home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 8

По обстановке комнаты, в которой умирала Матильда Дюруа, всякий посторонний наблюдатель мог бы составить прекрасное понятие о ее жизни, полной различных случайностей. Мебель была самая разнообразная, как и все остальное убранство, так как Матильда, вследствие предрассудка, любила сохранять на память предметы различных эпох своей бурной жизни. Согласно ее любовным приключениям менялись и обстановка, и подарки, и разные сувениры, которые на общем фоне замечательно банальной мебели – имитации турецкой, обитой дешевым плюшем – последнее слово комфорта в ее глазах – производили тяжелое впечатление. Этьеннет, обладавшая несравненно более утонченным и изящным вкусом, напрасно старалась отучить мать от окружавшей ее мишуры. На камине, обтянутом голубым плюшем с бронзовой отделкой, стоял в черной рамке под выпуклым стеклом пожелтевший и выцветший портрет хорошенькой девочки. Каждый вечер Матильда молилась перед этим портретом, собственным изображением. По углам – два другие, более ясные портрета, матери Матильды бретонской крестьянки и мужа её – парижского десятника. Единственные воспоминания об этом браке были портрет мужа и дочка от него, ветреница – Сюзанна. Десятник умер молодым, и хорошенькая вдовушка очень скоро, чуть ли не идя за гробом мужа, нашла утешителя между провожавшими его тело хозяевами, фабрикантами и богатыми ремесленниками. От этого первого хозяйства остался книжный шкаф розового дерева с библиотекой Буль. Позднее она получила от других связей с людьми, обладавшими более артистическими вкусами, три великолепных кресла в стиле Людовика XIV, из резного с позолотой дерева, обитые шелковыми гобеленами. Эти кресла были сделаны в королевской мастерской и предназначались в подарок царственным особам. Было также несколько игривых эскизов, изображавших Матильду с обнаженной шеей, в корсете или рубашке, так как она славилась своими плечами и руками. На некоторых книгах, романах, нашедших приют в библиотеке Буль, красовалась надпись: «доброй Матильде… от друга». Прозвище «доброй» она сохранила на всю жизнь; она была действительно добра, той бездельной и бессмысленной добротой, почти глупой, которая делает скачки от расточительности к скряжничеству, и которая всегда озабочена накоплением богатств, чтобы разом, в одну минуту расточить их ради пустого каприза, иногда и на дела милосердия. Что сталось бы с нею, если бы мистер Аксен великодушно и щедро не поддерживал ее неизменно в продолжение двадцати лет; он быль добр к ней и снисходителен, так как во время своих наездов в Париж он довольствовался иметь нечто вроде семьи, которую составляли для него еще красивая любовница и хорошенькая Этьеннет, прекрасно воспитанная в монастыре Picpus и называвшая его «папа». Внезапная смерть депутата Оды, без завещания, мгновенно пробудила бедную женщину ото сна, убаюканную той опасной уверенностью в своего покровителя, которой обладали женщины ее поколения. Между нашими современницами уж нет таких непрактичных, а Матильда именно жила в полной беспечности и для нее удар был страшен, тем более, что присоединилась еще болезнь сердца, которой она пренебрегала целые сорок лет. Сюзанна, уже начавшая жить, приносила домой кое-что; но благоразумная Этьеннет спасла семью от погрома. Этьеннет вышла из монастыря по смерти мистера Аскена; ей было семнадцать лет. В день ее рождения отец, всегда добрый и заботливый, положил в одно страховое общество около семи тысяч франков, которые через двадцать лет должны были составить приданое в двадцать тысяч. Таким образом, при экономии, будущность ее была обеспечена. Окончив двухлетний курс в консерватории, Этьеннет ликвидировала дела матери, которая, очевидно, уже не могла выздороветь, наняла небольшую квартиру на улице Берн, продав несколько ценных вещей и призаняв из своего вклада, который этим путем был выбран вперед за три года.

Воспитанная, согласно воле отца, вдали от семьи, она выходила из монастыря только, когда он приезжал в Париж, потому была мало знакома с положением матери и сестры. Болезнь Матильды и исчезновение Сюзанны последовали очень скоро по выходе ее из монастыря. Однако за несколько месяцев, проведенных дома, она быстро увидала изнанку жизни этих двух женщин и состарилась сердцем; это, вероятно, и было причиной того, что она приняла решимость быть, безусловно, честной, это спасло ее и в консерватории, где так многие начинают свою «карьеру». Друзья «доброй Матильды» усердно навещали ее в начале болезни; но бывшая веселая женщина в болезненном состоянии теряет права на существование, и скоро только очень немногие стали заходить на улицу Берн; последние семь месяцев, когда у Матильды развилась водянка, у нее бывали только братья Тессье. Позднее и Гектор мало показывался; один Поль стал постоянным, ежедневным гостем. Он находил в обществе Этьеннет удовольствие, которое может доставить деловому человеку молоденькая девушка, хорошенькая и живущая без надзора. Таков Париж; эгоисты перестают ценить артистов и куртизанок, подвергшихся телесным немощам и не имеющих более возможности служить им для их развлечений.

Однако, как Этьеннет уверяла Мод, Поль только казался эгоистом, или, по крайней мере, в эгоизме его можно было всегда найти лазейку: он стал бы, например, мучиться страданиями любившего его существа. Двадцать раз он предлагал, молодой девушке помочь ей, видя, с каким мужеством она боролась с нуждой; уверял, что ничего не потребует от неё, и говорил это совершенно искренно: в сердце его сохранился остаток нежности, который часто выступает наружу у сорокалетних виверов. Этьеннет отказалась: она не хотела ничего брать от него, потому именно, что немного любила его. Поль покорил ее своим постоянным присутствием; он находил для нее несколько свободных часов в день при всей рассеянной парижской жизни, полной дел, визитов и службы. Она питала к нему нежность непорочной женщины, для которой отдаться значит доказать высшую степень любви; а зная, как деньги оскверняют это свежее чувство, она не хотела принимать их от любимого человека. Поля победила эта бескорыстная привязанность; он постепенно позволил себя увлечь; в его лета такие случаи не редки. Мало-помалу Этьеннет стала представляться ему нераздельной с его существованием; но как сохранить ее иначе, как не посредством женитьбы? На самом деле он сам несколько преувеличивал упорство и сдержанность молодой девушки; он не подозревал что молодая девушка, умудренная всеми известными ей из жизни компромиссами, если и настаивала на своем желании остаться честной женщиной, то вовсе не придавала этому, безусловно, важного значения. Если бы она открыла ему свою заветную мечту – достигнуть самостоятельности своим талантом, сделаться артисткой, если бы призналась ему, что тогда она отдалась бы без всяких сделок, то, может быть, Поль Тессье, по свойственному человеку эгоизму, и обошелся бы без женитьбы; но она молчала, не по расчету, а по чувству стыдливости, и Поль свыкся с мыслями, что со временем, когда он оставит служение обществу, она станет его женой. Незаметным образом он ускорял эту развязку и рассуждал так: «Почему же не раньше? Мать больше года не проживет… сестра исчезла…» Вот к каким рассуждениям приводит буржуазный героизм лучших из нас.

Когда Этьеннет вернулась домой со своей соседкой мадам Гравье, было пять часов еще темного утра…

– Больной немного лучше, – сказала служанка, отворяя дверь, – она, кажется, уснула.

– Доктор у нее? – спросила мадам Гравье.

– Да.

Этьеннет, сбросив на первый попавшийся стул свое бальное манто, вбежала в спальню и столкнулась с доктором, выходившим оттуда с сиделкой. Это был еще молодой человек, крепкий сангвиник, с черными напомаженными волосами и бородой. Он любительским взором загляделся на хорошенькую девушку в бальном наряде.

– Это дочь больной? – спросил он сиделку.

Та утвердительно кивнула головой.

– Боже мой, мадам… мадемуазель, – возразил он с любезной улыбкой, – я видел больную… Теперь она заснула… Вы знаете, конечно, что положение серьезное… Сердце сильно поражено… Одним словом, я не могу сказать вам определенно…

– Одним словом, доктор, – с некоторым нетерпением перебила его молодая девушка, – надежды нет? Скажите мне прямо, я хочу знать.

Он колебался несколько секунд, потом решился:

– Мадемуазель, так как у вас много мужества, я скажу вам: да, это… Я здесь совершенно бесполезен. Остается только сесть у постели больной и ожидать…, По счастью, матушка ваша не будет много страдать, все кончится без мучений. Вот все, что я могу сказать вам, мадемуазель.

Этьеннет стояла молча. Что-то давило ей грудь, но слез еще не было.

– Не сходить ли за святыми дарами? – спросила мадам Гравье.

– Да, пожалуйста.

– Мадемуазель, – сказал доктор и поклонился, еще раз бросив взгляд на ее красивую обнаженную шею.

Этьеннет вернулась в спальню.

Как сказал доктор, Матильда Дюруа действительно спала, Этьеннет подошла к постели, ярко освещенной стоявшей на ночном столике лампой. Матильда лежала на спине; голова и правая рука были открыты. Тело ее, нормальной полноты до пояса, было несоразмерно вздуто в ногах. Лицо ее в белом красивом чепчике на голове, из-под которого выбивались пряди седых волос вперемежку с выцветшими когда-то крашеными прядями, бледное, как старый, потерявший свой цвет воск, было очень худо, черты его подергивались постоянными нервными судорогами, особенно веки и рот; общее выражение было крайне тяжелое, что-то недоброе, пошлое было в этом утомленным жизнью лице. Полуоткрытые губы ее шептали что-то бессвязное, из чего можно было разобрать несколько слов… Молодая девушка взяла толстую, короткую руку матери и приложила к ней свой лоб. Кольца, впившиеся в жирные пальцы, обдали мертвенным холодом ее лоб.

«Мама умрет».

Очевидно, мысль эта еще не была действительностью, потому что хотя Этьеннет и была очень грустна, слезы еще не появлялись. Прикосновение чьей-то руки к обнаженному плечу заставило ее обернуться. Позади ее стояли сиделка и мадам Гравье. Она взглянула на них:

– Я иду, – сказала мадам Гравье, – схожу в часовню на улицу Турин. Скоро шесть часов, там должен быть народ. До свидания.

Она поцеловала безучастную Этьеннет и вышла. Сиделка, пожилая, сухая брюнетка, высокого роста, предложила:

– Я помогу вам раздеться, мадемуазель, поскорее… Если священник увидит вас в таком наряде…

Только тогда Этьеннет вспомнила, что она в бальном туалете. Она живо расстегнула корсаж и, оставшись в одной юбке, накинула кофту, и села в ногах на постели матери, устремив взор в закрытые глаза больной, и стала ждать. Сиделка поместилась опять на кресле; пожевав шоколад, она задремала. Этьеннет с удовольствием почувствовала себя одной в этой мертвенной обстановке.

Агония началась во сне; дыхание становилось тяжелым; больная судорожным движением правой руки делала усилие натянуть на себя одеяло: а губы тщетно старались произнести что-то. Этьеннет стала прислушиваться, и ей показалось, что она улавливала какие-то слова: «деньги… смерть»… Дрожащие губы все повторяли то же самое среди остального неразборчивого бормотания… Далее следовали отрывки имен: «Этьен… Сюз…» имена дочерей вперемежку со старыми любовниками, «Морис… Аск… Берли…» Потом бессмысленная фраза: «она не хотела… не хотела сказать, почему уехала…» И опять бессвязные слова, и так долго, долго… Этьеннет мучило сознание, что эта агония не трогала ее, а скорее только нервно возбуждала: «Я не плачу, почему? … однако, у меня горе…» Чтобы вызвать слезы, она старалась разжалобить себя: «Я останусь совсем одна». Конечно, последние несколько месяцев бедная Матильда вовсе не способствовала оживлению дома, тем не менее, была семья, что-то общее, к чему она привыкла, с детства… «Одна… никого на свете нет у меня…» И слезы при этом крике человеческого эгоизма появились, наконец. «Что со мной будет? Никого у меня нет на свете…» Тут припомнилось ей лицо и голос Поля Тессье: «Я желала бы, чтоб он был здесь. Он хотел приехать, зачем я отказала ему?» Она сознавала, что после смерти матери она найдет поддержку в объятиях этого друга, что он сделает из неё, что пожелает; только бы взял, не оставил одну. – «О! мужчины, довольно, довольно мне их!» – Эта фраза, совершенно ясно произнесенная умирающей, испугала Этьеннет, точно мертвец или привидение заговорило около неё. Между тем, она хорошо знала это восклицание бедной Матильды во время невзгод в ее жизни содержанки! В этих словах слышалось отвращение к ее ремеслу, к владычеству мужчин, призыв к забастовке, к стачке… «О! мужчины, довольно, довольно мне вас!» Теперь, в предсмертной агонии, фраза эта уже не была такой ясной, слова выходили неполными, оборванными, хромые, но, тем не менее, Этьеннет слышала, подстерегала каждый звук ее, а услышав, ощущала острую боль в сердце: «Только бы не услыхала сиделка!» Девушка прислушивалась. Сиделка слегка храпела. Тогда Этьеннет встала и прошептала: «Мама». Стараясь схватить ее судорожно сжатую руку, но тотчас же выпустила ее, когда больная стиснула ее пальцы, а ногти впились в ее тело. А странные слова все повторялись смутно: «О! мужчины… довольно, довольно мне их!»

Стоя на коленях перед постелью, заткнув уши, чтобы не слышать более, Этьеннет стала молиться… Молиться? Она была набожна, как все в монастыре; это набожность была изящная и неглубокая, набожность пансионная, бесцельная и поверхностная; мужчина, верующий самым туманным образом, и тот часто стоит ближе к вере, чем такая добродетельная пансионерка, удостоенная медали за благочестие и похвальное поведение, но, за два последних года, суровое дыханье действительной жизни уничтожило все, даже забылись утренние и вечерние молитвы, вместе со всеми самыми обыкновенными обрядами. Но в эту минуту горе, страх одиночества воскресили в сердце молодой девушки детскую набожность, и уста шептали молитву к Богородице: «Jo vous salue, Marie, pleine de grace… Souvenez vous, ^o tres misericordieuse Vierge Marie…» и руки сами собою сложились в привычный молитвенный крест; она била себя в грудь и прикасалась губами к пальцам, сложенным в крест. О, святая сила молитвы, драгоценный дар, самый слабый отголосок которого способен еще утешить несчастного, обращающегося к ней!

В коридоре послышался шорох.

Этьеннет встала с колен и увидала священника, вошедшего с мадам Гравье. Пока последняя готовила с сиделкой масло для соборования, священник приблизился к постели, взял руку умирающей и спросил ее:

– Дорогая дочь моя, слышите ли вы меня?

Этьеннет вместе со священником прислушивалась, и опять схватила понятную ей одну фразу: «О! мужчины, довольно, довольно мне их!»

– Меня призвали слишком поздно, – строго произнес священник, обращаясь к молодой девушке.

Он был маленького роста, худой; седые волосы его вились по кашемировой рясе.

– Отойдите, – сказал он горько плакавшей девушке.

Этьеннет отошла в угол комнаты, где стояли сиделка и мадам Гравье; она стала вмести с ними на колени и пробовала молиться. Священник совершал обряд соборования и читал молитву, полагавшуюся при этом обряде: «Misereationem tui omnipotens Deus… Indulgentiam, absolutar et remissionem peccatorum», Святые слова, произносимые им нараспев, сливались со слабеющим голосом умирающей, которые невнятно для других, но ясно для Этьеннет, уже без перерыва повторяла: «О! мужчины, довольно мне вас!..»

Страшные слова, смысл которых навсегда останется тайной для всех, кроме неё! Они терзали бедное сердце девушки и навсегда оставляли в нем след! Ах! никогда, никогда она не дойдет до такой жизни, до отвратительного порабощения мужчине, кончающегося такой ужасной агонией! Жалость к себе, только что охватившая ее при мысли об ожидающем ее полном одиночестве, прошла совершенно. «Никогда не буду я в зависимости от мужчины, лучше буду работницей, горничной или умру!»

Окончив священный обряд соборования, священник произнес краткую молитву над умирающей, потом вышел с Этьеннет в зал. Он говорил с ней строгим тоном, точно его раздражало, что она была так красива и в слезах:

– Была ли религиозна ваша матушка, дитя мое?

– Но, господин аббат… Я думаю… Она молилась утром и вечером.

– К причастию она не ходила?

Этьеннет поколебалась.

– Я не думаю, – сказала она.

– Надо молиться за нее, дитя мое. Господь очень милосерден, но он не дает ничего без молитвы.

Помолчав, он прибавил:

– Есть ли у вас еще кто-нибудь близкий?

Этьеннет так быстро вспыхнула, что священник понял и извинил ей ложь, когда она ответила «нет», и казалось, несколько смягчился.

– Бедное дитя! – прошептал он, – да сохранит вас Господь! Вы теперь одна на свете… Если вам будет слишком тяжело в эти дни, приходите на улицу Турин; спросите там отца де Риньи.

Пробормотав какую-то благодарность, девушка проводила священника до прихожей. Возвращаясь, она услышала вскрик умирающей и поспешила в спальню…

Мадам Гравье и сиделка уже стояли на коленях и читали «De profundis». Этьеннет опустилась около них и на этот раз плакала от всей души.

Она оставалась в таком положении, пока мадам Гравье не сказала ей на ухо:

– Вам надо прилечь, милая моя, иначе и вы заболеете.

Она машинально повиновалась.

Проснувшись, девушка с удивлением увидала, что было уже светло. В окна с поднятыми шторами врывалось чудесное весеннее утро. Матильда с закрытыми навек глазами казалась теперь такой же интересной, как в прежнее время, когда была здорова.

Около восьми часов утра, когда Этьеннет, по настоянию мадам Гравье, пила кофе на уголке обеденного стола, вошла служанка Урсула и доложила по секрету:

– Пришла та «мадемуазель». С нею мистер Поль.

Этим именем Урсула называла ту изящную таинственную посетительницу, которая уже два месяца имела частые свидания в комнате Сюзанны с одним изящным таинственным посетителем, которого она звала неопределенным именем «monsieur».

Этьеннет покраснела, услышав об этом любезном визите. Ей неловко было видеть теперь Мод. Она решила, что прежнего не допустит более. Со смертью матери в ней еще более утвердилась решимость жить честной и независимой; но, кроме того, в ней сильнее прежнего пробудилась теперь девическая стыдливость перед тем, на что она до сих пор смотрела как на неизбежное и с чем должна была покончить по причине траура.

– Что прикажите сказать? – спросила служанка.

– Скажите, что я сейчас выйду.

Она вышла к Мод и Тессье, которые нежно расцеловали ее. Из глаз Этьеннет снова полились слезы.

– Дорогая моя!

– Бедное дитя!

Они уселись, посадив Этьеннет между собой. Она отрывочными фразами отвечала на вопросы о событиях последней ночи.

– Что ты думаешь делать теперь? – спросила Мод.

Этьеннет сделала жест, выражавший безнадежность и неизвестность за свое будущее.

– Послушайте, милое мое дитя, – заговорил Поль. – Мы с Мод полагаем, что вы не можете оставаться в этом доме после смерти вашей матери; так вот что я предлагаю вам, по соглашению с ней и мадам Рувр… успокойтесь, – возразил он, отгадав по ее жесту, что она хочет отказаться. – Я не предлагаю вам никакой помощи, хотя вы знаете, я всегда к вашим услугам, как бы мог сделать это старший брат… Мадам Рувр намеревается провести месяц в Шамбле с Мод и Жакелин…

– Да, – прервала Мод, – ты, вероятно, догадываешься, что другого средства нет успокоить ревность знаешь кого. Да притом я ненавижу Париж… Хочешь ехать с нами? Приглашают тебя мама и я, значит, нет причин отказываться.

Этьеннет не тотчас отвечала. По логике, свойственной рассудительной и опытной девушке, она думала: «Конечно, Поль хочет жениться на мне… А Мод боится из-за Сюберсо оставаться в Париже. Эта комбинация устраивает всех. Пусть так; хорошо, что мне пришлось участвовать в их проектах». Она поцеловала Мод.

– Я согласна, дорогая моя, и благодарю тебя. А так как и Поль поцеловал ее, то она сразу почувствовала себя такой сильной, что подумала уже с большей против обыкновенного нежностью: «Он очень любит меня… Как все же хорошо быть любимой! Дорогой мой друг!»


Глава 7 | Полудевы | Глава 9