home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


От Клорати, из Ватуна, столицы Волиена, Джохору

Я сразу пошел повидать бедного Инсента. Не так просто было найти для него место, где он мог бы исцелиться должным образом. Ему требовалось главным образом отсутствие раздражающих факторов. Но не в нынешнем же Волиене, где даже самые уединенные сельские убежища в любую минуту могут завибрировать из-за грохота машин или радиопередач? Однако выход нашелся: один из наших друзей управляет гостиницей, расположенной в самом центре Ватуна. Да, именно в столице нашлось то, что я искал. У них там есть большая комната в центре здания, с хорошей изоляцией, и самое главное — без окон во внешний мир. Как вы помните, в Ватуне полным-полно парков и садов, хотя сейчас они, возможно, не в прежнем ухоженном состоянии, какое наблюдалось, когда Волиен был на вершине власти, а я хотел оградить Инсента прежде всего от изнуряющих мыслей, которые неизбежно вызывают природные процессы. Циклы рождений, роста, увядания, смерти, переход одних элементов в другие, зыбкость всех этих состояний — нет, это не для Инсента в нынешнем его состоянии. Ему противопоказана малейшая стимуляция любого вредного типа.

В письме, которое я отправил с Инсентом в гостиницу нашему другу, я просил его, конечно, избегать любого насилия, но добавил, что Инсент, вероятно, будет только очень рад оказаться в обстановке нестимулирующей и успокаивающей.

Так и оказалось. Оставив за спиной грохот и скрежет, крики, пение, визг на улицах Ватуна и беспокойные мысли, неизбежно вызываемые садами, я вошел в гостиницу — меня встретила полная тишина. Я подошел в высокой белой двери в конце коридора, застланного толстым ковром, открыл ее, и в белой комнате с высоким потолком обнаружил Инсента, он качался в глубоком кресле-качалке, уставившись на чистый потолок. В этой комнате — тихой гавани — не было ни одного предмета из природного материала: ни нитки натурального волокна в ковре или в покрывале на кровати, ни одного напоминания о животном мире в виде шкур или рогов, ни цветочка, ни листочка. Какой совершенный мир! Я сам очень нуждался в отдыхе после обретения внутреннего равновесия, которое, должен признаться, разладилось от созерцания философских мучений Ормарина, и я опустился в глубокое кресло с откидывающейся спинкой рядом с Инсентом, уставился вместе с ним на окружающую нас белизну и стал слушать вместе с ним — безмолвие.

— Никогда отсюда не уйду! — молвил Инсент. — Никогда! Я всю жизнь прожил бы среди этих белых стен, в покое, один, и никому не приносил бы вреда.

Отвечать я не счел нужным.

— Как вспомню обо всех ужасах, которые видел и в которых участвовал…

И его большие темные глаза наполнились слезами.

— Полно, Инсент. — И я вновь озвучил все положенные успокаивающие и необходимые сентенции, которые так недавно высказывал Ормарину.

— Теперь я узнал, на что я способен. Я решил, что подам заявление, пусть меня отправят домой. Но вначале мне надо сделать два дела. Первое — извиниться перед губернатором Грайсом.

— Угу.

— И второе — хочу найти Кролгула и… и…

— И что, Инсент?

— Я подумал — я бы хотел попробовать его перевоспитать.

— Ага.

Наступило долгое молчание.

— Ну, как ты знаешь, — начал я, — ты можешь делать все, что считаешь нужным. Таков закон. Свобода выбора. Если тебе кажется, что твое предназначение — реформировать Шаммат, не говоря уж о Путтиоре, тогда…

— Вот теперь вы надо мной смеетесь! Вы злой!

— Ну ладно, — сказал я, — возможно, еще слишком рано. С моей точки зрения, тебе следовало бы побыть тут еще немного и хорошенько отдохнуть. Я бы и сам не отказался. Но если хочешь уйти, то пожалуйста.

После чего я сам ушел, заметив с облегчением, что Инсент не сдвинулся с места. Если считается геройством сидеть, откинувшись в кресле и задрав ноги на уровень головы, тогда позу Инсента можно назвать таковой: руки он вызывающе скрестил на груди, подбородок задрал к потолку, ноги вытянул прямо.

Миновав шумный и оживленный вестибюль, — это торговые представители Сириуса, с виду очень довольные собой, отбывали на свою планету Мотц, — я оказался на улице и перешел на другую сторону, прямо в парк. Приветствовать меня подошли несколько свободно бродивших газелей. Между прочим, они родом с Шикасты, их когда-то украли сириане и подарили от лица своего государства. Газели лизали мои ладони и тыкались мордами в руки, и я понял, что моя эмоциональная система перегружена почти до предела: от вида растительной жизни на разных стадиях развития, от песен птиц. Короче говоря, произошло обычное нарушение моих стабилизирующих систем. Мне было так трудно сохранить душевное и эмоциональное равновесие, что я чуть ли не вернулся в отель и не присоединился к Инсенту.

О, обаяние природной жизни! Обманчивость инстинктов! Морока от всех этих импульсов и вибраций! Как я мечтаю вернуться на Канопус, с его… но хватит об этом. Прошу прощения за проявленную слабость.

Я был, конечно, уже на пути к Кролгулу и практически добрался до него первым, раньше, чем Инсент.

Шаммат основала на Волиене Школу Риторики. Эта школа устроена по типу очень результативной Школы Риторики, которая долго процветала на Шикаcте в ее последние дни под управлением Тафты, ее разместили там для того, чтобы ловить эманации от Религий и Политики. Но когда Тафта просчитался и стал поддерживать на Шаммат не те диктатуры, школу в Шикаcте забросили, и она стала бесполезной. Именно Кролгул изучал историю той школы, именно он подал заявление новым властям Шаммат, просил разрешения попытаться заставить работать такую же школу на Волиене. Ее открыли сразу после вашей поездки сюда, и она благоденствовала, улавливая эманации от волнений на Сириусе.

Не помню, упоминали ли вы о школе Тафты на Шикаcте. В ней было два главных отделения, одно было замаскировано под теологическую семинарию, другое — под Школу Политики. Здание первого отделения было фундаментальным, красивым, грандиозным, обеспечивало разного рода чувственные удовольствия; второе не было украшено, оно было чисто функционально. В первом учащиеся носили мантии и атрибуты очень богатые и разнообразные; во втором одежда была аскетически простой. Но разновидности речи, используемой в обоих, казалось бы, таких различных учебных заведениях, были почти идентичны; так что учащиеся могли, и это даже поощрялось, пересказывать религиозные тексты как политические и наоборот, ведь для этого процесса, как правило, требуется всего лишь заменить несколько слов по ходу декламации.

На Волиене оказалось невозможным в точности скопировать эту систему, потому что там «притязания на высшие интересы» всегда были идентичны политическим притязаниям. Но у них тут есть два главных отделения Риторики, и учебные здания этих отделений весьма различны: одно выдержано в строгом стиле, в другом все содействует получению чувственных ощущений самого разнообразного рода, начиная от выдумок с освещением и цветом до озеленения помещений и культурных впечатлений. Конечно, и звук задействован вовсю. Так что это отделение Риторики, которое они так вульгарно называют «ну то, со всеми их штучками», напоминает религиозную семинарию Шикасты; а скромное неукрашенное здание, с учащимися в простой одежде, напоминают другую школу с Шикасты, Школу Политики. Если вы помните, на Шикаcте политику самого примитивного сорта, желающему получить власть, достаточно было надеть простую одежду и заговорить на языке простых людей, чтобы произвести впечатление на «взбаламученные умы» своей «честностью и искренностью».

Но поскольку политика Волиена и раньше, и сейчас охватывает все аспекты жизни в страстном стремлении улучшить положение дел в стране, то она поистине «богата, как сама жизнь», — это я цитирую лозунг, намалеванный над входом в школу Кролгула. В прошлом Волиен несколько раз оказывался зависимой планетой: в его мыслях и убеждениях осталось многое от риторики рабов. Был он и независимой планетой, сохраняя минимальные контакты с соседями: язык гордой и самодостаточной изоляции еще в ходу, хотя самодостаточность стала делом отдаленного прошлого. Когда-то это была империя быстро растущая и жестокая: песни, стихи, возвышенные и яркие речи всякого рода, которые все еще в ходу, свидетельствуют о том этапе развития. Это сейчас империя находится на стадии упадка и недовольна настоящим: но в ее языке не отразились реалии ее нынешнего состояния. Скоро Волиен превратится в колонию Сириуса: ну, тогда ему не придется изобретать новых средств передачи мысли, достаточно будет лишь вспомнить банальности периода его рабства и дать им новую жизнь.

Но, описывая этот цикл, я замечаю за собой симптомы недуга Ормарина, так что мне лучше замолчать.

Я появился в школе в удачный момент: как раз шли экзамены. Я разыскал Кролгула: с какими-то молодыми-экзаменаторами он сидел за столом в дальнем конце большого зала, а учащиеся подходили один за другим и демонстрировали, на что способны.

Экзаменационный зал — простое квадратное помещение, выбеленное, лишенное каких-либо средств возбуждения эмоций — хоть формой, хоть цветом или запахом, хоть звуком любого вида. Чтобы проверить воздействие речи на объект, все другие стимулы исключены.

Я вошел через вестибюль, в котором толпились взволнованные экзаменующиеся: с Волиена, с Волиенадны, Волиендесты, а также с двух внешних планет — Мейкена и Словина. Среди них было двое наших агентов, а именно 23 и 73, но о них я уже докладывал. Поскольку оба были еще новичками в нашей службе, когда попали в плен на Шаммат, у них не нашлось времени целиком войти в курс нашей работы, так что для Шаммат эти агенты оказались бесполезны. Кролгул так ничего и не понял: ведь он так обхаживал этих двоих, и они были не меньшие энтузиасты, чем Инсент, а результатов никаких. Потому что, при том, что у них меньше внутренних противоречий, они производят впечатление более целенаправленных и стойких, вот он и ждал от ребят большего, чем от бедного Инсента… К счастью, Кролгул столь многого не понимает!

Я приветствовал наших двух (временно) потерянных агентов, и они тоже со мной смущенно поздоровались. Потому что в душе оба прекрасно знают, что они с Канопуса, и как-то ухитряются сделать вывод, что хоть и работают на Шаммат, но все еще остаются нашими сотрудниками. Другие агенты меня не узнали.

Когда я вошел, некая сдававшая экзамен девушка как раз его завалила. Кролгул с помощниками жестом велели отсоединить ее от прибора, и тут он увидел меня; спрыгнув с платформы, он ринулся мне навстречу.

Кролгул сиял. Он всегда рад меня видеть! Вы удивлены? Лично я был искренне удивлен и должен был немедленно обдумать этот его ход. Ну, во-первых, наше присутствие кажется ему гарантией значительности того, что делает он, то есть Шаммат. На планетах, где ее люди работали иногда тысячелетиями, — как им казалось, незаметно для нас, — их вообще-то серьезно удручало наше невнимание, так что вставал вопрос: стоят ли чего их усилия? Нет, мое появление в «Империи» Волиен для всех них было большим стимулом.

А во-вторых — они очень хорошо знали, насколько необъективна их информация, и понимали, что наши планы работы на любой планете основаны на разработках, намного превосходящих их информированность. Кролгул, который весьма умело добился подъема народных масс «по всему Волиену, чтобы обязательно все в один момент — и тогда больше нам ничего не надо будет делать» (это я цитирую его последнюю речь), в глубине души уверен, что мои намерения почти наверняка совсем другие, потому что мы что-то знаем.

Кролгул поспешил мне навстречу, протягивая руку, приветливо улыбаясь, при этом он сильно смахивал на обезьяну, но его радость была искренней.

Он опять был облачен в какую-то форменную одежду. Все эти его квазиуниформы не означают ничего конкретного, но большинство молодых людей по всей «Империи» Волиен изобретает для себя какие-то самопальные подобия униформы. Отчасти это объясняется тем, что все они недавно участвовали в каких-то колониальных войнах и колониальных мятежах, а в таких ситуациях все участники, как правило, носят какое-то обмундирование. Каждая армия, даже если это всего лишь партизанский отряд, пользуется своей форменной одеждой, распространяя единообразие на все, вплоть до последней застежки и пояса, и любое нарушение, даже небольшое, заслуживает кары, а то и смерти. В сущности, теперь войну они воспринимают исключительно через обмундирование. И отныне это распространяется на все аспекты их жизни. Например, известно точно, чем прикрыть нижние конечности: толстой, жесткой тканью, всегда одного цвета и очень облегающей, подчеркивающей ягодицы и гениталии. Ее носят не только в каждом уголке «Империи», но она распространена и на ближних к Сириусу планетах. Юноша или девушка, по каким-либо причинам не прибарахлившиеся этой одежонкой, сами будут считать себя отверженными, не говоря уж об их окружении.

В данном случае униформа Кролгула оригинальна тем, что нижняя ее часть представляет собой юбку, подобную той, какие носят неквалифицированные рабочие — обычно иностранцы — на Волиене. Они поднимают ее полу кверху и протягивают между ног, потом заправляют за пояс, но ноги жителей Шаммат слишком волосаты и узловаты, и их лучше не демонстрировать, так что у них юбка остается висеть. Она такая же многоцветная: дело в том, что на Шаммат любят насыщенные тона, но объясняют они это так — мол, «носить черный цвет, цвет рабочей одежды рабочих масс, было бы неправильно, это мешает опознать своих». Поверх алых, синих, зеленых, желтых легких хлопковых юбок надевают жесткие коричневые, сшитые на заказ туники, основное отличие которых в том, что они спереди сверху донизу, а сзади ниже пояса усеяны карманами на застежках. Создается впечатление, что у человека свободны обе руки, вероятно, чтобы держать в них какое-то оружие.

Кролгул был в голубой юбке, а карманы его туники оттопыривались от бумаг, письменных принадлежностей и разных электронных приборов.

— К вашим услугам! — Он затряс мою руку. — Приветствуем вас. Хотите послушать?

— Считаете, мне есть чему поучиться? — поддел я его.

— Кто знает? — с удовольствием парировал он. — Мы тешим себя надеждой, что… впрочем, сами поймете. — Знаком он вызвал следующего кандидата, но остался стоять рядом со мной, непроизвольно бросая на меня быстрые, чуть ли не просительные взгляды.

— Хотите спросить меня об Инсенте?

— Да, да. — Понятно было, что Кролгул умрет от любопытства, но он говорил нарочито небрежно.

— Бедняга отнюдь не вылечился, — признался я. Кролгул в душе возликовал. Просто удивительно, когда он предстает в своем собственном облике, не в каком-то из своих перевоплощений, он становится таким понятным, так легко читать его мысли. — И, по-моему, вылечится Инсент еще не скоро. Ему приходится прикладывать большие усилия, вы, конечно, это понимаете, когда пользуетесь им как рупором своих идей. — Теперь в его трепещущем взгляде выразились одновременно и сомнение, и торжество, даже как бы извинение и смущение: видимо, Кролгул не мог сообразить, знаем ли мы, насколько важен Инсент для них в битве между Канопусом и Шаммат, хотя с первого дня моего приезда об этом говорили все поступки: и мои, и агентов Шаммат. — Вы подвергаете беднягу риску, он может сильно заболеть. В настоящее время Инсент проходит лечение.

— Ну, он всего лишь один из ваших агентов, насколько нам известно. — Тон Кролгула был фальшиво грубовато-добродушным, неубедительным даже для него самого. Он достал свою трубку и начал ее раскуривать.

— Кролгул, — начал я, надеюсь, сдержанно и с «юмором», без которого тут и дня не продержишься, в этом месте, — вы доставляете нам чертову уйму хлопот. — Услышав эти слова, он посветлел лицом, опять польщенный, судорожно дергаясь и немного корчась от довольного смеха. — Но, видите ли, на самом деле вы пошли не по тому пути. — Я сказал это и тут же увидел, как Кролгул внезапно упал духом. Теперь передо мной был явно испуганный человек, который, абсолютно ничем внешне не похожий на обезьяну, тем не менее часто напоминал мне ее; теперь он превратился в поникшего, с отвислой челюстью, часто моргающего Кролгула, повелителя «Империи» Волиен по поручению Шаммат, и в глазах его была одна страстная мольба: «Скажи мне, скажи мне, скажи мне».

Но помощники уже подсоединили проводки к следующему экзаменующемуся, и Кролгулу надо было возвращаться на свое место на кафедру. Я отказался идти с ним, усевшись в одиночестве у стенки.

Экзаменовался молодой человек с Волиенадны, приземистый основательный парнишка с кожей серо-зеленого цвета, без малейшего признака нервозности. Он начал с того, что поднял руку — осторожно, чтобы не повредить проводки, подсоединенные к мониторам.

— Товарищи! Друзья! Я знаю, что могу назвать вас друзьями, потому что нас объединяют общие цели.

Парень не мог видеть графиков и распечаток, показывающих его эмоциональные реакции на свои же собственные слова, так что он никак не мог поддаться их воздействию, они демонстрировались на большом экране, подвешенном высоко за его спиной. Я и экзаменаторы с кафедры могли наблюдать за ним и в то же время отмечать точное состояние его эмоциональной системы.

Сразу стало понятно, что этот долго не продержится, несмотря на его кажущиеся уверенность и основательность: уже при слове «друзья» начал реагировать каждый орган его тела. И при словах «объединяют общие цели» его реакция почти достигла предела.

— …Вы не задаетесь вопросом: «Какие цели?», потому что уже знаете. Мы уже знаем…

Но молодой человек уже завалил экзамен. Слово «мы» он произнес с надрывом, и тут же раздался звуковой сигнал. Экзамен он не выдержал.

Его сменила крепкая красивая молодая женщина, из Волиендесты, уверенная в себе и спокойно улыбавшаяся всем нам.

Она поначалу ловко обошла это опасное и намеренно внесенное в текст слово «друзья»; она проскочила следующее опасное слово «мы», причем стрелка прибора ничуть не дрогнула. Но затем ее реакция начала нарастать.

— …Пусть мы не согласны с причинами, по которым должно произойти неизбежное, но мы должны согласиться с тем, как это следует лечить. Нас всех объединяет одна мысль: что дальше так продолжаться не может. Почему вокруг такое ужасное неравенство, поразительная несправедливость, потрясающая нищета и циничные богачи…

Тембр ее голоса сменился, теперь казалось, что у девушки застряли слезы в горле, и больше ей было не продержаться. Но она все же пыталась, хотя было ясно по выражению ее лица — по ее нетерпению и недовольству самой собой, — что она догадалась о своем поражении.

— …Почему мы сейчас так страдаем от неумелости и глупости бюрократии, стонущей под тяжестью собственной некомпетентности? Почему на одной улице мы видим лица молодежи, которая никогда не знала, что такое открыть свой конверт с зарплатой за свою честную работу…

Ее голос сорвался на слове «работа»; прозвучал звуковой сигнал. Девушка вышла, держась храбро, но на глазах ее сверкали слезы разочарования.

Следующей оказалась типичная уроженка Словина — хрупкая, бледная, таким всегда трудно убедить в своей силе солидных, бесстрастных грубоватых обитателей других планет. На самом деле они упрямы и терпеливы, и их нервная система гораздо менее подвержена вспышкам эмоций, чем у большинства других, так что те, кто близко с ними общался, их очень высоко ценят. Экзаменаторы ждали многого от этой с виду хрупкой революционерки: и на самом деле, она легко преодолела те контрольные слова, на которых сломались предыдущие соискатели.

— …за честную работу, а на другой улице нас тошнит от вида лиц молодежи, до предела разбалованной и бесполезной. Почему? Почему?

При этих подряд двух «почему» все ее графики поднялись вверх почти до опасного предела, но женщина сама вовремя опомнилась.

— Почему? Причину все мы знаем! Что же делать? И это мы тоже знаем. Да, знаем. Разве нет? Наше положение плохое. Оно ужасно. Но не безнадежно. Что же нам надо? Что нам необходимо? Жертва. — И тут ее график зашкалило вверх. Но таким неожиданным был внезапный подъем пера самописца, что экзаменаторы посовещались и посоветовали ей пойти отдохнуть, а затем вернуться и сделать еще одну попытку (как оказалось, на следующем заходе она легко добилась успеха).

После нее экзаменовался местный рабочий, с Волиена. Это не самая привлекательная порода людей: они тяжеловесны, неизящны, с тусклой кожей цвета оконной замазки. Но они славятся своей эмоциональной устойчивостью. Иглы чуть вздрагивали на словах «друг, работа, жертва», но выправились.

— Да. Нужна жертва. Ведь смотрите, что от нас требуется: не только затянуть потуже пояса, хотя нас просят и об этом; не только работать по восемнадцать, даже по двадцать четыре часа в сутки, от нас требуется, чтобы каждый из нас согласился подчинить свою отдельную жалкую личную волю и мысли единой великой Воле, великой цели, великому Решению… Мы должны согласиться раз и навсегда — нельзя допускать, чтобы все это безобразие продолжалось. Да, раз и навсегда, товарищи… братья… сестры… друзья… — Иглы взмыли вверх. Сам экзаменующийся поднял руку и попросил разрешения на вторую попытку. Ему разрешили. Следующим был еще один волиенец.

— С чего же нам начинать? С чего? Да с себя же! Как мы можем построить новый мир с прежней душой и прежней волей? Нам нужны новые, молодые сердца…

На слове «сердца» этот несчастный пропал. Но каждому, кто продержался так долго, был гарантирован второй шанс.

Следующие несколько человек отпали очень быстро, на первых же контрольных словах. И вот, наконец, один продержался до конца. Это был еще один представитель Словина — чистый до блеска, хрупкий, он казался таким уязвимым.

— Мы находимся в самой гуще грандиозных событий, в свете которых грядущие поколения прозревают свое будущее. Здесь, в объединенном грохоте времен, взывает к нам нынешняя судьба планет. Нам нужны чистые глаза и непоколебимая цель. Мы начнем и завершим свою работу под звуки рабочих гимнов и песен. Ваша работа теперь не рабский труд, но высокое служение отечеству всех достойных людей. Жертва! Объединенная воля! Только на этом пути мы найдем выход — к спасению, теплу, довольству. Жертва. И чистые сердца. Чистые руки. Любовь…

Первый из кандидатов, достигший полного успеха, он ушел, держась застенчиво и скромно, как положено себя вести тем, кто преуспел, и после его ухода экзаменаторы стали совещаться. Мне было понятно, что намечается перерыв, потому что Кролгул сидел, выпрямившись, грыз ногти и корчился на своем стуле, предоставляя помощникам обсуждать способности проэкзаменовавшихся, сам же грустно обдумывал мои слова. Он хотел вернуться ко мне, нажать, подтолкнуть меня, не отставать до тех пор, пока я не скажу ему того, что знаю. Пока он не узнает, какие планы у Канопуса, насколько осведомлен Канопус…

Но в этот момент произошло нечто неожиданное. В экзаменационный зал вошел — довольно спокойно, в неброском наряде, разновидности местного костюма административного служащего — Инсент. Он увидел, что я там сижу, и подал мне знак: мол, не волнуйтесь.

Но сам избегал моего взгляда. А вот это — плохой знак; его надо понимать так, что для Инсента ни одно мое слово теперь не будет иметь значения. Я устроился поудобнее, решив: пусть случится то, что должно…

Кролгул подскочил при виде Инсента, взбодрившись и преисполнившись энергии. Потом выкрикнул: «Инсент…», — но вспомнил о моем присутствии и искоса взглянул в мою сторону, как и молодой человек, избегая встречаться со мной взглядом.

С Кролгулом Инсент обошелся — тут подходит только одно слово — надменно. Инсент встал на место экзаменующегося и подал знак экзаменаторам, чтобы к нему подсоединили проводки.

— Я собираюсь пройти этот экзамен, — он спокойно, почти безучастно, сказал о том, что болен; потому что он, конечно, был болен, хотя этот факт не обязательно было сообщать экзаменаторам. Он еще был лишен эмоций; я сказал бы, опустошен, после предыдущего всплеска эмоций. Никто не вылечивается после Полного Погружения ни через несколько дней, ни даже через много дней. Его запас эмоций был низким; поэтому Инсент казался спокойным; поэтому он и производил впечатление мягкого и учтивого человека.

Он выпрямился на месте экзаменуемого и заговорщически улыбнулся мне:

— Я готов.

Откровенно говоря, все это было выглядело просто скверно.

— Товарищи. Друзья… — Кролгул, видно, рассчитывал, что Инсент запнется на этом самом первом ключевом слове, но случилось нечто более ужасное. На висящих за спиной Инсента мониторах мы все увидели, как иглы не то чтобы зарегистрировали ужасающие пики и всплески и высоту эмоций, наоборот, часто их просто было не видно — они рисовали свои графики на горизонтальной координате графика. Так низок был эмоциональный уровень Инсента, что вся его система перешла в режим обратного хода. При слове «друзья», которое он, конечно, произнес с должным интервалом после слова «товарищи», так что нервы экзаменаторов должны были завибрировать в ожидании, иссяк даже тот минимум эмоций, какой еще оставался в нем. Иглы прямо на наших глазах зашкалили ниже горизонтальной координаты графиков. Инсент говорил ровно, почти приветливо, хотя прекрасно знал все полагающиеся интонации и паузы. Он успешно преодолел то место в тексте, где говорится о вопиющем неравенстве и несправедливости, и так далее, хотя в нем буквально не осталось никакого запаса сил. Я видел, как экзаменаторы ерзали и перешептывались. Кролгул безумно перепугался, все время смотрел на меня: он никогда не видел ничего подобного и даже не знал, что в принципе может существовать такое состояние. Он боялся, что я собираюсь его наказать.

Уж кто-кто, а Кролгул, возможно, один из всех жителей нашей Галактики, никогда, вероятно, не сумеет понять, что такое свободная воля. По крайней мере, сейчас; да и долго еще не сможет.

Инсент все гудел:

— Жертва. Да, жертва… — И вдруг упал, натянув и оборвав проводки, ведущие к приборам.

Я подбежал к нему и привел его в чувство. Инсент не стал спрашивать, где он, это он понял сразу и поднялся, ослабевший, но в сознании.

Смущенно посмотрел на меня и попросил:

— Клорати, лучше бы вы отвели меня назад в гостиницу. Я свалял такого дурака.

А Кролгулу бросил:

— Ладно, с тобой я еще не покончил. Хотел доказать, что могу пройти твой тест, а потом разобраться с тобой, зная о своей неуязвимости для… — и заплакал мелкими бессильными горькими слезами, но эти слезы были вызваны его слабостью и опустошенностью.

Мы шли к двери, а Кролгул бегал вокруг нас, ахал и восклицал:

— Но… но… надеюсь, вы не считаете нас во всем виноватыми! Я ничего не знал о намерении Инсента, я снимаю с себя абсолютно всякую ответственность!

Инсент был слишком слаб, так что мы не могли сразу покинуть здание. Мы ненадолго присели в вестибюле и наблюдали, как учащиеся готовятся к экзамену по Риторике; они тренировались друг на друге, по очереди выступая в роли резонатора, и проверяли себя на тех местах в тексте, которые, из-за наличия контрольных слов и своей общей тональности, на экзамене окажутся более трудными, чем отступления.

— Что же тогда является нашей целью? Что? Да как минимум сияющее будущее для всех нас и наших детей! Что нам мешает построить этот рай на земле? Мы все знаем, что ничто не мешает! В нашей земле заключено богатство — минералы. Почвы наши плодородны. Наши моря и атмосфера планеты дают нам пищу. Сердца наши полны любви и желания жить счастливо в счастливом мире, где нет места печали! Что в нашем прошлом порождало горе, делало нас недобрыми? Да только отсутствие воли — взяться и устранить все это. А теперь все изменится, потому что у нас есть воля и есть средства. Вперед, и давайте возьмем в свои руки то, что наше по праву наследования, — счастье. Счастье и любовь.

Инсент слушал все это не просто равнодушно: я с радостью заметил на его лице откровенное презрение.

— Какая жуткая чушь, — бормотал он.

— Рад слышать это от тебя. Надеюсь, и дальше будешь думать так же.

— Ну, я бы выдержал этот тест, если бы не вырубился, верно?

— Да, но у Шаммат есть такие ключевые слова, которых они тут не употребляют.

— Есть и такие, да? Что это за слова? Нет, не говорите мне, а то я вдруг не устою. Я вправду чувствую себя совсем больным, Клорати. Голова кружится, мне надо прилечь.

Он улегся на скамью лицом вниз, руками прикрыл уши, а я продолжал наблюдать за оживленной сценкой. И представьте себе, Джохор, испытывал при этом смешанные чувства! До чего они все привлекательны, те, кого собрали со всей «Империи» Волиен. Прежде всего, их отбирали в основном за принадлежность к привилегированному сословию: у нищих бедняков редко хватает энергии и желания добиться положения облеченного властью. Этих выбрали за природные способности. И еще потому, что в них природные способности сочетаются с перспективой; множеством перспектив теперь, когда «Империя» распадается. Они молоды по большей части; получили образование, в том смысле, в каком это слово понимается в заштатных уголках Галактики; они полны жизни, полны решимости добиться успеха. Из всех кандидатов, которых я наблюдал, пока Инсент лежал и восстанавливал свое внутреннее и внешнее равновесие, мало кому удалось дойти до конца трудного отрывка, выбранного ими самими для экзамена. Еще меньше человек сдадут сам экзамен. Но все они вернутся в школу Кролгула и снова запишутся на учебные курсы: эти ребята верят в себя и в будущее, которое обещает им Кролгул.

Шаммат рыщет по «Волиенам» — воспользуемся этим местным разговорным выражением для обозначения планет, принадлежащих «Империи» Волиена, — и отслеживает каждое публичное собрание, выискивая людей с намеком на талант. Некоторые юнцы, возможно, выскочившие поораторствовать из искреннего сочувствия многим несчастным, из искренней мечты о сияющем будущем, вдруг обнаружат рядом какого-то типа, который их понимает и разделяет их самые затаенные мысли, мечты, надежды. «Какой же ты молодец, — красноречиво говорят сочувствующие глаза этого нового друга. — Твои прекрасные идеи делают тебе честь! Пожалуйста, продолжай…» И тогда этот избранный, теперь уже отобранный Шаммат, понимает, что его усилия поощряемы, его речам аплодируют, сверх всего каждым словом ему дают понять, что у него появились новые товарищи, друзья, понимающие то, чего не понимают другие; оказывается, его новый друг считает, что он сделан из более тонкого, более благородного, более храброго материала, чем большинство. Ох, как умно Шаммат умеет воспользоваться инстинктом развития лучшего, что заложено в каждом человеке, в каждом порождении Галактики! Но хотя щедрый на похвалы и одаренный воображением всепонимающий друг поддерживает этого неофита, но допускается и благоразумная, тщательно продуманная критика. «Это лучше бы сформулировать немного по-другому», — заметит, скажем, Кролгул, если этим другом окажется он, а часто именно он им и оказывается, потому что обладает сверхъестественной энергией. «Можно, я тебе предложу формулировку более выразительную…» И как счастлив будет этот обнадеженный, что ему встретился искренний друг, который может не только поддержать, но и научить. И вот уже заложены основы карьеры, у которой нет будущего при существующих порядках, этот рост относится только к области идей; честолюбцу, когда он видит хаос, безобразия, беспорядки эпохи распада, чудится за всем этим какое-то бесконечно благородное общество, с ним самим во главе. Но Шаммат никогда не говорит ни в одной из своих компетентных критических речей ничего вроде «Ты стремишься править своими товарищами». Только «Ты жаждешь служить народу». Имея Шаммат на своей стороне, эти молодые люди изучают науку карьерного роста с помощью Риторики, и когда их сочтут созревшими, им предложат курс обучения…

«У тебя это очень хорошо получается», — скажет Кролгул, проявляя себя скромным другом, единомышленником. Он говорит каждым взглядом, улыбкой, касанием руки: «Мы с тобой вместе против тех, других, кто не понимает», — методика эта типична для Шаммат. «Хотел бы ты стать еще лучше? Знаешь ли, мы можем тебя научить. Кто мы? Скажем так, друзья. Но тебе мешает один недостаток — не возражаешь, если я скажу, какой? Конечно, это здорово, на тебя просто приятно смотреть, как ты вдохновляешь аудиторию, как умеешь вести других за собой и сам увлекаешься, достигаешь таких высот страсти, что сам опьянен своими мечтами. Но если хочешь уметь сдерживаться, как настоящий профессионал, то этот этап тебе надо оставить позади!» И тут Шаммат подстилает подушку, чтобы смягчить удар, убаюкивает своим пониманием, какое разочарование испытал неофит. Потому что во всех «Волиенах» — на Волиене и в его колониях, — благодаря влиянию Волиена искренность чувств высоко ценится. Такая высокая оценка объясняется лицемерием Империи — ведущим качеством правящего класса этой правящей планеты. (Правда, с нашей точки зрения, правление было довольно коротким, но его вполне хватило, чтобы заразить целую группу планет этим недугом.) Лицемерная мысль выражается такими словами: «Мы, волиенцы, жертвуем собой, чтобы поделиться с вами, нашими детьми, бесконечными преимуществами нашего руководства вашим развитием». Этот лживый постулат порождает целый ряд чудовищно лживых чувств: высоко ценятся плач, переживания, демонстрирование своего плача и «переживаний». Их ценят даже те бунтующие мыслящие молодые люди, которые видят насквозь лицемерие «руководства» и желают только освободиться «навечно» от Волиена. Шаммат знает, как трудно человеку искреннему услышать, что он должен научиться отделять свое желание добиться совершенства мира от умения выражать это желание словами, подсказанными холодным и наблюдательным умом… Нет, ему трудно даже воспринять эту необходимость. «Нет, нет, — бормочет Кролгул, воплощенное сочувствие, — я не прошу тебя меньше сопереживать страданиям других. Как ты можешь подумать такое про меня, когда ты меня уже достаточно хорошо знаешь? Отбрось эту мысль! Никогда! Но чтобы твои речи звучали эффектно, чтобы содействовать прогрессу нашей Галактики, чтобы уметь выражать бесконечные и законные требования голодных, бедных, страждущих, несвободных, — ты должен научиться пользоваться словами, но не давать словам овладеть тобой».

Ну как же, сталкивался я уже (скривившись мысленно от отвращения) с этой карикатурой на Канопус, с этой неубедительной имитацией нас, — и весьма часто, потому что сам был свидетелем, как Шаммат это делает, хотя ее агенты и не подозревали о моем присутствии.

А ведь именно потому, что Шаммат умеет пользоваться словами, которые по звучанию похожи на наши, так много наших людей оказалось среди экзаменующихся в Школе Риторики Кролгула в тот день. Я их заметил. Я поговорил с двумя, кто меня знает, говорил на нашем спокойном языке, который мог им напомнить, который им напомнит, когда придет время, что они принадлежат не Шаммат, что их будущее не станет будущим тех, кто рвется к власти в Галактике.

Короче говоря, вот позиция Шаммат: пусть «сама жизнь» вынесет на поверхность свой человеческий материал, пусть «сама жизнь» его разработает при поддержке Шаммат, а затем, когда эти люди уже вполне привыкнут пользоваться Риторикой, позволяя себе словесные нападки и выслушивая такие же от других, тогда их возьмут в школу Кролгула, где обучат не поддаваться Риторике, чтобы они могли при управлении толпой пользоваться самыми страстными, резкими, эмоциональными формулировками, какие только возможны, но сами оставались для них неуязвимыми.

И никогда, ни в период подготовки «в самой жизни», ни в школе, не говорит Шаммат своим ученикам: «Мы научим вас пользоваться властью над другими, научим грубо манипулировать самыми низменными человеческими инстинктами».

Как легко неподготовленному, простодушному человеку сбиться с пути истинного: когда Инсент наконец заворочался, все еще лежа на скамье рядом со мной, он сказал:

— Клорати, я вот думаю, почему бы мне не записаться в школу Кролгула? Ему необязательно знать, что я не собираюсь на них работать, а хочу узнать только то, что мне понадобится.

— А что тебе понадобится?

— Стать неуязвимым для манипуляции словами. Что же еще?

— Ты что, действительно не понимаешь, какая разница между нашими методами, которыми мы стараемся тебя закалить против Риторики, и методами Шаммат?

Да, вот лежит тут наш Инсент, в унынии развалился, подложил руки под голову, ноги вытянул, черные глаза задумчивы, очень бледный. А тем временем молодой человек со Словина ораторствует:

— В чем, значит, состоит наша цель? В чем? Да всего лишь в том, чтобы…

— У них, похоже, обучение гораздо приятнее, чем у нас, — проворчал Инсент.

— Это ты точно заметил. Нашел нужное слово — приятное. Что может быть приятнее, чем власть или обещание получить власть? Когда мы тебе приукрашивали перспективы, а, Инсент?

Он горько усмехнулся:

— Нет, уж в этом-то вас не упрекнешь, Клорати. Но, возможно, я предпочту обучаться тому, что мне надо, в школе Кролгула. А не у вас! По крайней мере, у Кролгула мне не придется чувствовать себя презренным червем, когда ничем хорошим это оскорбление не компенсируется.

— Это верно, но ты станешь презренным червем, и это не будет тебе ничем компенсировано. Если ты прослушаешь курс обучения в школе Кролгула, Инсент, из тебя получится первоклассный мелкий тиран, я тебя уверяю, ты научишься стоять на любом пьедестале или кафедре, где угодно, вызывать слезы у толпы или подталкивать людей к убийству, управляя ими по своей воле, и не почувствуешь при этом ни тени угрызений совести или раскаяния. О, методы обучения Кролгула очень эффективны, и, конечно, в мои планы входило показать тебе его школу в действии, чтобы ты сам смог сделать кое-какие сравнения, но только когда ты внутренне настолько окрепнешь, что будешь в состоянии провести эти сравнения.

Инсент лежал и глядел на меня своими темными глазами, и пустота в них говорила, что его переутомление хоть и стало меньше, но все еще очень сильное.

— Здесь я встретил кое-кого из наших. Вон одна — как раз вещает сейчас. Я ее знаю, это агент 73.

— Да, но рано или поздно жизнь заставит этих людей задуматься, во что они превратились, и как ты думаешь, легко ли будет постепенно восстановить в них то, что они утратили? Инсент, ты в опасности. Может быть, даже в большей, чем любой из них. С твоим темпераментом, с твоими физическими наклонностями, с твоей способностью к самозащите…

— Спасибо, — сказал он театрально. — Надо же, как вы меня оснастили!

— Ну, и кто для тебя это выбирал, а, Инсент? Нет, не хочу я больше слушать жалобы на тему, что мол, по-твоему, свободная воля — это ошибка. В чем, по-твоему, разница между ими и нами? Это твой выбор.

В наступившем долгом молчании мы услышали, как какой-то юноша разливается соловьем: «Что нам мешает построить этот рай на земле? Мы все знаем, что ничто! В нашей земле заключено богатство — урожаи и минералы…»

— Прекрасно, — заявил наконец Инсент. — А вы тем временем пока будете лучше присматривать, верно?

Я отвел его назад, в гостиницу, и можете себе представить, с каким облегчением мы вступили в эту чудесную, прохладную, белую комнату, лишенную любых возбуждающих факторов.

Вот тут мы и отдохнули. Бок о бок в глубоких креслах с откидывающимися спинками. Я лежал на спине, он — на животе, уставившись на тусклую черноту пола через переплеты стула, и пришли в себя мы одновременно. Здесь было тихо, как в подземной пещере, так тихо, будто мы плыли в черном космическом пространстве между Галактиками. Узкая комната, высокий потолок которой доходил до самой крыши, и в куполе был источник неяркого света.

Вначале глаз различал только отблески кругов, треугольников, квадратов, ярко-белых на матово-белом фоне, и эти геометрические фигуры темнели, становились серыми, затем более тусклыми на белом фоне, который начинал мягко светиться. Изображения этого порядка оставались неизменными, так что взгляд мог переходить с одного на другое и при этом отдыхал, умиротворенный, успокоенный; но через какое-то время мозг начинал протестовать против монотонности, желать контраста, и как только понимаешь, что это отражает состояние твоего ума, — переход от острой необходимости к бесстрастному состоянию, — так взгляд снова приходит в движение, потому что там, вверху, в самой вершине тусклого свода, ему приходится охватывать уже не многогранники, а многоугольники. Они как будто неподвижно подвешены в воздухе, и непонятно, насколько они массивны и тяжелы, ты все еще считаешь, что твой взгляд притягивает шестиугольник или восьмиугольник. Но нет, они массивные, они плотные на едва отсвечивающем белом фоне. Сидишь в тишине и покое, нет никакого движения вообще, долгое время, очень долгое… А потом, когда беспокойный взгляд начинает требовать перемен, снова замечаешь смещение, четырехгранники превращаются в восьмигранники, а потом — блеск! — в те волшебные двадцатигранники, которые трансформируются в икосододекаэдры, и кажется, будто высоко над тобой в сужающейся полумгле твоего мозга крутятся сферы, заключающие в себе все светильники, трехмерные и двухмерные, так что двенадцатиугольники поддразнивают звездчатые многоугольники, а десятиугольник может переплавиться в двенадцатигранник, а тот вдруг растворится в пятигранник, который скромно выберет для себя форму куба. Хотя и это ненадолго…

Основательно восстановив силы, я предложил Инсенту перевернуться на спину и посмотреть вверх. Он так и сделал, но тут же застонал: «Снежинки!» — и снова шлепнулся на живот, лицом вниз.

Я продолжал развлекаться игрой математических символов и сменил автоматический механизм управления ручным, чтобы по своему желанию переходить от плоскостных изображений к многомерным и наоборот, потому что как только я решил, что нечего поддаваться очарованию танца многогранников, как тут же понял, что мог бы вечно созерцать потолок, который стал плоским и на нем выделились ярко освещенные узоры и лабиринты переплетающихся многогранников.

Пока я приходил в себя, Инсент тоже воскресал или хотя бы проявлял признаки готовности воскреснуть. И заявил:

— Я тут все думаю о губернаторе Грайсе.

— Вот этого не надо, — взмолился я. — Зачем тебе это? Ты, я вижу, совсем не имеешь представления о пределах своих возможностей, Инсент!

— Ой, разве? Именно в этом моя ошибка? — Его лицо просветлело от надежды узнать диагноз: поразительно, как этих детей Риторики можно утешить словом.

Я промолчал, и он расстроился:

— Ох, Клорати, страшно вспомнить, каким я был несправедливым! В конце концов, Грайс всего лишь выполнял свой долг. А я-то хотел покарать его как конкретного человека, личность.

— Инсент, — начал я, — ты бы лучше занимался порученным тебе заданием… Ты хотя бы его выполнил? Ты хотя бы его изучил? Ведь, судя по твоим речам, по поведению, не похоже, чтобы ты сделал хоть что-то! Если бы сделал, то знал бы, что когда простонародью предлагается отдельная личность, или группа, или несколько групп в качестве образца, их всегда сначала очерняют, осыпают клеветой, а уже потом делают ритуальной жертвой. В конце концов, пойми, это свидетельствует о приличиях людей, о зачатках справедливости, — то обстоятельство, что их — даже в состоянии сильного душевного волнения — трудно заставить убивать других людей, которые, по их мнению, всего лишь выполняют свой долг, пусть даже при этом заблуждаются. Нет, прежде чем их заставить, им еще надо разъяснить, что этот Грайс — Жадина, а вот Клорати — жесток, а этот Инсент…

— Как все это банально и скучно. — Он вдруг перевернулся на спину, прикрыл глаза ладонью, заслоняя их, но тем не менее не спуская взгляда со сложных сплетений узоров над нами.

— Ты хочешь сказать, что слова банальны, — возразил я, — ты слышал их тысячи раз в наших школах. Но они как будто не отразились на поведении, в частности, на твоем очень мало, значит, сама мысль не банальна. Когда вы, энтузиасты и революционеры, сможете устоять против Кролгула и не дадите превратить себя в самодовольную накипь лозунгами типа «Грайс — Жадина», только тогда и бросайтесь такими словами как банальный…

— Я хотел бы извиниться перед ним.

— Что тебе мешает?

— Почему вы возлагаете на нас такое ужасное бремя?

— А почему такое ужасное бремя возложено на всех нас?

— Да, на вас тоже. Я забыл.

— На всех нас.

— Но ведь оно слишком тяжелое. Мы не годимся. Я не гожусь. Ох, нет… — И он закрыл глаза, чтобы не видеть в прохладной тени над головой, как изображение восьмиугольной звезды сместилось из плоского в трехмерное и назад, темно-серые контуры и плоскости на светло-сером фоне потом перешли в легкие тонкие черные, как сажа, линии на фоне полумрака, казавшегося белым только из-за отсутствия поблизости более яркого белого для контраста. Белые узоры на белом фоне, белизна которого была лишена минимальной теплоты; мир строгих и симметричных форм жил в пространствах под потолком, который был сам по себе бесконечен и, казалось, растворялся в пустоте.

— Не беспокойся, мы годимся, — успокоил его я. — Каждый из нас прошел ровно через такие же ощущения.

— И вы?

— Конечно.

— И Джохор — и все?

Его скептицизм был отголоском моего. Потому что я, конечно, тоже с трудом могу представить себе, что вы, Джохор, когда-то могли быть слабым.

— А потом?

— Научишься, Инсент. А пока…

— А пока вы перестали надеяться на меня? — И его смешок меня успокоил, ибо прозвучал достаточно бодро.

— Да нет, у тебя все получится. А пока…

— Вы не хотите, чтобы я преследовал губернатора Грайса?

— Если ты должен это сделать, значит, именно это ты и должен сделать.

— Гм… Мне кажется из ваших слов, что я чего-то о нем не знаю. Чего же?

— Допустим, я тебе скажу, что кое-кто считает его агентом Сириуса, что ты ответишь на это?

Инсент искренне от души расхохотался: его смех был неподдельным, грубым, презрительным. Мой оптимизм возрос.

— Очевидно, надо это понимать так, что вы намерены его убрать, может, даже чужими руками, но прежде вам придется его очернить.

— Мыслишь логично, — отозвался я, — поздравляю.

— Ой, только не смейтесь надо мной. Мне в школе все время говорили, что нужно всякое суждение сначала превратить в свою противоположность, а только потом его отбрасывать… Ну и что, Грайс на самом деле агент Сириуса?

— Я сюда приехал, чтобы, кроме всего прочего, выяснить и этот вопрос. Вижу, вижу, как у тебя плечи сникли, — разочаровался. Но ты здесь — не единственная моя забота. И можешь мне поверить, временами одной возни с тобой мне более чем достаточно… Как думаешь, Инсент, ты сможешь тут какое-то время обойтись без меня, если я уеду, займусь расследованием? Джохор ждет моего рапорта. — Он следил за мной довольно спокойно, пока я собирался в дорогу.

— Хочешь, я оставлю потолок включенным?

— Да. Я как на него посмотрю — так вспоминаю Канопус.

— Понятно.

— И вы мне доверяете? Оставляете меня тут одного? Я ведь натворил столько глупостей!

— У меня нет выбора, Инсент, — ответил я.


Клорати Джохору, с Волиендесты | Сентиментальные агенты в Империи Волиен | Клорати, из Ватуна, Джохору