home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 7

Оркестр, помещенный на открытой сцене, в глубине роскошно убранного иллюминованными электричеством экзотическими растениями холла, оканчивал симфонию «Си минор» Бородина. Задолго до полуночи на золотушных, утомленных лицах дам, тесно сидевших в первых рядах, появилось выражение скуки, навиваемой светскими концертами; они изображали собою жертв, принужденных прикидываться внимательными, и в достаточной степени восхищенными; то же выражение тоски замечалось и на лицах мужчин, стоявших у стен или безмолвно прохаживавшихся по коридорам. Некоторые из приглашенных, неисправимые курильщики, или парочки, не боявшиеся осуждения, разбрелись по залам, двери которых оставались широко открытыми, и где, еще можно было найти немного свежего воздуха и не такое основательное освещение.

На канапе в маленьком салоне, служившем будуаром Мод де Рувр, где у неё была ее собственная библиотека, рояль и английский письменный стол красного дерева, полулежал Летранж. Он беспрестанно пощипывал свою белокурую бороду и при каждом шорохе возбужденно оглядывался на отворенную в большой зал дверь, как будто ожидая кого.

– Наконец-то вы! – воскликнул он, увидев Жакелин де Рувр. – Я уж начал приходить в отчаяние. Сегодня вы созданы для поцелуев, и я готов поглотить вас, – прибавил он, окидывая взглядом молодую девушку; та, полушутя, полусерьезно, приподняла кончиками пальцев платье из белого тюля, как танцовщица, танцующая менуэт, и сделала ему глубокий реверанс.

Он осмотрелся и, убедившись, что они одни, обнял ее за талию и хотел поцеловать в затылок, украшенный завитками рыжих волос, но она быстрым движением выскользнула из его рук и, как шустрая птичка, спряталась позади рояля. Стоя, держа одну ногу на педали-сурдинке, она скользила рукой по клавишам, беря легкие арпеджио и так ловко и грациозно склоняясь, что из-под корсажа с очень маленькой выемкой видна была ее грудь.

– Жакелин! – прошептал Летранж.

– Жакелин более не существует, мой милый, – возразила она, садясь за рояль, готовая обороняться против новой атаки. Я не позволю более целовать меня ни в шею, ни в щеку, ни руки, одним словом, ничего. Сегодня мой первый вечер в длинном платье… я – дама.

И для того, вероятно, чтобы лучше показать, что платье ее действительно длинное, она так быстро перекинула ноги одна на другую, что выставила всю правую икру. Летранж, стоя около неё, кусал себе губы.

– Однако, если мне поцелуют руку… – сказала она, проворно сдернула левую перчатку и поднесла руку к губам Летранжа.

Он начал с кончиков ее пальцев и постепенно, смакуя, дошел до плеча… Жакелина, полузакрыв глаза, с полуоткрытым ртом, не отнимала руки, а потом сразу отдернула ее, когда усы его коснулись складки подмышек.

– На сегодня довольно, – проговорила она. – Садитесь там, и поболтаем прилично.

Она указала на канапе. Летранж послушно сел.

– Какой вы смешной сегодня! Что с вами? Вы смотрите на меня такими же глазами, как Шантель смотрит на мою сестру.

Летранж хотел засмеяться, но голос изменил ему.

– Со мной то, что вы смеетесь надо мной, так же как и над другими, впрочем. А я уверяю вас, что страдаю. Вам, может быть, покажется это странным во мне… однако это верно: мне предстоит еще одна ужасная ночь.

– Ба! – возразила Жакелина, играя веером, – у вас наверно найдется много хорошеньких приятельниц, у которых вы можете провести бессонную ночь… конечно, гораздо веселее, нежели у нас.

– Кокотки, вы хотите сказать?

– Кокотки, актрисы, наконец, дамы для одиноких мужчин… Да разве я могу знать! Надеюсь, вы не рассчитываете на то, чтобы я дала вам их адреса?

– Неужели кроме актрис и таких девиц никто не может развлечь меня? – возразил Летранж серьезно.

– Ну, а… светские женщины. Вот сейчас преграциозно увивалась около вас маленькая мадам Дюклерк. Я следила… Я все вижу! Вы просили у нее цветок; вот он в вашей бутоньерке.

– Ее цветок? Я только смеюсь над этим!

Он вырвал цветок и бросил его на пол:

– Женщина, имевшая троих детей, не имеет для меня прелести.

Жакелина подняла цветок и оборвала его лепестки.

– Вот что значат дурные привычки, – произнесла она. – Привыкают к молодым девушкам, к неспелым плодам и не могут уже довольствоваться хорошими зрелыми фруктами.

На пороге показалась парочка: дама с девическим лицом, в прическе а ля Ботичелли; она шла под руку с господином со всклоченными волосами, среднего роста; увидав, что салон занят, они тотчас обратились в бегство.

– Посмотрите, – сказала Жакелин, – вот она, эта бедная маленькая Дюклерк; ее утешает Анри Эспьен, после того огорчения, которое вы нанесли ей.

– Романист? Он порядочный болтун. Пусть возьмет ее в свою собственность, если она в состоянии вынести его.

Они замолчали. Вдали оркестр, после минутного перерыва, оканчивал финал симфонии.

– Собственно говоря, – сказала Жакелин, – если бы я была мужчиной, то разделяла бы ваш вкус. Матери многочисленных семейств, конечно, не привели бы меня в восторг. Я встречаю под душем у доктора Крауса некоторых из наших сегодняшних гостей; какие они сейчас расфранченные, причесанные, а интересно было бы посмотреть их там… Я представляю себе лицо соблазнителя, который ухаживает за ними, если бы он увидел их прелести без этих нарядов! Брр! Наверное, ему пришлось бы взять душ!.. Между тем как семнадцатилетняя девица, полненькая, свеженькая, как… ну, хотя бы как Мадлен Реворсье, например…

– Не говорите мне о других, – перебил Летранж. – Одна вы нужны мне, вы знаете это.

– Я действительно готова верить, что я одна «нужна» вам, но, ведь, вам одинаково «нужны» все женщины, которых вы только встречаете… ну, скажем, девушки, включительно до этой бедной Жанны Шантель, такой плоской и так безобразно одетой; вы, ведь, заглядывались и на ее костлявую грудь. Не возражайте! Это маленький недуг, «неврозик», как говорит мой милый доктор Краус. Я не упрекаю вас и уже, конечно, не ревную.

Говоря это, она продолжала ощипывать кончиками губ оставшиеся лепестки цветка, стебель которого вертела, забавляясь, в руках.

Летранж прошептал:

– Это правда… но вы нужнее мне всех остальных.

Смущаясь под ироническим взглядом Жакелин, он уж не смел сказать: «Я вас люблю». Она спросила, все еще держа цветок около губ:

– Так это серьезно?

– Совершенно серьезно.

– Прекрасно, если серьезно, – возразила она спокойно. – Так женитесь на мне! Ага! Вот и испугались!

– Но…

– Но уверяю вас, вы испугались. Скажите, на что же вы надеялись, бедный мой Люк? Что я буду разыгрывать Мадлен Реверсье, Жюльету Аврезак, или других известных вам? Платить горничным за молчание, бегать по холостым квартирам, как добродетельная супруга? Нет, нет, мой милый. Я все это вижу близко и знаю, во что все это обходится. Время для любви пройдет и не окажется ни одного приятного воспоминания, потому что не будет ни одного настоящего приключения во всех этих делишках, а неприятностей много. Не хочу так! Пусть женятся на мне, разве я уж такая плохая партия? Я хорошего рода, имею двести тысяч приданого и никому не должна. Конечно, это не Калифорния, но по нынешним временам и это все-таки редкость. Что я немного взбалмошна, так в мои годы это ничего. Когда я выйду замуж, я сумею держать себя прилично. Что же касается совершенной непорочности, милый мой, так обойдите весь Париж и даже Орлеан – ни одной не найдете. Все не более Жанны д'Арк, чем я. Я думаю, что и Жанна Шантель, несмотря на ее костлявую грудь, не составляет исключения. Конечно, я знаю, что детей не находят в капусте, и я уж вовсе не такая глупенькая гусыня, как меня называет мой друг Гектор. Но мой будущий муж останется вполне доволен мной.

Она встала, сделав на рояле еще несколько арпеджио.

А в зале слышались замирающее звуки симфонии и за ними аплодисменты; публика двинулась к залам. Летранж смотрел на Жакелин и ничего не отвечал ей.

– Так вот, друг мой, подумайте, – закончила она. – Решайтесь; или женитесь на мне, или никогда ничего другого не увидите от меня кроме этого…

И она швырнула ему в лицо совершенно ощипанную белую розу, к которой прикасалась губами, и вышла.

Летранж хотел следовать за нею, но нахлынувшие из холла парочки преградили ему дорогу.

Издали он увидал, как Жакелин взяла под руку доктора Крауса. Это был человек лет сорока, плешивый, с величественным выражением лица; он спокойно осматривал сквозь очки эту толпу, за счет развращенности которой существовал.

У входа в холл Летранж натолкнулся на Поля Тессье, разговаривавшего с Этьеннет Дюруа. Сенатор не совсем отеческим взором окидывал открытую шею девушки. Мужчины пожали друг другу руки. Летранж спросил:

– Что, теперь ваша очередь, мадемуазель? He споете ли вы, что-нибудь попроще, после этого потока ученой музыки?

Еще не успокоившись после разговора с Жакелин, он направил взор в голубые глаза Этьеннет.

– Нет, – отвечала она, улыбаясь. – Еще не моя очередь. Сейчас будет петь мадам Учелли; я очень рада этому.

– Она ужасно трусит, – заметил Поль, – и совершенно напрасно, так как, точно будет иметь успех.

– О! – подхватил художник Вальбелль, подошедший к ним, – вы, милый сенатор, не менее ее волнуетесь. Вы сегодня точно муж дебютантки.

Этьеннет покраснела. Тессье, недовольный, молча предложил руку девушке и ушел с нею.

– Вы их смутили, – сказал художнику Летранж. – Зачем так говорить? Вы знаете, между ними дело серьезное; поговаривают о браке.

– Вот это мне и досадно, – отвечал Вальбелль. – С какой стати этот толстый политик отнимает у нас такую хорошенькую девушку? Она была создана для нас, для ужинов и остального, как добрая Матильда, мать её, и хорошенькая Сюзон. Из нее хотят сделать честную буржуйку, верную своему толстому дуралею. Я не одобряю этого.

– Факт тот, – сказал задумчиво Летранж, – что она восхитительна сегодня в своем платье индиана, с широкими рукавами «жиго» и остроконечной прической а ля Ботичелли… У неё, должно быть, чудное тело.

И они принялись разбирать молодую девушку, раздевать ее словами, трактовать о ее «статьях», как это делают жокеи перед скачкой, толкуя о лошадях и так громко, что до проходящих долетало много не совсем удобных выражений. Потом, они заговорили о другом, о вечере, вообще, о музыке.

– Лучше что-нибудь, кажется, было бы трудно придумать для развлечения светских людей. Целые две недели в газетах говорили о знаменитом «холле», о настоящем театре, об очаровательной хозяйке дома… Я же нахожу, что все это похоже на вечеринку в гостинице «Континенталь». А вы?

– Что ж! – возразил Летранж. – Теперь хорошие вечера редкость; мы стали слишком некрасивые и все слишком знакомо. А хозяйка-то мила, взгляните-ка на нее. В самом деле, стоит похвал.

Мод, под руку с Максимом, разговаривала с неразлучной парочкой: Учелли и Сесиль Амбр. Последняя была в гладком платье с почти совершенно закрытым корсажем; волосы лежали низко наподобие парика Людовика XVI. Она походила на едва оправившуюся от тяжкой болезни женщину, и в ее фигуре было что-то внушавшее беспокойство. На итальянке было платье «Empire», с одним открытым плечом и грудью. Максим, хотя и был в новом черном костюме от Васса, все-таки остался провинциалом по не совсем изящному белью и обуви. Он был очень бледен и похудел в тоске своего одиночества, он не видел и не слышал ничего, кроме прелестной девушки, рука которой опиралась на его руку: он торжествовал свою победу, уверенный в ней теперь и, со свойственной ему бесхитростью, вовсе не старался скрывать своего счастья. Мод была рассеяна; синие глаза ее казались темнее, как всегда бывало с ней при сильном душевном волнении; она говорила, слушала и хотя, удрученная мыслями, не думала о своей наружности, тем не менее, была царицей, выше, благороднее окружавшей ее толпы и казалась рожденной властвовать и управлять.

С кончика ее носка, немного выставленного вперед, и до верхушки лба, украшенного темными с рыжеватым отливом волосами, ее силуэт рисовался, как изящный контур для женского тела, сознающего свою красоту, для которой не требовалось никаких ухищрений моды; всякое платье, которое не скрывало бы ее прелестных форм, наверное, пошло бы к ней. И она сама сознавала, что простота только увеличит ее грацию, ее совершенство; зеленоватый креп ее платья обхватывал ее тело, как влюбленная морская водоросль обвивает белое тело сирены. На открытой шее и на обнаженных руках ее не было никакого украшения, и они казались целомудренными, чистыми, девственными, ослепительными по своей красоте.

– Да, – пробормотал Летранж, – она очень хороша.

Он замолчал; его мучило теперь острое воспоминание об одной минуте, оставшейся тайной для него и Мод, когда он также хотел упиться поцелуями ее губ, этих губ «разгневанной Дианы». Он вздрогнул от этого таинственного воспоминания так сильно, как будто на руке его еще была кровь от укуса, которым окончилась его попытка.

– Учелли будет петь, – сказал художник. – Пойдемте поближе, это стоить послушать.

Сесиль Амбр уже брала своими сильными пальцами вступительные аккорды аккомпанемента, когда дамы усаживались в первые ряды. Итальянка, стоявшая около рояля, лицом к публике, похожа была на огромную мясистую статую; чрезвычайная белизна кожи делала статую еще более нескромною.

Она запела бурную поэму Голмеса, мольбу к Эроту, властителю мира; и вот мгновенно эта жирная масса оживилась, артистические огонек преобразил ее; и глаза, и губы, и жесты, все стало другое; это была жрица любви; опьяненная восторгами, окруженная эмиамом, она протягивала к богу сладострастных вожделений свои жаждущие поцелуев уста, воздевала руки, ищущие объятий. В ее чистом, резком, как старинная скрипка, голосе была душа полная страсти, в воплях чувствовались поцелуи, ласка, вздохи неутолимых желаний… Эти стансы Голмеса все много раз слышали, а между тем они казались чем-то новым, тревожили забравшегося в сердце чувственного зверя; от них краснели молодые девушки, обмирали женщины, а глаза мужчин сверкали.

При знаменитом возгласе: «Eros, ouvre les deux!» из груди ее вырвался такой пронзительный, задыхающийся от страсти вопль, что все слушатели бессознательно ответили ей как бы конвульсивным рыданием. Затем, сама она, разбитая, упала на руку Сесили и музыкантов, подбежавших, чтобы поздравить ее.

– Да, это страсть поет в ней! – проговорил кто-то позади Летранжа.

Это был Гектор Тессье.

– Заметили вы, – спросил Вальбелль, – она пела, не спуская глаз с одного человека?

Летранж и Ле Тессье обернулись и в указанной точке, куда устремлен был взор итальянки, увидали Жюльена де Сюберсо, стоявшего в глубине холла, прислонившись к стене. Он был и красив, и одет как бальзаковский герой, бесстрастный и грустный. Почти у его ног сидела хорошенькая Жюльета Аврезак и смотрела на него влюбленными глазами жены. Забыв мать и присутствие других женщин, она отделилась от них, и своим размягченным, нежным взором, томной улыбкой, всем существом своим искала взаимности.

– Все-таки такая красота – большая сила, – проговорил Гектор. – Если бы в этой оболочке скрывалась душа мужчины, он покорил бы мир.

В эту минуту Жакелин, под руку с доктором Краусом, проходила мимо группы этих трех мужчин. Бросив на Летранж иронический взгляд, она знаком подозвала к себе Гектора:

– Нагнитесь, пожалуйста, вы слишком высоки для моих секретов; – и продолжила на ухо молодому человеку: – после окончательного поражения мадемуазель Учелли Эротом, будет петь ваша belle-soeur… Она ужасно трусит. Не уходите с этого места, поддерживайте тут энтузиазм; Максим Шантель, по приказанию Мод, защищает левое крыло и задушит первого, кто посметь не хлопать.

– Рассчитывайте на меня, – ответил Гектор и прибавил, выразительно посмотрев на ее обнаженную шею: – очень, очень мило… я не ожидал… прелестно!

– Бессовестный! – проговорила Жакелин, – и это еще то, что у меня самое худощавое, мой милый. Спросите доктора.

– Мадемуазель Жакелин Рувр, одна из моих пациенток… которые меня… наиболее волнуют, – ответил флегматично американец в свою седоватую бороду.

– Каково! Слышите? Вот – любовь доктора!.. И представьте, всем нам он говорит то же самое!

И она, сбросив руку Крауса, умчалась, подпрыгивая, как уличная девочка.

Доктор привык к такому обращению и спокойно остался на том месте, где его покинула Жакелин. Он пожал руку Гектора и спросил его о грозившем министерском кризисе; но в это время Этьеннет Дюруа зашла на эстраду под руку с известным пианистом Шпитцером.

Ни Гектору, ни Максиму не пришлось настраивать публику; певице стали аплодировать прежде, нежели она запела, так она была хороша: порозовевшая от волнения в своем платье, отделанном воланами по широкому кринолину, с рукавами «жиго», с вырезанным лифом, ее кругленькое личико красиво выделялось в рамке прически с завитушками по моде тридцатых годов, оканчивавшейся на затылке в форме сахарной головы. Совсем розовая от волнения, она настроила гитару под аккорды Шпитцера, потом запела, при глубоком безмолвии слушателей. Голос ее, вначале неуверенный, вскоре окреп, и звуки понеслись чистые, как хрусталь, по которому водят волосяным смычком.

Старинный и томный романс, который она пела под гитару и фортепиано, относился к прошедшей эпохе Эми Робсарт и Джейн, эпохи квадратных клавесинов, молодых франтов в высоких сапогах, почтовых омнибусов, восточные сказки… И совершилось чудо!.. Все эти пресыщенные, усталые парижане, перенеслись в волшебный мир восточных сказок, и все эти господа с притупленным вкусом сами на время становились энтузиастами тридцатых и сороковых годов. Мало-помалу восторг сообщился всему залу. Этьеннет вызывали, дамы бросали в нее цветами, а когда она сошла с эстрады, они наперегонки спешили расцеловать ее.

Поль Тессье ожидал Этьеннет в комнате Жакелин, служившей гримерной; она бросилась к нему в объятья, он расцеловал ее в обе щеки.

– Вы довольны?

– О! Дорогая моя, вы великая артистка. Но я надеюсь, что вы не будете ею для публики.

Они обменялись такими взглядами, в которых сказалось все их будущее.

– Вы добрый, – сказала девушка, – любите меня, как следует. Я так одинока… мне так страшно было петь здесь перед этим обществом, тем более, что я беспокоюсь о маме, которую я оставила очень, очень больной. Теперь уходите. Вы компрометируете меня, сюда идут.

Мадемуазель Рувр, почти красивая в черном бархатном платье с серебряными блестками, Мод, мадемуазель Учелли, все Реверсье пришли поздравить молодую девицу; Поль скрылся.

Вернувшись в холл, он встретил Сюберсо, прогуливавшегося почти в одиночестве. Сам он был в таком настроении, когда избыток собственного счастья заставляет любить жизнь и всех людей. Он горячо пожал руку Жюльена, но пыл его мгновенно остыл при виде холодного взгляда молодого человека. Потом он пошел к буфету и по дороге слышал отрывок разговора между романистом Эспьен и Вальбеллем, в обществе нескольких лиц из административного мира:

– Знаете, что сказала сейчас маленькая Дюруа своему покровителю Тессье, уходя со сцены?

– Нет.

– Ах, друг мой… я бы хотела, чтоб моя мать была здесь; она только и гордится Сюзанной!

Все расхохотались. Эта добрая Матильда!.. Эта добрая Сюзан тоже! Поль прошел, волнуемый желанием накинуться на этих недобрых людей и отделать их. Но он прошел молча. Какие претензии можно заявлять и к кому? Тут сплошь все были беспощадные парижские клеветники, презирающие честные порывы, радующиеся чужому падению и враждебные всякому возрождению. «Все равно, – подумал он, – я женюсь на ней». И он радовался перспективе отомстить за милую девушку и возвысить ее в их глазах и над ними.

Буфет, по инициативе Мод, заменен был маленькими столиками, расставленными в столовой и курительной, которые превратились в нормандский трактир. Таким образом, все могли устроиться в компании по своему вкусу. Прислугу гости звали так же, как в ресторане.

– В самом деле, это премилая, оригинальная фантазия устроить такой ужин: молодые женщины и девушки могут свободно сидеть и парочками и вообще как кому приятно, могут разыгрывать кокоток, от которых они без ума, на глазах снисходительных родителей и мужей.

Так говорили Гектор и Аарон. Последний кого-то искал близорукими выпуклыми глазами и не находил среди ужинавших.

– Вы не видели мадемуазель Рувр? – спросил он у проходившего Летранжа.

– Я ищу ее. Вы о Жакелин?

– Нет… Мод?

– О! Мод! Надо быть таким чудаком как вы, чтобы оспаривать ее у двух телохранителей. Наблюдали вы за ними? Это очень любопытно.

– Да, – проговорил Гектор серьезно, – любопытно, действительно, но я боюсь драмы.

– Драмы? – воскликнул банкир; – разве они еще случаются в свете? Страсти более не существуют, их заменили аппетиты, так же как вместо ревности досада и задор.

– Это ваша собственная мысль? – спросил Гектор совершенно серьезно.

– Ну… конечно… – сказал банкир, поняв иронию.

Между группами проходила мадам Учелли, поощряя гостей скорее кончать свои разговоры.

– Ну! Su! Su! Скорее в зал, скорее… – Мадемуазель Амбр будет петь песни fin de siecle, которые пела у герцогини… Скорее!.. Она начинает… чудесно поет. Идите скорее.

В самом деле, в холле снова послышались звуки фортепиано. Все уселись. Молодая девушка спела под аккомпанемент мадам Учелли несколько фантазий комического характера, служивших в продолжение пяти лет любимым развлечением музыкальной части Парижа и которые наверно поразят наших потомков своей положительной пустотой. Приятельница герцогини пела, согласно программе, просто и скоро, без одного жеста; ни один мускул ее лица не двинулся, даже губы едва заметно шевелились.

Как и следовало ожидать, ей аплодировали, по сигналу мадам Учелли. Мадемуазель Амбр не поклонилась, села спокойно на стул, а итальянка играла какие-то блестящие вариации, согласно программе.

Это было условленным антрактом. Мод и Жакелин воспользовались этим, чтобы обойти ряды стульев и пригласить молодых девушек выйти за ними, что те и сделали.

– Что это значит? – спросил доктор Краус у мадам Реверсье, своей соседки.

– Девиц выводят. Теперь так принято в свете, когда Брюан или Феличия Малле поют свои корсиканские песни. Это гораздо приличнее.

– Правда! – пробормотал доктор Краус.

Он улыбнулся, смотря на этих довольно испорченных девушек, покорно выходивших из зала. Они почти все были его пациентки и были очень откровенны с ним. За девушками последовали некоторые из завсегдатаев дома: Летранж, Гектор Тессье, художник Вальбелль, говоривший глупости Доре Кальвель, почти касаясь губами завитков на ее шее.

Когда отряд, провожаемый смехом и хлопаньем в ладоши, дошел до дверей, Жакелин крикнула с порога, прежде чем скрыться:

– Теперь говорите ваши гадости, сколько угодно; наше целомудрие ограждено.

Предводительствуемая Мод компания девушек в светлых газовых платьях с четырьмя или пятью кавалерами во фраках вошла в маленький салон, где незадолго перед тем сошлись Летранж и Жакелин.

Всех девиц было пятнадцать, из них десять хорошеньких; остальные, кроме одной или двух некрасивых, были довольно изящны и привлекательны настолько, что имели ухаживателей. Их маленькие головки быстро разгорячили общество мужчин, которые каждый вечер говорят им всякий вздор, долетающее до них звуки легкой музыки, хорошо знакомой им, все располагало их в этой жаркой атмосфере показаться перед мужчинами еще развязнее замужних женщин.

Мод взяла за руку Жанну Шантель, которая была чуть-чуть опьянена этим блеском электричества, этой музыкой, а также капелькой шампанского, налитого в ее бокал Летранжем, и которая, несмотря на то, что костюм выдавал в ней провинциалку, все-таки обращала на себя внимание красивой талией, густыми темными волосами, белоснежной кожей и большими, с неземным выражением, глазами. Жанна спросила просто:

– Почему нам не позволяют остаться в зале? Что там будут делать?

Вальбелль подхватил вопрос на лету и ответил:

– Погасят электричество; мужчины посадят дам на колени и будут целовать, сколько захотят. Это делается всегда в Париже; но для этого надо быть замужем, мадемуазель.

– Он шутит, милочка, – сказала Мод, целуя мгновенно покрасневшую Жанну. – Дело в том, что теперь на всех музыкальных вечерах поют песни en argot… и, в самом деле, нам, девушкам, удобнее не слушать их.

– Вовсе не argot будут петь, – поправила Жюльета Аврезак, недовольная, что ее разлучили с Жюльеном, – Сесиль сказала мне программу: «Элоиза и Абеляр», «Le Fiacre» и «стансы Ронсара»… Все это я знаю наизусть.

– Я также, – призналась Марта Реверсье.

И другие, Дора Кальвелль, Мадлена де Реверсье, Жакелин, объявили со смехом:

– И я!.. и я!..

– Я, – сказала очень молоденькая девушка, сестра мадам Дюклерк, – знаю «Le Fiacre» и «стансы Ронсара», но брат никогда не хотел спеть мне «Элоизу и Абеляра»… Это должно быть забавно.

– Хотите, я спою? – спросила Жакелин.

– Да! Да!

– Ну, так слушайте.

Она вскочила на фортепианную табуретку и затянула, прежде чем Мод успела ее остановить. Она прекрасно оттеняла куплеты и проявила совершенно не предполагавшийся в ней талант diseuse. Мужчины аплодировали и выказали более, нежели хотели, свой восторг; их в высшей степени возбуждал контраст этих гривуазных песенок с невинностью девушки, произносившей их, и молодыми слушательницами.

Сами они, эти полудевы, хохотали каким-то надтреснутым смехом; эта нечистота опьяняла их и они, с большей томностью склонялись к своим кавалерам.

Люк Летранж, со сверкающим нечистым взором подошел к Жанне Шантель. Он наблюдал за малейшим движением ее задумчивого непорочного лица и следил, какое действие производит на нее окружающее. Но на устах девушки по-прежнему сияла улыбка неведения.

«Грязный человек!» – подумал Гектор, наблюдавший за ними.

В первый раз он, скептик, снисходительный к чужим порокам его времени и общества, понял всю мерзость роли профессионального развратителя; он понял это теперь, потому что зараза грозила той, которая, таинственно, незаметно для него самого, становилась дорога ему.

Когда Жакелин окончила последний припев среди громких аплодисментов, Летранж спросил Жанну, смотря на нее ласкающим взором:

– Что же, мадемуазель, как понравился вам этот романс?

– Очень хорош, – отвечала девушка также наивно и рассеянно, – Жакелин прекрасно поет его.

– Не правда ли, что остроумнее нельзя сказать самые неприличные вещи.

Жанна сделалась совсем красной: не расслышав хорошо, чего от нее хотели, она поняла злое намерение навести ее мысли на запрещенный путь. И она ощутила при этом то, что всякая порядочная женщина всегда испытывает при разговоре о любви без нежности – страх. И вдруг ей стало стыдно своих обнаженных рук, крошечной выемки на шее, наготы, – которую пожирали взглядами мужчины – и от этой целомудренной наготы ей стало больно. Инстинктивно она стала искать защиты, прибежища, но, оглядевшись, в первый раз поняла, где она находилась, и кто окружал ее. Она стала понимать, что говорилось в этих группах девушек и мужчин, стала замечать плохо скрываемые прикосновения друг к другу. Открытие, сделанное ею, было неожиданное, поразительное; состояние ее походило на пробуждение христианской девицы, опьяненной сонным маком, в доме Сюбюрра.

Летранж, не угадавший причины такого волненья, продолжал говорить тише; он оставил гривуазные песни, вероятно, не понятые девушкой, и, сказав несколько обычных комплиментов, прибег к знакомой наизусть тираде, так много раз повторявшейся другим, которая, по его мнению, была неотразима и, облеченная в форму восхищения и дружбы, разжигала нервы каждой молодой девушки.

– Видите, – говорил он, – какие бесчеловечные отношения в парижском свете. Мы, например, встретились с вами сегодня; случилось так, что дружески беседовали; я могу на минуту вообразить, что вы принадлежите мне одному, я угадываю в вас, такой хорошенькой и умненькой, прелестное нужное создание, которым вы будете со временем, и что же? Мы расстаемся с тем, чтобы, может быть, никогда не увидаться… И другой будет обладать этим сокровищем; эти чудные глаза будут светиться для другого; он будет целовать ваш лоб, ваши губы и обладать вами всецело…

– Monsieur… – прошептала Жанна.

Она чувствовала на себе пристальный похотливый взгляд Летранжа. Она едва держалась, чтоб не упасть в обморок, а он продолжал, сам опьяненный, попавшихся в свои собственные сети.

– Конечно, я не буду этим человеком, но ничто не мешает мне мечтать о вас. Я смотрю на вас, и ваш образ запечатлевается в моем сердце, и я буду в состоянии вызвать его перед собою, когда захочу. И вся та прелесть, составляющая ваше достояние, будет принадлежать мне и для меня ничего не будет запретного в вас… в мечтах, конечно…

Он говорил эти фразы, эти дерзкие, неприличные фразы многим молодым девицам и часто видел, как они вздрагивали, слушая их, и он, вероятно, долго не кончил бы, если бы его резко не перебил Гектор Тессье, подойдя к Жанне с вопросом:

– Не угодно ли, мадемуазель, я провожу вас к мадам Шантель?

– О! да, пожалуйста, – воскликнула она, с благодарностью глядя на него.

– Но, любезный Тессье… – заметил Летранж.

Гектор пристально посмотрел на него.

– Я через минуту вернусь к вам, милый мой.

Сцена эта прошла незамеченной среди веселого шума, который поднялся при возвращении изгнанных в зал. Концерт окончился, и в зале шли приготовления к танцам, толпа хлынула к буфету. Жанна была слишком взволнована, чтобы говорить; под руку с Гектором она прошла оба зала и достигла холла. Навстречу им шел Максим.

– Не знаешь, где мама? – спросила девушка.

– Она в комнате мадам Рувр, отдыхает. Хочешь, я проведу тебя к ней?

– Мистер Тессье проводит меня.

В коридоре они остались на минуту одни.

– Благодарю вас, господин, – сказала Жанна, поднимая свои большие глаза на спутника. – Возвращаю вам свободу… От всего сердца благодарю вас!

Она протянула ему руку; осторожно, готовый выпустить, если бы Жанна отдернула ее, Гектор слегка прикоснулся губами к этой руке в серой перчатке. Она уже исчезла, а он все еще стоял взволнованный на том же месте и бранил себя: «Как я глуп! волнуюсь от того, что охранил от грязного Летранжа эту непорочную девочку… потому что эта птичка действительно целомудренна».

И, несмотря на иронию своих слов, что-то радостное, хорошее шевелилось в его душе. Потом, вспомнив недавнюю сцену с Летранжем, он посмеялся над своим салонным героизмом. «Однако это очень смешно, история из-за девочки, которой я почти не знаю… Но как же мне ненавистно это сальное животное!»

Входя в «Нормандский ресторан», он столкнулся лицом к лицу с Летранжем и подметил вызывающую насмешку на его умном и чувственном лице.

– Я к вашим услугам, милый мой.

– К моим услугам? – засмеялся Летранж… – Дуэль? из-за вашей выходки полчаса тому назад? Надеюсь, что вы шутите. Я вовсе не считаю себя обиженным и не хочу быть смешным. Мне совершенно неизвестно было, что мадемуазель Шантель вам…

– Мадемуазель де Шантель ничего не составляет для меня, – прервал Ле Тессье. – Оставимте ее в покое. Впрочем, вы правы. У меня лично нет никаких причин сердиться на вас, я, знаете, не глупее вас и знаю цену, которую можно придавать невинности моих молоденьких современниц. Но вот потому именно, что между ними очень редко встречаются вполне порядочные девушки, и надо относиться к этим немногим добросовестно. Вам, вероятно, все равно, одной меньше, одной больше? Вы уже стольких просветили!.. Я даже удивляюсь, как вас занимает это…

– Занимает! Конечно, менее чем вы думаете, – возразил Летранж, причем лицо его мгновенно омрачилось. – Все эти капризные, нервозные девчонки имеют для меня не более значения, чем эта сипара… Но что мне совершенно необходимо – это сознание, что я обладал ими. Понимаете вы меня? Сознание, что они были влюблены в меня и находились в состоянии возбужденной чувственности, произведенной моей проповедью. А потом – пусть отдаются первому встречному, выходят замуж, делаются кокотками, или монахинями – плевать я хочу на это. Краус, кажется, называет мою болезнь «неврозиком». Уменьшительная форма лишняя. Уверяю вас честью, я ужасно страдаю от этой болезни… как маньяк какой-нибудь. Одна только поняла меня хорошо и так крепко держит, что придется жениться.

Сомневаться было невозможно: этот человек говорил искренно; он победил Гектора своей оригинальной исповедью, историей новой болезни, которую тот открывал ему, и он сказал Летранжу, пожимая ему руку:

– Хорошо, я не сержусь на вас, мой милый. Только еще одно слово: скажите, пожалуйста, как с вашей отвратительной репутацией (потому что ваша репутация действительно отвратительна, не правда ли?..) как матери допускают вас в общество своих дочерей? И как девушки увлекаются вами, будучи уверены, что вы не женитесь, что вы их не любите? Ведь, они знают это?

– Матери считали бы себя оскорбленными, если бы такой признанный куртизан не обратил внимание на их дочерей, что же касается наших милых полудев, то я объясню вам примером: дайте им двадцать самых невинных романов и суньте между ними «Le Portier des Charteux», можете быть уверены, что они, прежде всего, предпочтут именно эту книгу. Так и со мной: я очень дурная книга, переплетенная в сукно и батист у Басса и Шарвэ, и все они желают прочитать меня.

Разговор их был прерван звуками вальса, на которые, устремились все бывшие в буфете молодые люди, расталкивая стоявших на дороге. Летранж и Тессье также вошли в приготовленный для танцев холл. Матери уже размещались по стенам; мадам Рувр и мадам Шантель уселись в глубине огромного зала, где было устроено нечто вроде палатки из материи и развесистых растений. Здесь не могли мешать им танцующие, и хозяйка дома чувствовала себя как бы в своей гостиной в приемный день, имея вместе с тем возможность любоваться балом.

Летранж обхватил талию Жакелин, увлек ее в вихре вальса; кружась с нею, он так низко склонялся головой к её шейке, что, при прикосновении к ней усами, трудно было сказать, шептал ли он ей что, или скользил поцелуем. Девушка отвечала смехом, похожим на воркованье горлицы. Вальбелль изменил Доре Кальвелль и кружился с Мартой Реверсье, которая была бледна как воск; грациозная и легкая, точно лилия, она, казалось, только одним длинным белым платьем касалась паркета. Маленькая мадам Дюклерк почти слилась с Анри Эспьеном в одно целое, и в ее позе было очень мало психологического. Гектор, стоя у дверей, в стороне, где разместились не танцующие, успел уже забыть свой недавний порыв благородного негодования, и издали любовался этим вихрем порхающих парочек, почти не обращая внимания на дам и с любопытством засматриваясь на «целомудренные» декольте и платья нежных цветов. Его забавляла и наивность и частью легкомыслие этих молоденьких светских подруг его, наивный и острый ум и пикантная свежесть которых забавляли его и представляли собой приправу к его страсти вращаться в свете. Он думал про себя: «Вот они и счастливы. Целые два часа музыка раздражала их нервы, страстная песня Учелли, сантиментальные романсы Этьеннет, гривуазные шансонетки, имитированные Жакелин, а особенно разговоры вполголоса и вызывающее взгляды мужчин – все это вместе возбуждало их; глазки их подернуты влагой, в горле сухо, руки лихорадочно сжимаются и вальс как нельзя более кстати явился на выручку им… Веселитесь же, крошки мои…»

– Как поживаете, любезный друг? Я целые два часа ищу вас, – проговорил подошедший к нему Максим Шантель.

Гектор пожаль ему руку и улыбаясь, спросил:

– Да правда ли, что вы искали меня? Я уже несколько раз видел вас, но не хотел беспокоить.

– Ах, друг мой, – отвечал Максим, не оправдываясь, – я так рад, так счастлив! Подите-ка со мной…

Он увлек Гектора. Он ощущал сильную потребность высказаться, и слова так и полились из его уст:

– Я приехал в Париж вчера утром – сказал он, – и, конечно, вы догадываетесь, после полудня отправился на улицу Клебер. Меня мучило совершенно безотчетное беспокойство и тоска; я представлял себе, что она встретит меня как постороннего, что я потерял всякое значение для неё, а может быть, даже вовсе не примет. Поверьте, еще немного и я бы вернулся, не зайдя к ней.

Гектор следил за Максимом с чувством жалости, похожим на ревность. Но страсть извиняет все. Тот продолжал:

– Тем не менее, я позвонил и был принят. Представьте, друг мой, Мод встретила меня совсем иной, чем я оставил ее; одиночество, на которое она добровольно обрекла себя, совершенно преобразило ее; она была такой простой, такой доброй! И она, и добрая мадемуазель Рувр, даже шалунья Жакелин приняли меня как своего родственника. У них шли спешные приготовления к балу; все было перевернуто вверх дном; все работали и меня пристроили к делу; я карабкался на лестницы, вбивал гвозди, изображал обойщика. Ах, как мне было хорошо!.. Поговорить, как следует, нам не пришлось, потому что мы ни разу не оставались наедине, но глаза наши каждый раз встречались, и ее взгляд я видел именно таким, каким любил его, серьезный, кроткий, без всякой иронии, которая раньше была в нем. И я почувствовал, что этот взгляд принадлежит мне.

«Цирцея! – подумал Гектор. – Она переделала моего Шантеля! Из героя романа он стал галантным обойщиком. Прежде он нравился мне больше с его дикой ревностью и громкими тирадами».

Он спросил:

– Однако вы все-таки успели затронуть серьезные вопросы? Что она ответила вам? Относительно вашего решения, кажется, сомнений быть не может.

– Жизнь моя принадлежите ей; она может располагать ею как хочет; я никогда не полюблю никого, кроме неё. Вчера она уклонилась от объяснения.

– Вы выбрали для этого совсем неудобную минуту, – ответил Гектор смеясь, – на лестнице, с молотком в руках, в обществе обойщиков от Белуара…

– Вероятно, и она также нашла и отложила разговор до сегодняшнего вечера. Но с самого начала бала она так держала себя относительно меня, что, право, я…

Он замолчал. Несмотря даже на шум оркестра, в зале почувствовалась как бы пустота и безмолвие, паркет моментально точно опустел. Гектор переглянулся со своим другом, Мод де Рувр и Жюльен де Сюберсо только что появились посреди холла между танцующими вальс и тотчас привлекли на себя любопытные и восхищенные взгляды гостей, которые бессознательно не могли оторвать глаз от этой красивой парочки; пространство вокруг них расширилось; они точно смели толпу, которая теперь издали следила, как они носились в вихре вальса, в углу холла около эстрады оркестра, Гектор наблюдал за Максимом; тот молчал, но лицо его мгновенно побледнело.

«Настоящей Шантель все-таки не умер в нем, – подумал Тессье. – Я люблю его таким: злобным и ревнивым».

Ревность Максима не требовала комментария: Мод и Жюльен, казалось, были созданы один для другого и симпатию между ними все находили совершенно естественной. Однако, держались они вполне благопристойно; не было ничего похожего на Жакелин, Дору, Жюльетту Аврезак, маленьких Реверсье. Сюберсо и Мод танцевали на довольно большом друг от друга расстоянии: он едва прикасался к ее талии, она едва дотрагивалась до рукава его платья, а другие две руки их чуть-чуть держались кончиками пальцев в перчатках. Несмотря на это, гармония их жестов была безукоризненна и походила на гармонию двух летающих в небесной синеве голубей, едва касающихся друг друга крыльями и нежно покачиваемых легким дуновением ветерка; губы их как будто не шевелились, а между тем они разговаривали.

– Довольны ли вы мной? – спрашивал Сюберсо с хладнокровием, в котором слышалась ирония.

– О! довольна… только наполовину.

– Однако, я исполнил приказ и не беспокоил вас.

– Вы ведете себя как капризный ребенок; притворяетесь, будто стоите в стороне; разве это незаметно?

– Как? Да я не отходил от маленькой Аврезак!

– Скажите лучше: она от вас. Она, бедняжка, пожирала вас глазами! Впрочем, и другие женщины также. Учелли умирала на эстраде, так как вы сегодня очень хороши.

Она взглянула на него влюбленным взглядом и вызвала легкую краску на бледное лицо Жюльена. При повороте он незаметно прижал ее к себе.

– И я люблю тебя!.. – ответила она. – Предоставь мне действовать, не ревнуй; когда найдет на тебя искушение, вспоминай нашу комнатку в улице Берн. Но будь осторожен, на нас смотрят.

При этом напоминании Жюльен потерял самообладание и страстно прижал к себе Мод. Но это было только одно мгновенье: он быстро оправился… Вальс кончался.

– Отведи меня на мое место, – сказала Мод. – Завтра увидимся, если только матери Этьеннет не будет хуже. Думай о моих поцелуях.

Они кончили тур и плавно остановились около того места, где под листьями пальм заседали матери. Жюльен поклонился своей даме; та ответила легким реверансом. Никто, даже такой тонкий наблюдатель как Гектор, такой, терзаемый ревностью, как Максим, все время бывший начеку вследствие пробудившейся в нем ревности, не заподозрил бы, какое свидание назначали назавтра этот, по видимому холодный человек и выдержанная светская девушка.

Мод только несколько минут просидела с матерью; пока играли ритурнель к кадрили, она одна наискось прошла холл и приблизилась к Максиму.

– Хотите дать мне вашу руку, Максим, – сказала она ему, – пройдемте в салон, где находятся котильонные аксессуары; мне надо поговорить с вами.

Он колебался секунду, однако повиновался и молча подал руку. Они прошли сквозь толпу и достигли маленького салона, расположенного около комнаты Жакелин. Но там Мод сказала остановившемуся Максиму:

– Нет, пойдемте дальше, мне нужно поговорить с вами.

Она шла впереди его, прошла маленький коридор, потом уборную и наконец, дошла до своей комнаты. Это была большая угловая комната, в три окна, уставленная замечательной, редкой мебелью, обитой блестящей шелковой материей, затканной фантастическими цветами. Максим в сильном волнении следовал за Мод. Этот уголок был храмом его идола; в каждом предмете он ощущал присутствие Мод; здесь она одевалась, ложилась, спала. От этой одуряющей обстановки, в которой носился аромат крепких духов из амбры, папоротника и еще какой-то неизвестной эссенции – секрета, который она не открывала никому. Этими духами пропитаны были ее волосы, ее кожа, ее платья, ее комната и вся ее обстановка. Голова его закружилась как у человека, упившегося крепкими напитками и вырвавшегося на свежий воздух. Приступ ревности, терзавшей его несколько минут раньше, исчез. Мод проговорила просто:

– Здесь хорошо, никто не помешает нам. Я никогда не согласилась бы отдать в распоряжение посторонних свою комнату, как делают мама и сестра, даже в вечер бала.

Слова эти, которыми девушка прямо отличала его от своих знакомых, окончательно успокоили больное сердце Максима. Он сел по её приглашению на кушетку, покрытую подушками; она села на стул. Между ними стоял столик с множеством принадлежностей женского туалета; серебряная лампа с таким же, без всяких украшений, абажуром, великолепной работы в стиле ренессанс, стоявшая на шифоньерке около кровати, освещала только одну часть комнаты, оставляя в полумраке остальную.

– Как видите, – я сдержала слово, – заговорила Мод. – Я обещала переговорить с вами с глазу на глаз, и если запоздала несколько, то, верьте, не из каприза, а потому, что не хотела заводить речь о серьезном, интересующем нас предмете, прежде, нежели мы встретимся с вами в обществе.

– Но… – перебил Максим.

– Дайте мне объясниться. Хотя мы с вами мало видались, но, благодаря тому, что я много наблюдала и думала о вас, я, кажется, довольно хорошо знакома с вами. Вы думаете, что любите меня…

– О! Мод!..

– Вам не нравится мое выражение? Скажу иначе: вы любите меня по-своему, то есть, с некоторым неудовольствием против меня и самого чувства ко мне. Не отрицайте: вам страшно, что вы полюбили парижанку, светскую девушку; вам достаточно увидать меня в обществе, чтобы раздражение ваше проснулось с новой силой. И вот сейчас, из-за того только, что я танцевала с другом детства, вы лишний раз усомнились во мне.

Сделав этот упрек, от которого Максим поник головою, она на минуту остановилась. Он считал себя незаслуживающим прощения преступником, и раскаяние было так приятно ему!

– Вы сомневаетесь во мне даже потому, что я на нашем балу танцую с одним из гостей. А между тем вы еще не имеете никаких прав на меня. Как же вы стали бы, получив их, пользоваться своею властью? Теперь понимаете ли вы, почему я не решаюсь еще сделать вас своим властелином?

Максим ответил тихо:

– Я люблю вас… так сильно, что вы и представить не можете. Но мне противен свет, в котором вы живете.

– Свет, в котором я живу? Вы отлично знаете, что я ценю его именно так, как он того стоит. Но, ведь, мы здесь не в господском поместье Пуату, а в Париже, где я ничего другого и видеть не могу, кроме как парижское общество. Разве я виновата в том, скажите сами, что общество это смешанное и такое неопределенное? Конечно, когда я буду замужем, образ жизни мой будет зависать от моего мужа, как теперь от семьи. Но я не хочу, чтобы человек этот, женясь на мне, думал, что он рискует, чем-нибудь или умаляет свое достоинство. Что делать? Может – быть, это глупая и неуместная гордость, но я желаю, чтобы на мне женился человек с закрытыми глазами, надеюсь, что я стою того.

Она встала во весь рост, произнося эти слова, которые были искренни, вследствие неоднократных уколов самолюбия, которыми свет был щедр относительно её. Она показалась Максиму такой горделивой, что он почувствовал себя совершенным ничтожеством перед ней. Ему страшно стало при мысли о возможности потерять ее, и отчаяние, закравшееся в его душу, показало ему ясно, как она была дорога и необходима ему.

Он также встал и пробормотал:

– Но я никогда ничего подобного не говорил и не думал. Я уважаю вас, вполне доверяю и умоляю не отталкивать меня.

– Еще одно слово, – перебила Мод, с прежней грустной строгостью во взгляде. – Я вам сказала сейчас: моя жизнь замужней женщины будет зависеть от моего мужа: итак, если он потребует, чтоб я жила вдали от света, я подчинюсь, конечно, но не знаю, буду ли счастлива, так как имею некоторую слабость к внешней обстановке, к образованному обществу с артистическими наклонностями. Мне кажется, это можно найти в одном только Париже. Если меня увезти навсегда из Парижа, я, может быть, буду чувствовать себя так же дурно, как погибающие здесь привозные птички. Если я буду несчастлива, то, страдая сама, заставлю страдать и другого. Подумайте обо всем этом, друг мой, – прибавила она, придавая голосу некоторую мягкость.

Максим, не смея взглянуть на нее, взял ее руки и прошептал так страстно, что она почувствовала это, так как каждое слово отдавалось в ее сердце:

– Я ваш, безусловно ваш… ваш раб, ваша вещь. Если вы не хотите быть моей женой, о! Скажите мне сейчас: неизвестности переносить я более не в силах, Если вы оттолкнете меня, я, вероятно, умру, но умру мгновенно; медленная смерть от неизвестности так ужасна.

Он опустился одним коленом на ковер, она не отымала рук, которые он прижимал к своему лицу, но и не приподнимала его, он шептал:

– Я прошу вас! Я прошу вас!

Мод отвечала ему:

– Я требую от вас безусловного доверия ко мне, какое вы имеете к матери и сестре.

Он повторил ее же словами:

– Я верю вам, как матери и сестре.

Тогда девушка медленно приподняла его. Он не смел взглянуть на нее, боясь прочесть приговор в ее глазах. Она спросила:

– Говорили ли вы матушке и сестре о возможности брака со мною? Как они смотрят на это?

– Моя мать и Жанна такие простые, что вы внушаете им некоторый страх; кажется, они боятся того, что такой деревенский дикарь, как я, увлекся вами; я только предполагаю это, так как ни я им, ни они мне не говорили ничего. Но могу вас уверить, что они обе вполне уважают вас и полюбят девушку, которая сделается моей женой.

– В таком случае, – сказала Мод совершенно просто, – пусть мадемуазель Шантель придет завтра просить моей руки у моей матери. Я отдаю её вам.

Под сильным впечатлением от этого внезапного счастья Максим не в состоянии был ни говорить, ни шевельнуться, потому Мод сама медленным движением и с вальяжностью протянула ему свой лоб. Прикоснувшись к нему губами, он почувствовал, что силы вернулись к нему; Максим прижал к себе молодую девушку и шептал ей нежные слова… На этот раз он видел, что она не вырывалась от него, что ласки его не коробили Мод. Она употребила нечеловеческое усилие, чтобы сдержать свои нервы, укрощала себя, внутренне негодуя на то, что ее возмущал этот первый поцелуй жениха, и с ужасом помышляя о предстоящей ей судьбе, делить свое чувство между двоими. Тем не менее, решение ее было принято.

Они вернулись в холл; там были в сборе все друзья. Мадемуазель де Шантель рядом с хозяйкой дома, братья Тессье разговаривали с Этьеннет. По лицу Мод и Максима Гектор догадался о происшедшем. Он был доволен девушкой за одержанную победу, а Максиму завидовал за его поражение. «Быть мужем этой единственной женщины! – думал он, – разве не стоит заплатить за это несколькими годами ревности, месяцами страданий и, наконец, пистолетным выстрелом? Счастье слепцам и глупцам!..» Максим подошел к Жанне и поцеловал ее в щеку; этот порыв ласки и ей дал понять только что случившееся. Гектор успел заметить мгновенно набежавшие и исчезнувшие с ее глаз слезы.

Поль один ничего не видел; он был занят Этьеннет, и наслаждался зарождением второй весны, которая, в сорок слишком лет, нечаянно одарила его новой любовью. «Толстый дуралей, думал Гектор с фамильярностью, которую позволял себе как брат, в его лета так же влюбился, как и этот солдат-хлебопашец». А в глубине души он завидовал и брату. «Положительно один я неуязвим», – сказал он сам себе, решив не разбирать себя слишком подробно, не замечать, что готов расчувствоваться и впасть в сентиментальность при виде этих нежных излияний, нашедших себе место в разгар бала. Был уже поздний час; в бале наступил перерыв, предшествующий котильону. Жакелин и Сюберсо должны были открыть его и распоряжались размещением стульев.

– Посмотрите, – обратился Гектор к Максиму, – вот случай наблюдать степень непорочности молодых девушек. Некоторые усаживаются со своими кавалерами в отдаленных уголках: Дора Кальвелль, сестра мадам Дюклерк, маленькая Реверсье. Для них котильон только предлог к уединению и флирту… Те же, которые, напротив, с отважностью занимают и отстаивают свои места в первом ряду – добродетельные девицы, жаждущие танцев до седьмого пота. Кто хочет жениться на них, пусть не теряет времени, пока они не стали также забираться по уголкам, так как рано или поздно должны кончить этим.

Шантель улыбался, думая о другом. В эту минуту Жозеф, слуга, пересекал холл и, подойдя к Мод, сказал ей что-то на ухо. Когда он кончил, Мод спросила его громко:

– Есть у подъезда кареты?

– Да, мадемуазель, конечно!

– Так велите подать.

Затем она подошла к Этьеннет и сказала ей несколько слов, от которых та сильно побледнела, и обе девушки вышли. Поль Тессье последовал за ними. Этот маленький инцидент, незамеченный остальным обществом, не прошел без внимания для окружавших мадам Рувр.

– Что случилось? – спросила она у Жанны Шантель. – Вы слышали?

– Нет, но мне кажется, что говорили о матери этой молодой девушки. Когда мадемуазель Мод сказала ей что-то на ухо, та вскрикнула:

– Ах, Боже моя, мама…

– Дурные вести, – произнес Гектор. – Несчастная женщина безнадежна.

Мод возвратилась; к ней обратились с расспросами.

– Да, ее матери очень плохо; одна соседка приехала за Этьеннет.

– О! – воскликнула Жанна Шантель, – мать! Это ужасно… во время бала!.. И бедная девушка отправилась одна… Не поехать ли нам с нею?

– Этьеннет помогают ухаживать за матерью, – отвечала Мод. – У них есть служанка, сестра милосердия и добрая соседка, которая приехала за ней… Мы бы ничего не сделали. Она не взяла даже мистера Поля Тессье.

Жюльен Сюберсо появился с Жакелин, с пучком лент в петлице и тамбурином в руках, по которому стучал пальцами и тряс его бубенчиками. Оркестр заиграл вальс из модной оперетки. За Жюльеном и Жакелин последовали первые парочки. Когда Жюльен проходил около Мод, она привстала и остановила его. Вполголоса, но так, чтобы Максим мог слышать, она сказала ему:

– Не давайте нам туров: мистер Шантель и я не будем танцевать.

И тише, едва слышным шепотом, не шевеля губами, как они умели говорить в обществе для одних себя, прибавила:

– Мать Этьеннет умирает. Невозможно у неё. Завтра утром буду на улице Бом, мне необходимо видеть тебя.

Глазами Жюльен показал, что понял. Мод села опять около Максима, который взглядом благодарил ее за то, что она принесла ему жертву, отказавшись танцевать.


Глава 6 | Полудевы | Глава 8