он решил сохранить полное самообладание, быть вполне корректным, воспользоваться первым нетерпеливым движением жениха Мод, чтобы прервать разговор, затем уехать в Париж для выбора двух секундантов и оружия. Однако драться с Максимом было для него равносильно уверенности убить противника, и не потому, что он был отличный стрелок, а по той решимости к человекоубийству, которая должна будет возбудить его энергию на месте поединка. Такое преимущество имеет перед противником тот из двоих, который воодушевлен желанием после, так или иначе, встретить ее, будет ли он убийцей или падет сам.

Но действительность имеет свойство разбивать весь этот лихорадочный бред. Так, приготовившись к встрече с Максимом, затем получасовым ожиданием его, Жюльен был застигнут совершенно врасплох, когда прибывшие пассажиры стали выходить через быстро открытые двери вагонов. Максим первый увидал Жюльена на платформе, выходящей к лесу, когда он стоял там, в состоянии гипнотизма, рассеянный, застывший на одном месте. И он, действительно, представился Максиму каким-то призраком его враждебной судьбы, ставшим на дороге, ведущей его к Мод, с желанием преградить ему ее. Такова была первая мысль Шантеля, но он тотчас изменил направление ее… «Ну, конечно, он меня ожидает… по тому делу… маленькой Аврезак». Влюбленная до безумия молодая девушка, вероятно, узнала его, пожаловалась своему любовнику, и тот пришел требовать удовлетворения. Он не обратил внимания на то, что времени для этого ушло слишком много, и место было совершенно не подходящее. Сомнения у него на этот счет не было. Не надо забывать, что Максим в эту минуту был убежден в невинности Мод и верил, убедившись собственными глазами, что Сюберсо был любовник Жюльеты Аврезак. Он подошел к Жюльену:

– Вы ожидаете меня?

Такой неожиданный приступ на секунду смутил Жюльена… на одну только секунду, но этого было достаточно, чтобы сбить его с позиции. Однако, он тотчас оправился и снова надел маску иронии и равнодушия, которую надевают люди, привыкшие к внимательному любопытству своих соперников, и он тотчас же понял, что для него настал час борьбы за существование, за победу в битве жизни.

– Я очень рад встрече с вами, Шантель, – ответил он. – Вы отправляетесь, конечно…

– В Шамбле? Да, именно. Но у меня немного времени и, если вам угодно, объяснимся поскорее.

Сюберсо сказал:

– Как вам угодно.

Немногие пассажиры уже разъехались в общественных экипажах по направлению деревни, противоположной лесу, в долине Уазы.

Максим и Сюберсо пошли по дороге к лесу. Они не разговаривали, точно их стесняло окружавшее огромное пустое пространство, как будто подстерегавшее их. Человек склонен к откровенности, к передаче своих интимных мыслей только в закрытых и сжатых помещениях, чувствуя себя в них в безопасности. Как только они прошли опушку первого леса и вступили на тропинку, ведшую к Армидину замку, они замедлили шаги.

– Послушайте, – заговорил Максим, – прежде всякого объяснения, я желал бы сказать вам, что я очень сожалею о произошедшем. Я действовал под влиянием сильного возбуждения, когда человек не рассуждает; вы поймете это… Я извиняюсь перед особой… о которой идет речь. Вот все, что я хотел вам сказать.

Это была ироническая насмешка судьбы, которая создает различные недоразумения в самые трагические минуты и только еще более усиливает трагизм их.

Жюльен решительно ничего не понял из того, что сказал Максим. Ему и в голову не приходило, что может быть речь о какой-нибудь другой женщине, кроме Мод. Жюльета Аврезак, как и все другие, была весьма далека от его мыслей. Он понял только, что отставной офицер принял тактику извинения и уклончивости. Но он привык к подчиненно ему других мужчин и не удивлялся такому поведению. – В таком случае, – спросил он высокомерно, – если таковы ваши чувства, то зачем вы отправляетесь к мадам Рувр?

На этот раз Максим заподозрил ошибку.

– Очевидно, – несколько грубо отметил он, – мы говорим не об одной и той же особе. Я говорю о той молодой девушке, которую вы принимали у себя, или которая вышла из вашего дома, в шесть часов несколько дней тому назад.

– Жюльета Аврезак?

– Это вы, а не я, назвали ее.

– Ну, так что же? При чем тут эта девочка?

– А! Так вы не знаете, что произошло? Не мое дело объяснять вам это. Я был введен в заблуждение и по этому поводу извиняюсь перед мадемуазель Аврезак и прошу вас передать ей это, так как, вероятно, не увижу ее. Теперь, когда ясно, что дело не в этой девушке, позвольте узнать, что вам угодно от меня, и почему я встретил вас на моем пути…

Сюберсо молча следил за возраставшим раздражением Максима и выжидал слово, к которому можно было бы придраться. Он выжидал этого так очевидно, что Максим заметил, и у него разгоралось животное желание померяться силой в этом лесу, то самое желание, которое час тему назад заставляло трепетать Сюберсо. «Схватка между нами… И Мод скомпрометирована…» Эта мысль остановила его, и он решил; что не будет драться с Жюльеном. Решение его было, как и все, что он решал, твердо и окончательно.

– Впрочем, что мне за дело, – проговорил он. – Я сказал все, что хотел сказать, и дело кончено.

– Вовсе нет, – с живостью возразил Сюберсо. – Дело вовсе не кончено. Как! вы позволяете себе подкарауливать у моего дома, устраиваете себе отвратительное шпионство над женщиной.

– Остановитесь, – совершенно просто перебил его Максим. – Не ищите повода к ссоре, я вовсе не желаю драться с вами, потому оскорбления не нужны! Мы оба, конечно, совершенно сходимся во взглядах один на другого; ни вы, ни я не отступим перед ударом шпаги… Я не буду драться прежде, нежели не сделаюсь мужем мадемуазель де Рувр; это, кажется, ясно? И вы понимаете мои причины на то… После, когда мадемуазель Рувр будет моей женой, я к вашим услугам. Поверьте мне, бросьте это и оставьте меня.

Это было произнесено так ясно, так твердо, что Жюльен понял, что настаивать излишне; ему пришлось признать себя побежденным. «Если он публично откажется драться со мной, бесчестие будет не на его стороне».

Вчерашнее безумное отчаяние, от которого тогда его мгновенно излечила решимость стать на дороге Максима, теперь, когда он терял повод к дуэли, снова овладело им. Оба, ни слова не говоря, шли вместе по аллее. Несмотря ни на что, Максим желал, чтобы Сюберсо продолжал говорить; его уснувшие сомнения воскресали. Вдруг, точно по уговору, оба разом остановились и посмотрели друг на друга. Они поняли, обменявшись одним взглядом, что наконец выскажут все, узнают цену один другого и сознавали, что объяснение это необходимо. В этом молчаливом, но красноречивом взгляде своем они прочли взаимное обращение перемирия. Это было временное соглашение двух враждебных между собою мужчин по поводу пытки, причиненной одной и той же женщиной. И эти два противоположные элемента, Сюберсо, безнравственный жуир, и Максим де Шантель, что-то вроде светского святого, на минуту составили одно целое.

– Господин Шантель, – почти шепотом произнес Сюберсо, сбросив с себя маску светского человека, – не ходите в Шамбле!

В единственном слове, произнесенном Максимом, слышался не гнев, а мучительное душевное беспокойство.

– Почему?

– Не заставляйте меня говорить. К чему? Я убежден, что вы теперь верите мне. Вернитесь в Париж! А потом на родину. Постарайтесь забыть то, что вы видели здесь и что предпринимали.

Максим медленно продолжал идти вперед. Сюберсо положил свою руку на его плечо, и в этом движении уже не было угрозы, а только дружеская убедительность.

– Вы не можете жениться на мадемуазель Рувр. Вы видите, я говорю совершенно спокойно. Верьте мне. Вы приближаетесь к катастрофе. Вернитесь. Не ходите дальше.

– О! Бог мой! – прошептал Максим.

Он страдал так жестоко, что и не старался более скрывать этого.

– Вернитесь, – продолжал Сюберсо, – уйдите. Оставьте мне Мод. Вы не имеете права жениться на ней… ни она…

Крик отчаяния сжал горло Максима:

– Ах! Это неправда! Вы лжете… Теперь я буду драться с вами… Я убью вас… негодяй!

Сюберсо покачал головой:

– К чему драться? Все кончено, раз вы знаете. Мод моя…

И привычный к борьбе рукой он быстро удержал Максима, который порывисто бросился на него, и остановил его словами:

– Тише! Она идет…

Из-за поворота аллеи показалось светлое сиреневое пятно, освещенное солнцем. То была Мод. Молодые люди пошли ей на встречу. Мод вдруг увидала их.

Она вздрогнула, не понимая, каким образом могла произойти эта встреча; нет сомнения, что наступил час, так давно предвиденный ею, когда они должны были объясниться в ее присутствии. Она собрала всю свою энергию, призвала все мужество и, готовая к борьбе, решила не отступать ни пред каким препятствием, и если нужно будет, то раздавить это препятствие. «Может быть, Максим еще ничего не знает… Тогда… еще ничто не потеряно… Если знает, – все кончено. Ну, что ж! Тем хуже! Пусть будет кончено! Но я, несмотря ни на что, останусь верна себе!» Остаться верной себе значило для нее не отступать от роли смелой авантюристки, которая с решимостью идет, не оборачиваясь назад. «Я не склонюсь ни перед тем, ни перед другим», – подумала она, смотря на обоих. И, прикрывшись непроницаемым равнодушием, ожидала, когда начнется борьба между ними, на ее глазах, из-за неё. Самым смущенным был, конечно, Сюберсо; он тотчас понял, какую пропасть вырыл между собою, и ней, и сказал себе: «Никогда Мод не простит мне всего этого!..»

Максим овладел собой и проговорил прерывающимся голосом:

– Мод, я встретил здесь мистера де Сюберсо…

Сюберсо, мертвенно бледный от волнения, пробовал, но не в состоянии был выговорить слова. Мод взглянула на него так, что он отступил.

– Что он вам сказал? – спросила молодая девушка, стараясь мягко смотреть на Максима.

– Он сказал… или хотел, по крайней мере, сказать, я не дал ему докончить, что вы были его… (роковое слово вырвалось у него как вопль без слез) его… любовницей.

Она подступила к Сюберсо и спросила:

– Ты сказал это?

Он не отрицал. Он только прошептал ее имя:

– Мод…

Не произнеся ни слова упрека, она еще раз взглянула на него долгим взглядом, в котором выразились два чувства – ненависть и презрение.

Потом, взмахнув зонтиком, как будто у нее в руках был хлыст, она нанесла ему удар по его лицу. Зонтик переломился надвое, оставив на щеке глубокий кровавый след.

– Убирайся! – сказала она, бросив на землю обломки зонтика.

Жюльен дрожал, как наказанный ребенок.

Минутная боль, причиненная ударом зонтика, была дорога ему, и в самой грубости этой он хотел найти что-нибудь для себя приятное. Но устремленный на него взгляд Мод отнимал у него всякую надежду… Он машинально поднял шляпу.

– Убирайся! – повторила Мод.

Не спеша он надел измятую и запачканную шляпу. Такое грубое унижение человеческого достоинства по воле женщины было ужасно, больно, и при виде его Максим возмутился. Но Сюберсо не видел больше ни Максима, ни места, где он стоял, ничего, кроме Мод, и что ему было до унижения?.. Он только думал: «Мод раздражена… и единственное средство заслужить прощение – это повиноваться беспрекословно». – Убирайся!

Он не возразил ни слова и покорно, как побитая собака, медленно удалился… Мод и Максим видели, как он медленно удалялся, не оглядываясь назад… Да, это было ужасно… отвратительно; Максим страдал за попранное достоинство мужчины, который удалялся избитый женщиной. Развратная любовь рано или поздно приводит к такому страшному падению, медленно подтачивая силу воли, разрушая чувство нравственности, прикрывая, как маской, отсутствие того и другого иронией и наглостью.

Согнувшись, шатающимися шагами, неузнаваемый, шел он по аллее и исчез из глаз Мод и Максима. Они остались одни. Если бы Максим даже почувствовал, что мужество изменяет ему, что он не в состоянии отступить, то ужасный пример Сюберсо помог бы ему. Собрав всю свою энергию, он выпрямился и произнес твердым голосом:

– Теперь моя очередь уйти?

С минуту они смотрели один на другого. Не зная хорошо, что именно, но они чувствовали, что им еще надо было что-то сказать, что они не расстанутся так. Мод без сомнения думала: «От меня зависит вернуть его… Не попробовать ли?» Но воспоминание о Сюберсо, избитом и убежавшем, произвело на нее такое же впечатлите, как и на Максима; несмотря на то, что она была авантюристка и даже развращенная, душа у нее была не вульгарна, и она возмутилась против лжи.

– Послушайте, Максим, – сказала она. – Я скажу вам только одно слово. Я не обманывала вас: этот человек солгал; я никогда не была его любовницей. Вы должны поверить мне, потому что я вам скажу, что любила его и он меня также… еще вчера, может быть, я любила его. Значит, все кончено, не так ли? Я не желаю убеждать вас, ни удерживать помимо вашей воли.

Еще не было такого преданного любовника, у которого при подобных словах не блеснула бы надежда.

– В таком случае… – проговорил Максим.

И в глазах его, все еще влюбленного, страстного любовника, была мольба. Он ждал, чтоб девушка окончательно разубедила его.

Может быть, в первый раз в жизни Мод ощутила теперь силу своего личного достоинства, которое она старалась сохранить посреди окружавшей ее лжи и обмана, но, при всем желании, не могла бы сказать правду Максиму, потому приходилось опять лгать и лгать.

– Не спрашивайте меня, – заговорила она в страстном порыве искренности, искупления перед самой собою, – нет… не спрашивайте, я не могу сказать. Для вас лучше уйти отсюда и не думать обо мне.

При страшной мысли о неминуемой разлуке Максим побледнел. Еще раз в нем вспыхнула надежда, он хотел верить в возможность счастья. Оба медленно пошли вперед по направлению к замку.

– Мод, я, ведь, так недавно появился на вашем пути; занял место в вашей жизни. Ваше прошлое не принадлежит мне, я не имею права разбирать его. Но так как, так как он солгал, почему вы запрещаете мне думать о вас?

Она взглянула на него, также охваченная надеждой и сомнением… То была роковая минута, минута решения судьбы, о которой говорил Тирезиас Софокла.

Максим продолжал:

– Если я люблю вас так сильно, что я в состоянии простить?

Это слово прорвало лед и решило судьбу Максима. Мод сразу решилась.

– Я не хочу прощения, – воскликнула она. – Послушайтесь меня, Максим, расстанемся. Вы будете помнить, что я сказала вам: «Уходите» в такую минуту, когда, я, может быть, могла бы удержать вас. Обещаете ли вы не вспоминать обо мне с ненавистью?

По серьезному тону этих слов Максим понял, что прощание было формальное, и ему оставалось уйти.

– Я обещаю вам это, – произнес он смущенный, взволнованный, торжественным тоном.

– Прощайте!

И все кончилось. Он смотрел, как она удалялась; светлое сиреневое пятно некоторое время мелькало сквозь зеленую листву деревьев и потом скрылось.

Только тогда он вполне сознал, что сон его окончен, что Мод для него потеряна.

В глубине аллеи стояла статуя, у подножия ее – скамья; Максим сел на нее, опустил голову и, обхватив ее руками, весь отдался страшной мысли: «Мод потеряна… Мод не существует более!»

Мод действительно не существовала более: вместо неё, когда глаза его прозрели, он увидал девушку, такую же как все остальные в этом мире развращенности, безверия, из которого он исключил ее и считал отличной от других потому только, что любил. В голове его пронеслось слово, сказанное Гектором Тессье: полудева… и он горько улыбнулся. И она, его богиня, избранница сердца, чуть не ставшая его женой, полудева! Теперь он понял все, потому что к пониманию этому был подготовлен долгим мучительным демоном сомнения. Теперь ему, такому чистому и простому, до такой степени невозможным казалось любить подобную душу, такое оскверненное тело, что он даже и не подумал бежать за ней и остановить ее. В самом деле, он уже не любил, ему было безразлично, кому бы она ни принадлежала; его уже не стало бы мучить ни желание, ни ревность… Все страдание его, походившее на агонию, было в сознании, что кто-то умер, кто-то в кого он веровал, кого боготворил. Его возлюбленная, невеста умерла, и он оплакивал ее как умершую… И всю жизнь свою он будет оплакивать ее.

В тот же вечерь Мод Рувр вернулась в Париж. Решение ее, как и всегда, было быстро и окончательно. Расставшись с Максимом и возвратившись в Армидин замок, она заперлась в своей комнате и стала обдумывать положение, подобно тому, как начальник армии, после поражения, считает, сколько войска осталось у него. Ей незачем было обманывать себя, нечего скрывать: это было действительно поражение, все ее драгоценные надежды рушились. Она и не думала завладеть Максимом. Если, стоя около неё, он в состояние был, хотя бы минуту колебаться, то наедине, с собой, конечно, совершенно опомнился. «Он никогда не забудет меня, но никогда и не вернется ко мне!» Никогда! Это ужасное слово так страшно для всего живущего, что и злобное чувство Мод сменилось печалью.

Максим исчез, что же теперь делать с жизнью? Начинать новую борьбу с целью выйти замуж? Это возможно, только после настоящей неудачи шансы уже менее верны. «Будут ли довольны все эти господа, которые так следят за мною, Аарон, Учелли, и все эти ничтожные людишки, вертевшиеся у нас?..» С минуту на нее напало отчаяние от перспективы необходимости нового похода на мужа; ей страшно было, за возможность нового поражения, когда цель окажется почти достигнутой. «Так значит теперь невозможно выйти замуж?» Начинать снова! Но как? Где взять денег, чтобы продолжать прежнюю жизнь, тратить триста луидоров в месяц! Все ее личное состояние уже прожито… Возвращение в Париж было верным банкротством, нашествие поставщиков, которые терпели только в ожидании ее замужества, было неизбежно…

– О! Этого никогда не будет!

Тогда что же делать? Она не думала вовсе о браке с Сюберсо. Злоба слишком громко заставила заговорить ее гордость, чтобы в сердце оставалось место для желания; теперь она жаждала отомстить ему, а не Максиму. «Да… причинить ему зло…» Она хотела разбить его сердце за зло, причиненное его предательством. Она быстро сообразила, что месть с ее стороны была легко возможна, была у нее под рукой, особенно в виду денежных затруднений. «Любовница Аарона!..» Пусть будет так! В борьбе между тремя мужчинами победа будет на стороне того, который сумел долгим и настойчивым преследованием овладеть ею, разбив все усилия остальных двоих. «Любовница Аарона!» – Она произнесла вслух эти ужасные слова, представляя себе при этом отчаяние Жюльена, радость от сознания, что она может заставить так страдать человека, виновного в ее поражении, восторжествовала над отвращением, внушаемым ненавистным любовником, которого она добровольно брала.

С этой минуты решение ее было принято. Прежде всего, следовало вернуться в Париж на несколько дней; поторопить брак Жакелин с Летранжем, затем уехать из Франции, прожить несколько месяцев с мадам Рувр за границей; в Париж вернуться только тогда, когда можно будет совершенно заново устроить жизнь.

«Конечно, придется провести несколько тяжелых лет… но я сумею держать в руках этого жида!.. Он женат, но ведь для этого существует развод. И в один прекрасный день… почем знать? В прошлом банкирской жены не станут рыться, когда она будет иметь восемьсот тысяч франков ренты».

Она позвонила Бетти:

– Уложите сундуки, Бетти. Мы ночуем в Париже.

Минуту спустя мадам Рувр, совсем обезумев, не понимая ничего в этой неожиданной перемене, в волнении ввалилась в комнату Мод и забросала ее вопросами. Девушка коротко отвечала:

– Мы уезжаем потому, что так следует, понимаешь? Все объясню в Париже. Теперь не имею охоты говорить. Поверь мне на слово. Так надо! Поспеши.

– Но, ведь, наши друзья, Тессье приедут к обеду?..

– И не найдут нас. Впрочем, я телеграфирую им.

– Мадам Шантель с Жанной?

– Мадам Шантель с Жанной не приедут.

Ее бесили бесконечные вопросы, которые посыпались со всех сторон, когда весть об отъезде облетела весь дом. Этьеннет заметила это, но не спрашивала. А Жакелин сказала только:

– О! Меня это не удивляет, я ожидала. Мой чемодан готов, и я также! Я жила на бивуаках. Что ты рассчитываешь делать в Париже? – спросила она сестру не без иронии.

– То, что мне заблагорассудится! – ответила Мод.

– Без сомнения. Прошу тебя только повременить, пока я стану законной женой Люка… После – твое дело.


Глава 12 | Полудевы | Глава 14