home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6

«Везери, март 1893 г.

И вот, несмотря ни на что, я решаюсь писать вам, не зная даже, как назвать вас, имя которой едва осмеливаюсь произносить в мыслях, ежечасно. Я так мало видал вас, так мало говорил с вами! Теперь, когда нас разделяет такое большое пространство, мне кажется, что воспоминания обо мне вовсе не существуют для вас. О! Как далеко я чувствую себя от вас не только по пространству, разделяющему нас, но по тому расстоянию, которое существует между нашими взглядами на образ жизни и на самую жизнь. Умоляю вас, не думайте, что я говорю случайные слова и хочу сгладить мою неловкость, подражая в любезностях вашим поклонникам. Я открываю вам мое сердце; правда, я чувствую себя так же далеко от вас, как далек от меня самый простой, самый дикий из моих пастухов.

Бывают минуты, когда это приводит меня в отчаяние, и тогда я желаю походить на ваших парижских друзей; тогда я не затруднялся бы, конечно, в подборе слов, говоря с вами, не затруднялся бы писать вам, и вы легче понимали бы меня… Играя же чужую роль, я был бы смешон, неловок! На этой почве я признаю себя заранее побежденным. Вокруг вас толпятся двадцать поклонников, более увлекательных, – увы! – нежели ваш почтительный отшельник из Везери. Я повергаю к ногам вашим одну только страстную любовь мою, а это ведь не блестит, я знаю, и не привлекает. Что делать? Умоляю позволить мне любить вас. Я прошу одной милости, невероятной, незаслуженной; я говорю вам: „я ничтожнейший из всех и, несмотря на это, полюбите меня!“.

Я так сильно люблю вас! Позвольте мне, теперь, когда я далеко, выговорить это слово, которое душит меня. Никто никогда не будет любить вас, как я. Никто в мире, я уверен в этом, не даст вам всего себя, как отдаю я, не заботясь ни о чем другом, лишь только принадлежать вам и сделать вас счастливой. И если я сознаю мое ничтожество, то вместе с тем есть одна вещь, которой я горжусь, а именно, что я даю вам душу лучше, выше и более достойную вас, нежели души ваших парижан, так ужасавших меня своей пустотой и порочностью. Ради Бога, не полюбите кого-нибудь из этих господ! Когда я думаю, что, может быть, в эту минуту один из них находится около вас, говорит с вами и может увлечь вас, вся энергия, сколько ее есть во мне, восстает со страшной силой, и я хотел бы заставить их молчать, отдалить вас от всего недостойного вас, которое не имеет права и приближаться к вам. Простите, что пишу вам в таком тоне; все это терзает меня, и я должен высказаться!..

Знаете ли, о чем я мечтаю в своем одиночестве? Я представляю вас себе совсем маленькой около меня, уже взрослого, такой, какой я нашел здесь, десять лет тому назад, сестру мою Жанну, когда вернулся в Везери, с сердцем, разбитым грустной необходимостью оставить полк… Я тотчас же полюбил эту детскую душу, совершенно невинную. Я решил сам, без посторонней помощи, пролить свет знания в эту душу, чтобы она стала лучшей частицей меня, развитой во мне, и я сдержал свое слово. У Жанны не было ни другого воспитателя, ни другого друга, кроме меня; за исключением чисто женских обязанностей, которые преподала ей моя мать, все остальное, каждая ее мысль, исходит от меня. О! если бы я знал вас ребенком, Мод, я бы воспитал и вырастил вас! Вы были бы, может быть, даже наверно, были бы менее блестящи, менее царица. Но зато я постоянно имел бы ключ от ваших помышлений и не был бы обречен бродить впотьмах около вашей тайны!

Однако, предавшись этим сожалениям, я смущаюсь мыслью, что может быть то, что я обожаю в вас, совершенно противоположно тому, что я люблю в Жанне. Меня поработило ваше царственное, таинственное величие, которое в то же время и пугает меня. Простите: я ошибался, я лгал себе. Я не хочу видеть вас другой, чем вы есть на самом деле. Последние слова ваши, которые вы сказали мне, успокоили меня; мне придают бодрости воспоминания о часе, проведенном наедине с вами. Пусть я недостоин вас, но вы позвольте мне служить вам. Это все, чего я прошу у вас в настоящем, и боюсь, не сон ли, что вы позволили мне это.

Будьте добры, пишите мне. Я не прошу ничего нового, но умоляю сказать мне, что все остается по-прежнему. Мне необходимо получить эту поддержку, чтоб иметь силы дожить до того часа, когда я увижу вас.

Я думаю только о вас, только вами и живу. Мне даже страшно за мое равнодушие ко всему остальному, что не имеет отношения к вам. Я как будто уже не люблю то, что было мне всего дороже; равнодушен к отсутствию матери, не радуюсь присутствию Жанны, а она, бедняжка, так огорчена этим. Я чувствую себя в жизни страшно одиноким. Кажется, это не я хожу, говорю, работаю здесь, а нечто вроде равнодушного призрака, которого я вижу и слушаю. Для того чтобы изобразить вам это, нужны другие слова; но вы умеете все понимать и поймете то, что я не умел ясно передать».


«Париж, март 1893 года

Никогда я так не сожалел, милый мой Максим, что я не таков, как мой брат, знаменитый Поль, не законодатель и директор банка; тогда было бы, чем оправдать такое запоздалое письмо… Ваше же письмо, при всей своей кажущейся сдержанности, обнаружило нервное состояние и тревогу: на него стоило ответить скорее. Увы! я всю жизнь останусь тем, что уже десять лет говорят обо мне в нашем свете: „это тот Тессье, который ничего не делает“. Вы, труженик, не презирайте меня за мою бездеятельность. И правда, я ничего не делаю, я так ленив, что две недели не могу ответить на письмо человека, которого уважаю, но я сознательно начал ничего не делать из честности, когда убедился, что делаю все нисколько не лучше, чем самый обыкновенный, самый незаметный человек. Страшное слово „к чему?“ обрекло меня на вечное бездействие, или скорее, я решился быть простым зрителем, насколько возможно серьезным и внимательным к тому, что делают другие.

Разве эта, такая заманчивая, жизненная комедия не стоит того? Посмотрите, как она захватила вас, приезжего, в несколько представлений. Письмо ваше, любезный поручик, выдает ваше любопытство. Вы желаете знать продолжение пьесы; будьте покойны, я постараюсь дать вам сведения, особенно относительно того, кто ближе всего вашему сердцу.

Прежде всего, по случайности, тайну которой вы, может быть, знаете, мы видели Рувров после вашего отъезда столько же, сколько и вы. Матушка Рувр по-прежнему болеет, и дочери ее воспользовались этим предлогом, чтобы отказываться от всяких приглашений, обедов, театров. Я все-таки видел Мод каждый вторник, так как бываю там неизменно в этот день. Видел у них вашу маму, она, по-видимому, совершенно здорова. Мадемуазель Мод все также очаровательна, несколько рассеянна и равнодушна к своим чарам. Она в последний раз высказала брату моему свое отвращение к Парижу и страстное желание уехать отсюда. Мы тотчас предложили в ее распоряжение Шамбле, такое прелестное ранней весной, к тому же мы не живем там. И мне кажется, что матушка Рувр приняла бы это предложение, если бы она решилась оставить свою большую приятельницу, вашу маму.

Теперь об остальном. На ваш вопрос о лицах, виденных вами в нашем кружке, скажу прежде всего, что в Париже была на несколько дней герцогиня де ла Спецциа и вся, ее cortina, на что потребовалось множество обедов, вечеров, на которых блистала Учелли со своей неразлучной Сесиль, ставшей уже привидением от злоупотребления морфием. Далее, красавец Сюберсо увивается в настоящее время за Жюльетой Аврезак, под строгим наблюдением ее маман, милой женщины, отлично знающей, что за человек Жюльен, и которая ни за что на свете не отдаст ему своей дочери. Затем носится слух, что Жакелин Рувр выходит за Летранжа. Ловкая сестренка нашей очаровательницы поддела непреклонного холостяка. Марта Реверсье, конечно, с ума сойдет от злости.

Вот и все новости о наших „полудевах“. Если прибавить, что директор католической конторы выиграл несколько миллионов, продав до понижения курса акции американских серебряных рудников, что Сюзанна Дюруа, сестра хорошенькой Этьеннет, которой вы любовались в Шамбле, до сих пор неизвестно где находится, и что ее мать серьезно больна и готовится отдать Богу свою добродетельную душу, несколько поздно вступившую на добродетельный путь, то вот и все, что я могу сообщить вам, касающееся знакомых мне лиц в Париже, а больше и говорить о Париже нечего.

Увы! Передавая вам наши новости, я готов плакать над их ничтожностью и пустотой. И подумать только, что я почти в тридцать лет доживаю свою молодость, смотря на этих пляшущих и неинтересных фантошей: Сюберсо, Учелли, Реверсье, Летранж, на этих уличных и салонных девиц и меня самого! Да разве пьеса эта, в самом деле, так смешна? Уж не видал ли я раньше некоторые сцены из нее? Не повторение ли все это, на котором я, сам того не зная, присутствую? И если это возобновление, то с второстепенными актерами! Ах! Друг мой, не осуждайте меня за мою неспособность к деятельности и любви к развлечениям. Если бы вы знали, сколько раз я хотел бросить всех этих ложных друзей, всех этих кутил и прожигателей жизни, сделаться другим человеком и скрыться куда-нибудь. Но переродиться одному, без посторонней помощи, невозможно, надо иметь рядом женскую руку, чтоб изменить человека моих лет. Но где взять эту твердую маленькую ручку? А если она и найдется, то захочет ли еще протянуться к вашей?

Некоторые из друзей моих посмеялись бы, подсмотрев то, что я пишу. Они ждут меня сейчас к обеду с девицами, которые еще глупее и напыщеннее светских; потом на минутку забегут в театр, опять закусят и выпьют в кабинете и, наконец спать. Ого-го! Да здравствует жизнь!

Пожалейте меня, подумайте обо мне, пишите мне. И – (это между нами) – скажите мне, совершенно ли забыла ваша милая подруга по одиночеству своих парижских друзей…»


«Париж, март 1893 года.

Зачем, дорогой друг, пишете вы мне письма, которые ставят меня в затруднение, о которых я должна тотчас забыть, притворяться, что не читала их, чтобы иметь право отвечать? Обращаюсь к вашему благородству: если бы вы увидали письмо Гектора к вашей сестре Жанне (я не случайно привожу эти имена) в таком духе, как ваше ко мне, были ли бы вы довольны? Не нашли бы вы, что следует осторожнее относиться к молодой девушке, выражая ей даже самую искреннюю и почтительную любовь?.. Так вот, я имею на это такие же права, как и наша милая Жанна. Даже в том обществе, где я живу и которое ко мне идет не более, чем к вам, никто не отказывает мне в уважении. Мне особенно тяжело было бы видеть противное с вашей стороны.

Теперь, когда я кончила бранить вас, отвечу на то в вашем письме, что согласна признать прочитанным. Вы говорите, что чувствуете себя очень далеким от меня. А я, напротив, чувствую себя совсем близко к вам, дорогой друг. Я тотчас подметила в вас, подобно тому, как узнают местоположение своей родины, те качества, которые ставлю выше всего – честность и доброту с некоторой долей грубости, и которые так к лицу честному человеку. Более вашего мне наскучили эти снисходительные скептики, эти или пассивные, или нервные люди, из которых состоит наше современное мужское общество; ни один из них никогда не заслужит моего внимания. Их я чувствую далеко от себя; близка я энергичным, решительным, иначе – сильным. И в вас я более всего люблю именно эту немного мрачную горячность в ваших привязанностях. И так, оставайтесь для меня тем, что вы есть, но когда думаете о вашем друге Мод, то уже не думайте ни о ком более. Забудьте окружающее, не имеющее для нее никакого значения.

Вы скоро возвратитесь к нам с вашей милой Жанной; мы встретим вас торжественно, чтобы вы примирились с Парижем, и хоть на немного забыли Везери. Со времени вашего отъезда я совсем не была ни в театре, ни на балах. Моё новое появление в свет произойдет дома на ваших глазах. 3-го апреля у нас большое собрание; до полуночи музыка, потом танцы и ужин. Непременно приезжайте! Я не прощу вам, если вас не будет в этот день, и в то же время так боюсь капризов, которые вы проявили в последний раз.

Итак, до свидания. С этой минуты думайте обо мне так, как этого желала бы я, то есть с уважением и доверием. От всего сердца целую хорошенькую Жаннету, я так люблю в ней то, что меня восхищает в вас, все привитое ей вами.

Мод».


«Везери, март 1893 года.

Это решено, моя дорогая мама, послезавтра мы выезжаем в Париж. Максим все привел в порядок, мой чемодан уже готов, так я тороплюсь уехать и поцеловать вас. Мне кажется, что я целую вечность не видалась с вами. Представьте себе, что я, беспрестанно думая о вас, не могу ясно припомнить ваше лицо, а если и удастся, то оно мгновенно исчезает, и я не могу, когда захочу, восстановить его в памяти. Это очень огорчает меня и заставляет плакать, дорогая мама!

Какое ужасное время я прожила здесь! Я не хотела говорить, чтоб не огорчать вас, но мне было так грустно, так грустно. Максим очень изменился, как будто разлюбил меня; он мало говорит со мной, а когда я говорю ему что-нибудь, то вижу, что он не слушает. Иногда он сажает меня на колени и крепко целует, до боли, но это все-таки не прежняя его любовь. Теперь он уж не меня, а красавицу Мод любит больше всего на свете. Но почему он не говорит нам этого? Я так хотела бы полюбить и ее, если она любит брата и сделает его счастливым. А между тем, мама, я боюсь ее: она слишком хороша, и слишком хорошо говорит; около нее мне всегда стыдно за свою глупость. Впрочем, я только и могу говорить с Максимом и с вами. А теперь я и перед Максимом робею.

Кажется, 3-го апреля мы будем на большом балу у Рувров. Как я буду скучать! Вы знаете, танцевать я очень люблю, но ведь надо будет также и разговаривать с кавалерами; а я совсем не знаю, что отвечать этим молодым парижанам, когда они со мной разговаривают.

У нас ничего нового не произошло с моего последнего письма. Погода была ясная и теплая, точно летом. Ах, да, вот новость, у Матильды Сорбье, служанки Круассе, которая четыре месяца тому назад вышла за Жозефа Лепору, родился прехорошенький мальчик. Она очень рада, что он явился на свет так скоро; вероятно, это что-нибудь вроде чуда иметь ребенка так рано. Его крестили во вторник в часовне Девы Марии.

До скорого свидания, любимая мама. Ваша маленькая Жанна почтительно и нежно целует вас и очень счастлива скоро увидаться с вами».


Глава 5 | Полудевы | Глава 7