home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 14

«Вы, воспитанная матерью, которая всю жизнь подавала вам пример самой искренней набожности, имевшая счастье вырасти в семье и иметь подругой одну только старшую сестру вашу, вы, дочь моя, в первый раз покидаете семейный очаг рука об руку с вашим супругом; и, конечно, никогда белая одежда, девическая вуаль и душистый венок не служили символом более непорочного детского сердца, чем то, которое вы дарите вашему супругу. О! Если так приятно другу вашего семейства благословить вас как супругу, то какова должна быть радость пастыря, когда он благословляет союз, напоминающий по красоте, молодости и непорочности невесты библейского супружества Ревекки и Руеи».

Эту речь произносил почтенный монсеньор Леверде, епископ Сфакский, старый друг семьи Рувр, и из всех присутствовавших в церкви Saint-Honore d'Eylau, может быть, один Гектор Тессье понимал, сколько противоречий было в словах пастыря. Жакелин Рувр и Люк Летранж – жених и невеста, держались как было пристойно случаю: она скрывала под искусственным спокойствием свою ребяческую шаловливость; он, в несколько нервном состоянии, был бледнее обыкновенного, но, по видимому, нисколько не стеснялся обстановкой церкви и в состоянии был с лихорадочной горячностью мечтать о близком обладании маленьким беспокойным существом, сидевшим около него на стуле, обитым красным, шитым золотом, бархатом. Порочное, но очаровательное существо под белой вуалью и в белом атласе волновало его.

В среде присутствующих находились представители политического и веселящегося Парижа, которым ни святость места, ни торжество церемонии, ни даже самая речь епископа не мешали шептаться вполголоса о всевозможных делах, до которых так падок Париж, и сообщать друг другу разные светские сплетни.

Точно на балу, публика разместилась сообразно своим симпатиям. Романист Эспьен прибыл с хорошенькой мадам Дюклер, муж которой, по обыкновению оставался в тени. К Доре Кальвелль, как только она вошла в церковь с мадемуазель Софи и села на свое место, подошел Вальбелль, поспешно бросив Гектора Тессье, и преспокойно уселся сзади неё. Затем он, склонившись на спинку своего prie-Diou, а Дора, повернув к нему свою хорошенькую головку экзотической птички и держа в руках маленький полуоткрытый молитвенник, принялись за флирт на виду у всех; этот откровенный, беспечный флирт доставлял немало насмешливого удовольствия их приятелям, которые заметили, что он становился всё интенсивнее с тех пор, как художник начал писать портрет Доры. Марта Реверсье притащила с собой своего нового поклонника, какого-то графа Ротенгауза, австрийца, атташе какого-то неизвестного посольства; это был маленький плешивый человечек, с прищуренными глазами; он имел некоторый успех у женщин, благодаря необыкновенному искусству в теннисе, заслужившему название «roi de Puteaux». Мадлен Реверсье, бледная, неподвижная, устремила глаза на хоры; она не молилась, не разговаривала, а только смотрела растерянным взором истеричной на возвышение, где сидели жених и невеста.

Епископ между тем продолжал:

– Во многих местах Священного Писания Господь объявил, что Он не только не осуждает, но, напротив, поощряет и благословляет взаимную любовь, с тем только, чтобы Он занимал в ней первенствующее место. Супруга – христианка должна любить в своем супруге представителя своего Создателя…

«Да уж, плохой представитель будет в этом супружестве», – подумал Гектор.

Взглянув на Жюльету Аврезак, сидевшую близко от него, Гектор заметил, что она покраснела и закрыла лицо рукой. Он обернулся в ту сторону, куда был направлен взгляд молодой девушки, и увидал стоявшего в одном из последних рядов Жюльена Сюберсо. Он был, так же как всегда, изящно одет, но его бледное лицо, искаженное лихорадкой, наводило ужас и производило впечатление лица умирающего, которого иногда случается увидать в окно больницы.

«Что ему надо здесь?» – подумал Гектор. Он не расспрашивал ни о чем Мод, но вообще знал о случившемся. В тот же вечер Максим объявил, не вдаваясь в подробности, о своем отъезде с матерью и сестрой в Везери, и, выразив сожаление, что должен так скоро покинуть своих друзей, взял обещание у Гектора приехать летом в Пуату повидаться с ним, что же касается Мод, то ее имени не было произнесено.

Этот внезапный отъезд имел для Гектора в результате совершенно неожиданное открытие: он почувствовал пустоту с отъездом Жанны. В первые дни он притворялся, так сказать, обманывал себя, спорил против очевидности, а потом стал уговаривать себя: «Да, ведь, это нелепость; я совершенно убежден, что равнодушен к этой крошке и забуду ее». Восемь, десять дней прошли таким образом: тяжелое чувство одиночества не покидало Гектора. «Пусть так, – думал он, – но я должен забыть ее». А между тем не забывал. Однажды вечером, возвращаясь домой в нервном состояние, недовольный собой, он нашел письмо с незнакомым почерком, который он, однако, тотчас же узнал. В письме говорилось: «Я знаю, что поступаю очень дурно, но мне, право, слишком грустно. У меня так много горя. Я должна знать, не поступить ли мне в монастырь». Гектор в минуту получения письма был один, потому принялся свободно покрывать поцелуями бумагу и слова, начертанные рукою Жанны. Потом, стал смеяться над собою. «Я глуп, как школьник. Надо быть идиотом в мои года и с моим знанием молодых девиц!» Однако совесть его протестовала: «Нет, она не такая, как другие, ты хорошо знаешь это. Ты один занимаешь все ее мысли. Она никогда не любила, не расточала даром своего сердца. Слово монастырь в ее устах не простой звук: она кончит этим, если ты отвергнешь ее…» Он почувствовал к ней страстную нежность, но главным образом ему была невыносима мысль, что это дорогое маленькое сердце в эту минуту так сильно страдает из-за него. Этот немного женственный страх перед чужими страданиями – есть трещина в современном эгоизме. Она страдает из-за него.

В тот же вечер он известил Максима о своем приезде в Везери. Он еще не пришел к окончательному решению, но в глубине души уже был готов к нему. Он был уверен, что женится. И потому-то, присутствуя сегодня на свадьбе одной из «окрещенных» им именем полудевы, он был поражен, и, может быть он один из всех присутствующих, страшным противоречием между догматами христианского брака, в которые он, скептик и дилетант, все-таки верил – и нравами веселого света, в котором он вращался.

Епископ с седой бородой восхвалял в эту минуту жениха:

«Вы, monsieur, принадлежите к числу тех избранных молодых людей, которых начальство облекает авторитетной властью. Привыкнув управлять народами, вы знаете, что принципами к их благополучию служит порядок в семье и уважение к святости брака…»

Эти чрезвычайной важности слова раздавались среди равнодушной толпы, и слушатели замечали только, что речь слишком длинна. Разговаривать более не стеснялись. Из уголка, где образовалась группа около Вальбелля и Доры, слышался сдержанный смех. Гектор думал: «Что за комедия! Летранж – управитель народов! И далее – непорочность Жакелин и святость их союза. К чему это публичное лицемерие? К чему эта декорация лжи? К чему эти цветы, долженствующие изображать физическую непорочность, на челе этой порочной девчонки? К чему эти обеты верности между людьми, твердо решившимися срывать цветы удовольствия, где только придется? К чему эта торжественная обстановка христианского брака на глазах людей, совершенно утративших прежний характер, составлявший прелесть христианского брака?.. Чего стоит такое общество, ценности и нравы которого держатся только таким искусственным образом? И сколько времени продержится само установление, если нравы останутся те же?»

Епископ кончил свою речь пожеланием молодой парочке многочисленного потомства. Еще одна фальшивая песня! Она, эта рыженькая, в белом наряде, и он, профессиональный развратитель, решили, конечно, как можно более ограничить свое потомство, так же как и разойтись по первому желанно в случае, если они перестанут друг другу нравиться. Что осталось от главных начал, делавших брак таким высоким и благородным – потомства, верности и неразрывности союза – когда он совершается между двумя подобными эгоистами, ученой девушкой с гнилым умом, с пробужденной чувственностью и мужчиной, воспитанным в презрении к женщинам и семье?

Наконец, речь епископа закончилась пожеланием новобрачным благосостояния. И символическая служба началась на глазах аудитории, на этот раз сделавшейся внимательной: все следили за тем, как надевались обручальные кольца на пальцы, и умолкли, чтобы расслышать «да» – согласие брачующихся, наконец, это «да» было произнесено и епископ сказал заключительное «Ego autem marito vos in Spiritu Sancto», эта скептическая или атеистическая толпа поняла, что в эту минуту совершилось что-то особенное, какой-то таинственный союз душ, что Летранж и Жакелин стали «женаты», почувствовали смутную веру в святость таинства, заложенную в человеческие души двадцатью веками христианства.

С началом мессы возобновились непрестанные разговоры, смех и продолжались до конца службы. Сбор на церковь явился новым предлогом к замечаниям и насмешкам. Шаферами были атташе посольства, друзья Летранжа, demoiselles d'honneur – Марта Реверсье и Мод. Все взоры были обращены на последнюю, когда она проходила под руку со своим кавалером. По возвращении в Париж, Мод ни слова не сказала никому о том, что брак ее расстроился, и никто не решался спрашивать ее. «Удивительная актриса!» думал Гектор, следя за ней глазами. – «Если бы я не знал достоверно сам, то никогда не поверил бы, что она брошена, разорена и обречена искать новые приключения»… Она шла все такая же красивая, царственная до такой степени, что возбуждала зависть своих злейших врагов и заставляла краснеть от волнения мужчин, когда они бросали свой дар в ее кошелек. Гектор наблюдал за ней… Она подошла к Жульену Сюберсо; монета звякнула в кошельке; сборщица не обнаружила ни малейшего волнения, а он минуту спустя в изнеможении опустился на колени у своего prie-Dieu. Позади Гектора какой-то голос произнес:

– Я обошел всю церковь. Этьеннет нет. Не видал ли ты ее?

Это говорил Поль. Он только что пришел и усаживался около брата.

– Нет, – ответил Гектор. – Я не видал. Можно спросить Мод.

– Да, сейчас, в ризнице. Надеюсь, этот семейный праздник скоро окончится?

– Через пять минуть… А в ризнице будет долго.

Действительно, шествию не было конца. Длинный, темный извилистый коридор вел в маленькую комнату, настоящую провинциальную ризницу, где новобрачные, окруженные родственниками, принимали поздравления и поцелуи гостей. Друзья скоро сошлись; и тут составлялись отдельные парочки, которые забирались в уголки, велись разговоры с глазу на глаз, составлявшие продолжение флирта. Некоторые совершенно забывали, что они в храме и вели себя как бы в бальной прихожей, прижимаясь друг к другу – под предлогом тесноты и давки. Ротенгауз рассказывал Марте Реверсье, в присутствии мадам Дюклерк и Жюльеты Аврезак, о каком-то экстравагантном бале художников!., бале fin de siecle, на котором он сам присутствовал в эту ночь и где между прочими развлечениями устроили торжественное шествие обнаженной девушки, которую носили на щите по залу, после чего она танцевала на эстраде.

– Все сегодняшние журналы говорили об этом, – проговорил он с блестящими от сладострастного восторга глазами… как блестят у каждого иностранца в Париже. – Я полагаю, что дело дойдет до суда… Я в восторге, что все это видел… Это было колоссально!

Несколько в стороне от них Гектор разговаривал вполголоса с Сюберсо. Вальбелль в обществе Поля Тессье, мадам Аврезак и доктора Крауса, приставал к Доре, добиваясь ее мнения о браке.

– О! Что касается меня, – говорила девушка, среди взрывов смеха показывая великолепную эмаль своих красивых зубов, – я вас уверяю, что не тороплюсь. Ведь, так приятно спать одной в своей кровати.

– Ну, что ж! – возразил Вальбелль… – есть другая система, кроме двуспальной кровати. Читали вы «физиологию» Бальзака?

– Бальзак? Что это такое Бальзак? Вероятно, опасная какая-нибудь книга с гравюрами, вроде той, что вы показывали мне в своей студии. Скажу откровенно, я больше не желаю смотреть такие штуки.

Невыразимая наивность Доры постоянно смешила ее приятелей. Вальбелль объяснил, на что именно он намекает, указав ей на «физиологию» брака. Краус, улыбаясь в свою седую бороду, предложил более современные изобретения; он сказал с сильным американским акцентом:

– Эта система совершенно новая… кровать, которая закрывается и открывается по желанию. Вы не знаете? У нас в Америке их много.

– И прекрасно! Пусть они остаются у вас, – ответила Дора, – Это слишком по-квакерски и очень пахнет Армией Спасения.

Она сейчас же остановилась и на этот раз сильно покраснела. Слушатели с улыбкой переглянулись.

– Ну, ну… продолжайте, – сказал художник, подхватив полненькую ручку Доры под свою руку; она, немного сконфузившись, упрекнула его.

– Вы постоянно смеетесь надо мной. Вам доставляет большое удовольствие заставлять меня говорить перед обществом глупости. Я, наконец, рассержусь. Разве я виновата, что я глупенькая?

– Знаете, что я скажу вам? – возразил Вальбелль.

– Послушайте! Я люблю вас больше тогда, когда вы говорите глупости…

– Правда?

И ее черные глаза блеснули выражением неги влюбленной кошечки.

– Правда. Вот, например, в эту минуту я вас обожаю.

И так как теперь они проходили под темными сводами в ризницу, то он прикоснулся губами к завиткам ее волос на затылке, и маленькая креолка издала тихий стон удовольствия.

Вся свадебная церемония с ее заключительным буржуазным дефиле раздражала Мод, и она очень скоро покинула сестру, мать, Летранжа и родственников и вошла в маленькую соседнюю часовенку, куда не замедлил последовать за нею Аарон. Она встретила его с холодной вежливостью. Он, как всегда нагловато-почтительный, пошлый, приниженный, попробовал некоторую вольность по отношению к Мод, но она с пренебрежением отстранила его попытки.

Он пробормотал, шамкая губами:

– Мне так приятно видеть эту церемонию; она вселяет во мне надежду, что скоро очередь дойдет и до меня.

Заметив гримасу на лице Мод, он высказал свое беспокойство.

– Но вы, по крайней мере, не изменили своего намерения?

При этих словах глаза его засветились животным огнем. Мод ответила:

– Я сказала вам, что принимаю торг.

При этих словах он поник головой. Затем глухим голосом проговорил скороговоркой:

– Сегодня утром заплачены последние векселя. А насчет отеля на улице Альфонс де Невилль я заключил контракт на покупку его. По возвращение можете переселиться туда.

– Хорошо, – возразила Мод, – все уже решено. Завтра я с мамой уезжаю в Спа; через неделю вы придете к нам. А теперь убирайтесь.

Он покорно вышел и, не чувствуя более на себе взгляда Мод, выпрямился и принял надменный вид. Он не видел ее и не слышал, как она бросила вслед ему слова, продиктованные злобой и отвращением:

«Иди, несчастный! Тебе досталось расплачиваться за мое жизненное банкротство. И ты дорого за него заплатишь!»

Она тотчас же овладела собой, завидя искавшего ее Поля Тессье.

– Вы хотите знать об Этьеннет? – спросила она.

– Да… я не вижу ее… и беспокоюсь немного. Она не больна?

– Нет. Она получила сегодня утром письмо в то время, когда мы собирались выехать. Ей пришлось отправиться по вызову.

– От кого письмо?

– Не ревнуйте. Я не знаю, от кого именно, но наверно от женщины.

Тессье успокоился и поцеловал ей руку. Мод сказала правду только наполовину, Этьеннет действительно получила срочное письмо от Сюзанны, которая уже находилась в Париже, а сестра еще не знала об этом.

Понемногу ризница опустела, мадемуазель Рувр, Жакелин и Летранж подошли к Мод.

– Уф! – произнесла новобрачная. – Вот наказанье… Если бы столько же беспокойства потребовалось для того, чтоб обмануть мужа, вовсе не было бы неверных жен. Гектор Тессье подошел к Мод.

– Он хочет поговорить с вами, – сказал он ей на ухо.

Она побледнела от досады, но не от страха.

– Кто он? Жюльен?

– Жюльен… Если вы не согласитесь переговорить с ним здесь, он пойдет за вами. Советую вам лучше повидаться с ним теперь… здесь никого почти нет… тогда как у вас… во время ланча… Он ждет вас у входа в коридор.

– Хорошо, я пойду.

Она встретила его на пороге полутемного коридора.

– Мод… я хочу еще раз видеть вас… я хочу, это необходимо. Посмотрите… как я страдаю! Я так люблю вас.

Голос молодого человека дрожал, зубы стучали.

– Послушай, – заговорила Мод, смотря на него в упор. – Никогда, никогда я не буду принадлежать тебе, потому что ты изменил своему слову и поступил бесчестно. Это, во-первых, а затем через неделю я буду любовницей одного человека. Слышал? Теперь убирайся!

Он умолял ее:

– Мод… я убью себя… Клянусь, убью себя, если ты прогонишь меня.

Она посмотрела прямо в глаза ему и, затворяя дверь, произнесла тихим голосом, как бы исходящим из сердца, каким раньше говорила ему: «я люблю тебя!»

– Ну, что же, убей!

Час спустя в большом холле улицы Клебер, убранном зеленью, играл оркестр испанских гитаристов, игравших танцевальные мелодии за высоким трельяжем, замаскированным листьями, под звуки которого танцевали гости в городских туалетах. Поля Тессье невозможно было удержать; он отправился в улицу Берн отыскивать Этьеннет. Гектор был в числе приглашенных; сидя в амбразуре окна, он с интересом следил за всеми исполнителями интимной пьесы с драматической интригой, которые толпились в этом зале, освещенные лучами солнца, врывавшегося через высокие и широкие окна помещения. Он столько раз наблюдал этих действующих лиц, и под влиянием грустного настроения он сидел одиноко, ни к кому не подходя, в глубоком раздумье. И к каплям сладкой надежды примешивалась горечь: «Подумать только, что я любил этот мирок, что мне нравилось остроумие этих мужчин, что я любил этих женщин…»

Двадцать лет! Первые балы, волнение, испытанное от близости парижанки, робкое восхищение красотой и знаменитыми людьми! Как все это было далеко! Далее, с годами привычка, разочарование от стольких балов, вечеров, первых представлений, на которых он дышал тем же воздухом. А теперь я вижу, что вовсе не существует ни ума мужчины, ни красоты женщины и что время, проведенное с ними, надо считать потерянным. Он тоже, как эти молодые люди, искал трепета, волнения в глазах женщин и в ясных взорах молодых девушек. «О! как все это мне надоело… Право, ни для одной из них я не сделал бы шага!» Его уже не развлекало зрелище этого блестящего, порочного света. Что Дора проводит послеобеденное время у художника, что Жюльета Аврезак лежит в объятиях Сюберсо, что маленькая Реверсье и множество других ищут в обществе мужчин сильных ощущений, – что ему за дело до всего этого теперь? Если падение девушки по страсти составляет действительную мучительную драму души, то все эти безнравственные шалости наслаждающихся жизнью девиц ничто иное как простой водевиль. «Единственная женщина, имевшая душу, Мод, наш прекрасный сфинкс, и та отказывается быть загадкой, и разврат ждет ее наравне с прочими! Да, разврат, потому что все эти полудевы неизбежно так кончают, одни до, другие после замужества; одни – брошенные, другие – неудачно вышедшие замуж», и это почти неминуемо. Сила рока представлялась Гектору под видом чрезвычайно несложного, простого механизма. «Так как, если самоотвержение, предписанное церковью и естественным образом заключенное в искренней нежности женщин, не сделается законом сближения полов, то этот закон неизбежно превратится в стремление к материальным интересам денег и любви и это противоречие законов в состоянии примирить только разврат».

Мысли эти возбудили горькое чувство отвращения в Гекторе… Напрасно оркестр изо всех сил надрывался, играя веселые танцы, напрасно улыбались женщины, напрасно мужчины кружили их в вихре танцев; за этими цветами, за этой зеленью, брильянтами, всевозможными украшениями, медленно восставал перед его глазами образ гробницы, к которой также медленно, беззаботно стремилось это гнилое, приговоренное к смерти общество, за то, что оно замутило источник человеческой любви – тот источник, который есть целомудрие дев, за то, что убило брак, отстранив от него молодую девушку. «Да, этот мирок прогнил, от него идет запах разврата: „lam foetet“». И вот у Гектора явилось внезапное желание бежать навсегда от этого света, чтобы никогда не возвращаться в него, и радоваться сознанию, что он отряхнул прах его от ног своих. При этой решимости ему тотчас представилась и обетованная земля: самый отдаленный, таинственный, заветный уголок провинции, где его ждала чистая душа настоящей девушки, полная грезами о нем, любви которой он теперь жаждал, и вместе с тем считал себя недостойным ее.

Не простившись ни с кем, точно спасаясь из театрального зала, охваченного пожаром, он вышел. Он спускался по лестнице этого дома на улицу Клебер, по той самой лестнице, по которой много раз всходил с веселым смехом скептика, обожающего женщин. Он думал:

«Вот ступеньки, по которым я никогда более не подымусь».

Он уехал. Праздник продолжался еще некоторое время. В конце вечера, когда уже только особенно возбужденные весельем продолжали танцевать, пришли позвать Мод, которая разговаривала с романистом Эспьеном.

– Мадемуазель Этьеннет спрашивает вас.

Мод прошла в комнату, где жила Этьеннет, рядом с ней, по возвращении из Шамбле, и как только ступила туда, Этьеннет со слезами бросилась ей на шею:

– О! Милая, милая моя!.. Сколько у меня горя!

Мод посадив подругу на колена, целовала ее. Она любила Этьеннет за ее красоту, за здравую душу, хотя в то же время и немного завидовала этой чистоте, этой абсолютной физической непорочности, которую та сумела сохранить в полной неприкосновенности.

– Что случилось, милочка? Сюзанна больна?

– О! Нет… нет… хуже того!..

Сквозь слезы она рассказывала печальную и вместе с тем курьезную историю: бал-оргия накануне этого дня, девушка в пьяном виде без костюма на щите, захватанная руками пяти разнузданных мужчин, и в результате жалоба, принесенная на следующий день властям, ее арест и скандал, уже описанные в бульварных газетах.

– Вот посмотри, – сказала девушка, подавая газету. – Тут все… мать, сестра… и даже мой отец, никого не забыли.

Действительно, какой-то усердный репортер передавал анекдоты о прошлом Сюзанны, называл Матильду Дюруа, и под инициалами, всем понятными, очень откровенно указывал на покойного депутата Аскена.

– Но, ведь, о тебе не говорят? – проговорила Мод с искренним участием к ее горю.

– Что ж из этого? Ты знаешь, мной, ведь, никто не интересуется. Но, тем не менее, моя дорогая мечта разбита. Бедный Поль!

Она говорила искренно; самым большим огорчением для нее было страдание человека, который любил ее.

Мод придумывала, чем бы утешить подругу.

– Поль так любит тебя, что на него не может иметь влияния обстоятельство, в котором ты не виновата.

– Он? Бедный друг! Я уверена, что он из-за этого не будет меньше любить меня. Но наш брак все-таки невозможен. Если бы Поль и согласился, – я сама теперь не хочу. Подумай только, как бы этим воспользовались его политические враги! Навредить Полю! О! Никогда! Никогда!

Мод не находила возражений и сказала только:

– Что же ты думаешь делать?

– Поселюсь опять на улице Берн, одна… что же делать! Я буду работать.

– Хорошо! – проговорила Мод, пожимая плечами, – все это, конечно, очень неприятно, но из этого не следует, что ты не должна видеться с Полем, ты его любишь, и он тебя любит. Вы сделали все, что от вас зависело, для того, чтобы жениться. Но, говоря откровенно, помехой вам послужили обстоятельства, от вас не зависящие, потому глупо было бы не обойтись без брака. Предоставьте все времени. Все забывается… Наступит время, когда Поль оставит свои официальные, служебные обязанности, сенат и банк, он не раз говорил мне это, и тогда вы женитесь. А до тех пор любите друг друга так!

Этьеннет настойчиво, в знак отрицания, покачала головой.

– Нет. Все, что ты говоришь, конечно, очень благоразумно, и даже в этом моя единственная надежда; я уверена, что Поль женится на мне, когда оставит службу, но быть до тех пор его любовницей, нет, ни-ни… я не хочу… Пусть это будет по-твоему абсурд, глупо, все, что тебе угодно, но я не хочу, не хочу. Я чувствую, что раз это будет, я тотчас же разлюблю его и сделаюсь несчастной.

Несколько времени девушки молчали… Которая из них была права? Они не понимали, а говорили просто каждая согласно своему темпераменту.

– Чем же ты будешь жить, дорогая моя? – спросила Мод.

Этьеннет улыбнулась сквозь блестевшие еще на ресницах слезы:

– Буду играть на гитаре, в салонах… Помнишь, когда в феврале я приходила к тебе просить протекции? С тех пор прошло всего четыре месяца, а сколько уже перемен в нашей жизни!..

И они бросились опять в объятия друг друга при воспоминании о возобновившейся дружбе. И впервые, под влиянием этих милых и чистых ласк, при единственном светлом воспоминании, оставшемся из всего прошлого, при вступлении в новую жизнь, на которую она решилась, Мод соединила свои слезы со слезами Этьеннет Дюруа.


«28 мая, 4 часа.

Мод, я повинуюсь тебе и убиваю себя. Решение это принято мною в тот день, когда ты так жестоко оттолкнула меня в Шамбле. Если я не сразу исполнил его, то не от страха смерти и не из надежды склонить тебя, но мне просто хотелось увидеть тебя, Мод… а когда я понял, что ты не хотела принимать меня, я ожидал свадьбы Жакелин, чтобы так или иначе увидать тебя и поговорить с тобою.

Не проклинай меня за то ужасное зло, которое я причинил тебе! Я так страдал целый месяц из-за тебя… и не сержусь. В минуту, когда я уже почувствую прикосновение холодного дула револьвера к моему виску, я все-таки еще буду принадлежать тебе, так же, как принадлежал с минуты первой встречи. Видишь, перед самой смертью я ясно постиг истину, скрывшуюся от меня при жизни: я вовсе не рожден для борьбы, в которую ты хотела втянуть меня. Все, что я считал побежденным и уничтоженным во мне, снова воскресло и овладело мной. Я создан для того, чтобы вечно и верно всем сердцем любить тебя.

Ты не желаешь меня больше; я стесняю тебя; так прости мне; я предоставляю тебе свободу. Я не прошу, чтоб ты жалела обо мне и оплакивала меня; вспоминай только дружелюбно в награду за такое быстрое исполнение твоего последнего приказания. Я не прошу любить меня после смерти, знаю, ты уже не любишь меня; умоляю только не забывать, что ты любила меня раньше. Умоляю, вспоминай иногда обо мне без гадкой злобы… Видишь, как просто я удаляюсь, несмотря на то, что страдал ужасно.

Для меня же время, когда ты любила меня, до такой степени было моей жизнью и до сих пор так наполняет мое сердце, что я не возмущаюсь против Провидения. Несмотря на мою настоящую агонию, я хорошо знаю, что жизнь моя была бы лучше, была бы достойна зависти.

Дорогая Мод!.. Ничто не изгладит сознания, что были минуты, когда ты была моей и через меня узнала любовь! Этого нельзя вычеркнуть из памяти; я повторяю себе ежечасно, и напоминание наполняет меня таким блаженством, что я не чувствую страданий.

Но когда я подумаю, что завтра ты будешь принадлежать другому, что другой будет смотреть и прикасаться к тебе, у меня тотчас является желание умереть, и я страстно жду смерти, несмотря на ужас неизвестности будущего. А я верю в это будущее, Мод: вера в него появилась у меня вместе со многими другими верованиями в последние дни треволнений. Вера эта дает мне смелость сказать тебе: мы ошибались, мы поступили дурно, мы действовали против совести и заслужили наказание… Но пусть буду наказан я один!

Прощай, дорогой мой сфинкс, жестокий и благодетельный; я умираю, принадлежа тебе… Сейчас, когда буду умирать, я буду думать о твоих глазах, об аромате твоих волос и рук, и умру твоим, около тебя, весь твой. Я люблю, люблю, люблю тебя.

Жюльен».


Глава 13 | Полудевы | Глава 15